Хроноскоп
– Лев Маркович…
– Против. Мы – учёные, а не мстители. Мы открыли физический закон. Наша задача – понять его, описать, передать миру. Не – использовать для слежки за чиновниками.
– Мы не можем передать миру, – сказал Максим. – Вы сами запретили. Публикация – невозможна. Мы – нелегалы. Наше открытие – наше единственное оружие.
– Оружие – именно то слово, которого я боюсь.
– Лев Маркович. Мы уже проголосовали. В прошлый раз. Использование за пределами науки – одобрено. Сейчас – детали.
Штерн посмотрел на Артёма. Взгляд – не обвиняющий. Вопрошающий. «Ты – с ним?»
Артём сделал вдох. Длинный. Как перед прыжком.
– Я предлагаю условие, – сказал он. – Не «против» и не «за». Условие. Мы действуем – но с ограничениями. Каждая цель – обсуждается всей группой. Единогласно. Если хоть один человек – против – операция не проводится.
– Это парализует процесс, – сказал Максим.
– Это защитит процесс. От нас самих.
– Артём, в разведке нет единогласия. В разведке есть командир и приказ.
– Мы – не разведка. Мы – пять человек в подвале с чайником и деревянным медведем. Единогласие – или ничего.
Максим помолчал. Артём видел: он считает. Не цифры – людей. Штерн – против всего. Артём – за, но с условиями. Ирина – за, но молча. Дина – за, но отстранённо. Четверо из пяти – за детали. Единогласие – тормоз. Но тормоз – управляемый. Лучше, чем отказ.
– Принято, – сказал Максим. – Единогласие.
Штерн откинулся на стуле. Пластиковый стул скрипнул – протестующе, но не сломался. Как сам Штерн.
– Единогласие, – повторил профессор. – Это значит, что я имею право вето.
– Имеете, – подтвердил Артём.
– Тогда – моё условие. Никакого насилия. Никаких угроз. Никакого шантажа. Мы – фонарь. Если фонарь превращается в факел, а факел – в пожар – я ухожу. И это – не блеф.
– Это не блеф, – подтвердил Артём.
– Хорошо. Тогда – за. С вето. С условиями. С тошнотой, но – за.
Голосование.
Штерн – за (с вето).
Артём – за (с единогласием).
Максим – за.
Ирина – за.
Дина – за.
Единогласно.
Группа «Ноль» – официально – родилась.
Артём подумал: мы только что создали организацию, не имеющую аналогов в истории. Не спецслужба – нет государства. Не ОПГ – нет криминала. Не НКО – нет устава. Пять человек, один Хроноскоп и абсолютная информационная власть.
Звучало как начало плохого анекдота.
Или – как начало катастрофы.
Время покажет. В буквальном смысле.
Первую неделю после голосования Максим называл «фазой развёртывания», что звучало военно и солидно, а на практике означало: Дина не спала, Ирина паяла, Максим организовывал, Штерн ворчал, а Артём – разрывался между всеми, как диспетчер аэропорта в грозу.
Дина создала систему. Нейросеть – новая, третьего поколения, обученная не только на квантовых данных, но и на терабайтах открытых видеозаписей: камеры наблюдения, новостные сюжеты, фильмы, YouTube. Цель – повысить качество синтезированного изображения до уровня, при котором оно будет неотличимо от реальной видеозаписи. Не подделка – реконструкция. Но для внешнего наблюдателя – разница неуловима.
– Экспертиза не найдёт признаков монтажа, – сказала Дина. – Потому что это не монтаж. Это – восстановление реальности из физических данных. Как рентгеновский снимок: он не «снимает» кость – он восстанавливает её изображение из рассеяния фотонов. Мы делаем то же самое – только из квантовых флуктуаций вакуума.
– А если кто-то проверит на deepfake? – спросил Артём.
– Deepfake – это нейросеть, генерирующая лицо поверх другого лица. Оставляет следы: артефакты на границе лица, несовпадение текстур, аномалии в спектре. Наше изображение – не deepfake. Оно генерируется из реальных физических данных. Спектр – естественный. Артефактов – нет. Потому что это – реальность. Просто – восстановленная.
– То есть – неопровержимое доказательство?
– Неопровержимое – громкое слово. Но – очень убедительное. Суд не примет, потому что мы не объясним происхождение. Но общественное мнение – примет.
Ирина собрала шесть портативных излучателей – миниатюрных, размером с пачку сигарет, с аккумулятором на 96 часов. Максим, делая ещё один визит в Москву, разместил их: два – в районе Охотного Ряда, один – в Москва-Сити, один – на Рублёвке (как именно он проник в охраняемый посёлок – «не спрашивай, Артём»), один – в камере хранения Курского вокзала (запасной), один – в здании суда на Богородском Валу.
Шесть точек. Шесть окон в прошлое и будущее. Радиус каждого – тридцать-сорок метров. Не много, но – начало.
И – «Око Немезиды». Анонимный Telegram-канал. Зарегистрирован через цепочку VPN, TOR и подставных сим-карт (Максим купил двадцать штук на рынке в Туле – «Тула – город оружейников, тут и сим-карты – как патроны»). Аватар – глаз, стилизованный, чёрно-белый. Описание: «Мы видим всё. Мы покажем всё»
– Пафосно, – сказал Артём.
– Пафос – двигатель подписок, – ответил Максим.
Канал был пуст. Ноль подписчиков. Ноль публикаций.
Пока.
Первую цель предложил – неожиданно – Штерн.
Профессор пришёл на утреннее совещание с газетой – бумажной, «Российская газета», купленной в деревенском магазине (Штерн читал бумажные газеты, как другие люди читают утренние молитвы: ритуально, ежедневно, с выражением мрачного смирения).
– Страница четыре, – сказал он, кладя газету на складной стол. – Внизу. Заметка.
Артём прочитал. Заметка – маленькая, в три абзаца: «Суд оправдал бизнесмена Кречетова, обвиняемого в мошенничестве с долевым строительством. Судья Пермяков вынес вердикт „за недостаточностью улик". Четыре тысячи семей, вложивших средства в жилой комплекс „Новые горизонты", остаются без квартир и денег»
– Четыре тысячи семей, – сказал Штерн. – Дети, старики, ипотечники. Деньги – украдены. Застройщик – оправдан. Судья…
Он не закончил. Но Артём понял.
– Вы хотите, чтобы мы проверили судью?
– Я хочу, чтобы мы узнали правду. Если судья – честен и вердикт – справедлив, мы не трогаем. Если судья – куплен… – Штерн замолчал. Потом добавил, тихо, с усилием, как человек, произносящий слова, которые ему физически больно произносить: – Если куплен – публикуем.
Артём посмотрел на профессора. Штерн – который был «против». Который говорил «мы – учёные, не мстители». Который требовал вето. Сейчас – предлагал первую операцию. Сам.
– Лев Маркович…
– Не надо, Артём. Я знаю, что вы думаете. Да, я непоследователен. Да, я противоречу себе. Но четыре тысячи семей – это не абстракция. Это – люди. Я сам жил в коммуналке. Я знаю, что значит не иметь крыши. – Он помолчал. – И я устал быть правильным.
Голосование – единогласно.
Операция «Судья» – так её назвал Максим, не без удовольствия – началась с разведки.
Излучатель рядом со зданием суда на Богородском Валу – уже на месте (установлен неделю назад). Дина навела Хроноскоп на прошлое – на день оглашения приговора, две недели назад. Качество – хорошее: излучатель был в тридцати метрах от зала заседаний, на пределе радиуса, но нейросеть справлялась.
На экране – кабинет судьи Пермякова. Маленький, казённый, с портретом президента на стене и шкафом, набитым томами дел. Судья – за столом: мужчина пятидесяти с лишним, полный, с лицом, которое в другом контексте можно было бы назвать добродушным, но в контексте четырёх тысяч обманутых семей выглядело – иначе.
Дина перемотала. Нашла момент – за три часа до оглашения приговора. Кабинет. Пермяков – один. Стук в дверь. Входит – мужчина в костюме, тридцати лет, с портфелем. Адвокат? Помощник?
Максим увеличил изображение. Лицо вошедшего – незнакомое. Но Дина запустила распознавание: нейросеть сравнила лицо с открытыми базами (социальные сети, адвокатские реестры, корпоративные сайты).
Результат: Вадим Лескин, адвокат, партнёр юридической фирмы «Лескин и партнёры». Представитель защиты Кречетова.
На экране: Лескин входит, закрывает дверь. Здоровается с Пермяковым. Разговор – тихий, но Хроноскоп улавливает:
– Всё в силе?
– Всё в силе.
Лескин открывает портфель. Достаёт конверт. Не большой – обычный, белый. Кладёт на стол.
Пермяков – берёт. Не открывает. Кладёт в ящик стола. Запирает.
– Сумма полная?
– Как договаривались.
– Хорошо. Приговор – в два.
Лескин кивает. Уходит.
Пермяков – один. Открывает ящик. Достаёт конверт. Заглядывает внутрь. Артём видит: деньги. Пачка. Крупные купюры.
Судья Пермяков пересчитывает деньги. Сто тысяч? Двести? Не разобрать – руки закрывают. Но – пересчитывает. Тщательно. Профессионально. С выражением человека, для которого это – рутина.
Потом – убирает конверт во внутренний карман пиджака. Встаёт. Поправляет мантию. И идёт выносить приговор четырём тысячам семей.
Тишина в подвале.
– Куплен, – сказал Штерн. Голос – ровный. Глаза – нет.
Артём смотрел на замершее изображение – судья, пересчитывающий деньги – и думал: вот оно. Первый раз. Первая цель. Первый человек, чью тайну мы увидели. Не фотон с вертикальной поляризацией – человек. С лицом, именем, жизнью. С женой, вероятно. С детьми. С ипотекой, отпуском, любимым сериалом.
И – с конвертом в кармане.
Артём чувствовал – одновременно – отвращение и торжество. Отвращение – к Пермякову. Торжество – к себе, к группе, к Хроноскопу. «Мы видим. Мы знаем. Мы – можем» Опьяняющее чувство. Опасное. То самое, о котором предупреждал Штерн.
– Публикуем, – сказал Максим.
Голосование. Единогласно. Даже Штерн – за.
Дина обработала запись. Нейросеть – третьего поколения – синтезировала видео: две минуты сорок секунд, 1080p, стабильное изображение, чистый звук. Конверт, деньги, «сумма полная», «приговор в два». Лица – чёткие, узнаваемые. Пермяков. Лескин. Кабинет суда с портретом президента на стене.
Максим загрузил видео в «Око Немезиды». Добавил текст – короткий, фактологический, без эмоций:
«Судья Пермяков Н.А., Замоскворецкий районный суд. 12 октября 2024 года, за три часа до вынесения оправдательного приговора по делу застройщика Кречетова, получил денежное вознаграждение от адвоката подсудимого Лескина В.Г. Видеозапись прилагается. 4000 семей лишились квартир. Судья – получил конверт»
И – ссылка на паблик «Обманутые дольщики „Новые горизонты"», где четыре тысячи семей вот уже год пытались привлечь внимание к своей проблеме. Безуспешно.
Публикация – в 10:00 утра, вторник.
К полудню – 12 000 подписчиков.
К вечеру – 87 000.
К утру среды – 214 000. И – звонок от РИА Новости в пресс-службу суда с просьбой прокомментировать видео.
Пермяков не комментировал. Лескин – не комментировал. Квалификационная коллегия судей Москвы – «проводит проверку».
Через три дня – Следственный комитет возбудил уголовное дело. Через пять – Пермяков задержан. Через неделю – адвокат Лескин объявлен в розыск (бежал; Максим через Хроноскоп нашёл его в Минске, информацию передал анонимно).
«Око Немезиды» – на первых полосах. Кто стоит за каналом? Спецслужбы? Хакеры? Инопланетяне? Журналист Елена Прокофьева из «Новой газеты» написала статью: «Всевидящее око: новый Робин Гуд или спецоперация?»
Артём читал статью на телефоне – в подвале, сидя на полу (стулья были заняты оборудованием), прислонившись спиной к стене. Рядом – кружка «I LOVE QUANTUM ENTANGLEMENT» с холодным кофе. Над головой – бетонный потолок. За потолком – земля. За землёй – Россия, в которой четыре тысячи семей впервые за год получили надежду.
Он чувствовал… что? Гордость? Стыд? Страх? Всё сразу – перемешанное, взболтанное, неразделимое. Как квантовая суперпозиция: все состояния одновременно, и только наблюдение выбирает одно.
Он выбрал – гордость. На секунду. На одну секунду.
Потом – страх.
Потому что 214 000 подписчиков – это не только 214 000 союзников. Это – 214 000 пар глаз, смотрящих на «Око Немезиды». И среди этих глаз – неизбежно – глаза тех, кто будет искать. Кто найдёт. Кто придёт.
Максим, как будто услышав его мысли (или – прочитав их на лице; Максим умел читать лица, как Дина – код), подошёл и сел рядом.
– Ты думаешь о последствиях, – сказал он. Не спросил – констатировал.
– Думаю.
– Правильно думаешь. Теперь – у нас есть враги.
– Пермяков – не враг. Пермяков – мелочь. Но те, кто стоит за Кречетовым…
– Я проверю, – сказал Максим. – Через Хроноскоп. Завтра.
Он встал. Ушёл. Артём остался на полу, с кружкой, с телефоном, с 214 000 подписчиков и одним вопросом, который не давал покоя:
Что если Штерн прав? Что если фонарь – уже стал факелом?
И что если факел – уже стал пожаром?
В квартире на Варшавке Лев Маркович Штерн сидел за столом, перед тетрадью 1989 года, и писал. Не формулы – уравнения. Новые. Те, которых не было в оригинальной теории. Те, которые он начал выводить неделю назад – после голосования, после «Ока Немезиды», после того, как мир, в котором он жил тридцать пять лет, начал трескаться, как лёд весной.
Уравнения описывали нечто, о чём он боялся думать. Нечто, что, если окажется верным, изменит всё. Не «всё» в смысле «многое» – «всё» в смысле «всё».
Множественность миров. Ветвление реальности. Квантовая суперпозиция – не метафора, не математическая абстракция, а буквальная, физическая, неотвратимая реальность.
Или – нет?
Штерн писал. Формулы ложились на бумагу – аккуратные, мелкие, безупречные. Часы на стене тикали. Зелёный абажур горел.
И за книжным шкафом – между Ландау и Дираком – тихо гудел излучатель, через который двое его учеников, в двухстах километрах от него, смотрели в его будущее.
В будущее, где тетрадь лежит на полу.
Раскрытая.
На последней странице – одна строка:
«Множественность – ложь. Ветка одна. Прости»
Штерн ещё не дописал уравнения. Ещё не пришёл к выводу. Ещё не знал – ложь или правда, одна ветка или тысяча.
Но тетрадь – уже знала.
Тетрадь – всегда знала.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ВЛАСТЬ
Глава 8. Первая кровь
Успех – как наркотик: первая доза – бесплатно, вторая – за деньги, третья – за всё, что у тебя есть. Артём знал это теоретически. Теперь – узнал практически.
«Око Немезиды» набрало четыреста тысяч подписчиков за две недели после публикации «дела Пермякова». Четыреста тысяч – число, которое раньше Артём ассоциировал с населением среднего российского города. Теперь – с количеством людей, ждущих от пяти физиков в подвале новой порции правды. Или того, что они называли правдой.
Максим ликовал. Не открыто – он вообще редко проявлял эмоции публично, – но Артём видел: походка стала пружинистее, голос – увереннее, взгляд – острее. Максим Горелов, кандидат физико-математических наук, бывший постдок МИФИ, бывший боксёр, нынешний – кто? Руководитель операций? Директор справедливости? Главный редактор невозможного? – Максим Горелов чувствовал себя на своём месте. Впервые в жизни, подозревал Артём. Не в лаборатории, не на ринге, не в аудитории – а здесь, в подвале, перед экраном Хроноскопа, с Telegram-каналом на 400 000 подписчиков и списком целей в блокноте.
Списком, который рос.
– Операция «Трафик», – объявил Максим на утреннем совещании. Складной стол, чай, садовые стулья, деревянный медведь, привычный уже бетон. – Я разместил излучатель на территории промзоны на юге Москвы – рядом со складским комплексом на Варшавском шоссе. Навёл Хроноскоп на прошлое, четверо суток назад. Вот что мы имеем.
Экран: ночь, складское помещение – огромное, бетонное, с рядами металлических стеллажей. Тусклый свет ламп. Два грузовика – фургоны с надписью «Транспортная компания „Меридиан"». Люди – шестеро, в рабочей одежде, разгружают коробки. Коробки – картонные, одинаковые, без маркировки.
Один из рабочих вскрывает коробку – ножом, быстро, привычно. Внутри – пакеты. Белые. Плотно запечатанные. Рабочий берёт пакет, вскрывает, проверяет содержимое – порошок, белый, мелкозернистый. Пробует языком. Кивает.
– Героин, – сказал Максим. – Судя по объёму – около трёхсот килограммов. Перевалочный пункт. Приходит из Средней Азии, распределяется по Москве и области.
– Откуда ты знаешь, что это героин? – спросил Артём.
– Я не знаю. Я предполагаю. Белый порошок в безымянных коробках, разгружаемый ночью на складе без вывесок, – вряд ли это мука для пирожков.
– Мы не можем опубликовать это в «Оке», – сказала Ирина. – Это не коррупция. Это – наркотрафик. Другой уровень. Другие люди. Опаснее.
– Не опубликуем, – согласился Максим. – Анонимный звонок. ФСКН. Адрес, время следующей поставки – мы знаем, потому что видели через Хроноскоп: послезавтра, три часа ночи, те же фургоны.
– Мы – группа учёных в подвале. Не информаторы наркоконтроля.
– Мы – группа учёных в подвале, которая видит, как триста килограммов героина разгружают в промзоне. Мы можем – промолчать. Можем – позвонить. Третьего не дано.
Голосование. Единогласно – даже Штерн, который сказал только: «Звоните. Но не от моего имени»
Максим позвонил – с одноразового телефона, голос изменён через программу. Адрес. Время. Подробности. Оператор ФСКН записал, задал уточняющие вопросы. Максим ответил – коротко, без деталей о методе получения информации. «Анонимный источник»
Через два дня: спецоперация. Силовики – штурм. 312 килограммов героина изъято. 12 человек задержано. Новости – на всех каналах. Артём смотрел репортаж НТВ на телефоне и чувствовал… что? Гордость? Да. Тревогу? Тоже да. И – странное, незнакомое ощущение, которому он не мог подобрать название. Как будто – стоишь на краю обрыва и смотришь вниз, и бездна красивая, и воздух свежий, и высота – пьянит. И ты знаешь, что стоять здесь нельзя. И знаешь, что не уйдёшь.
Третья операция – через неделю. И четвёртая – через две. И пятая.
Группа «Ноль» вошла в ритм – тот самый, который Максим описывал в «Доктрине» как «операционный цикл»: разведка (поиск цели через Хроноскоп), подготовка (размещение излучателей, сбор данных), обработка (нейросеть Дины синтезирует видео), публикация (Telegram-канал или анонимный звонок).
Цели – по нарастающей:
Операция «Мост»: Чиновник Росавтодора, подписавший акт приёмки моста в Саратовской области, построенного с нарушениями. Хроноскоп зафиксировал его встречу с подрядчиком – конверт, деньги, «подпиши, и забудем». Мост – аварийный; через три месяца, по расчётам экспертов, рухнет под нагрузкой. Публикация в «Оке Немезиды». Мост закрыт на ремонт. Чиновник – уволен.
Операция «Директор»: Директор детского дома в Подмосковье. Хроноскоп показал: воровство из фонда детского питания. Систематическое. Годами. Дети получали просроченные продукты, разницу – директор клал в карман. Публикация. 190 000 репостов. Директор – арестован.
Операция «Депутат»: Депутат Мосгордумы, получающий откаты от компании, выигрывающей тендеры на уборку города. Хроноскоп зафиксировал серию встреч – три за месяц, каждая – с конвертом. Публикация. Депутат – «сложил полномочия по собственному желанию».
С каждой операцией Артём чувствовал одно и то же: резкий, болезненный разряд между «правильно» и «страшно». Правильно – потому что дети в детском доме ели нормальную еду. Страшно – потому что с каждым разоблачением «Око Немезиды» становилось заметнее, и заметнее становились те, кто за ним стоял.
«Око Немезиды»: 600 000 подписчиков. Потом – 800 000. Потом – миллион. Журналисты, блогеры, политики – все обсуждали: кто? Хакеры? ФСБ? Оппозиция? ЦРУ?
Елена Прокофьева из «Новой газеты» написала вторую статью: «Око Немезиды: десять разоблачений за месяц. Кто видит всё?» Статья – аналитическая, осторожная, с деталями, которые заставили Артёма поёжиться. Прокофьева заметила закономерность: все «видеозаписи» канала – сняты с фиксированных точек, в радиусе не более тридцати-сорока метров от некоего центра. Как будто камера – не на человеке, а стационарная. Маленькая, невидимая, но – стационарная.
– Она умна, – сказал Штерн, прочитав статью. – Опасно умна.
– Она – потенциальный союзник, – сказал Максим. – Мы можем использовать её для публикаций. Наш канал – анонимный. Её газета – легитимная. Если данные будут публиковаться одновременно – в «Оке» и в «Новой» – эффект удвоится.
– Вы хотите привлечь журналиста? – Штерн побледнел. – Ещё одного человека?
– Не привлечь. Использовать. Она не будет знать, кто мы. Анонимная передача данных. Как – любой другой источник.
– А если она начнёт копать? Она уже заметила радиус. Ещё немного – и поймёт, что это – не камера.
– Она не поймёт. Она – журналист, не физик. Она ищет людей, а не устройства.
– Именно люди – наше слабое звено, Максим.
Артём слушал этот спор и думал: они оба правы. Штерн – потому что каждый новый человек – риск. Максим – потому что без медийного рычага «Око Немезиды» останется Telegram-каналом, а Telegram-каналы живут ровно до тех пор, пока их не заблокируют.
– Голосуем, – сказал Артём.
Штерн – против. Артём – за (с оговорками). Максим – за. Ирина – за. Дина – воздержалась.
Четыре к одному. Прошло.
Штерн молча встал и ушёл к себе. Брезентовая «дверь» закачалась за его спиной – тяжело, укоризненно, как будто тоже была против.
Максим вышел на Елену Прокофьеву анонимно – через зашифрованный мессенджер, с одноразового аккаунта. Разговор был коротким:
«Я – представитель группы, которая ведёт канал „Око Немезиды". Мы хотим сотрудничать. Эксклюзивные материалы – вам первой. Условие: не пытайтесь нас найти»
Прокофьева – профессионал. Не стала спрашивать «кто вы» (бесполезно). Спросила «что вы можете предложить» (полезно).
Максим отправил ей превью следующей операции – ещё не опубликованной. Прокофьева изучила. Перезвонила через час.
«Работаем»
Артём не знал, правильно ли это. Он вообще перестал знать, что правильно, – и это было, пожалуй, самым тревожным из всего, что с ним происходило. Раньше – в прошлой жизни, в жизни физика с зарплатой восемьдесят тысяч и котом, – у него была система координат. Наука. Истина. Повторяемость эксперимента. Сейчас – система координат вращалась, как волчок, и «правильно» менялось каждый день. Правильно – разоблачить коррумпированного судью. Правильно – спасти детей в детском доме. Правильно – но: за счёт чего? За счёт слежки? За счёт вторжения в чужую жизнь? За счёт нарушения – чего именно? Закона? Этики? Здравого смысла?
Штерн сказал бы: за счёт души. Но Штерн молчал. С каждым днём – всё больше.
Между операциями – жизнь. Та самая, обычная, человеческая, от которой нельзя спрятаться ни в каком подвале.
Ирина звонила детям каждый вечер. Даша – двенадцать лет – начала задавать вопросы: «Мам, ты где? Почему не дома? Когда вернёшься?» Ирина отвечала: «Командировка. Скоро. Потерпи, зайка» Голос – ровный, тёплый, материнский. Лицо – каменное. Артём однажды видел, как она вешала трубку и стояла три секунды неподвижно, глядя в стену, – а потом шла паять очередной модуль, как будто ничего не произошло.
Трёх секунд было достаточно. В эти три секунды Ирина Лазарева – инженер, вдова, мать – позволяла себе быть тем, чем была: женщиной, разлучённой с детьми. Потом – снова заклёпывала. Снова – сталь. Снова – работа.
Артём видел это и думал о Кате. О разводе. О том, как Катя однажды сказала: «Артём, ты не плохой отец. Ты – отсутствующий. Ты всегда – в другом месте. В лаборатории, в формулах, в своих фотонах. А Алиса – здесь. И я – здесь. И нам нужен кто-то, кто тоже – здесь»
Он не возразил тогда. Потому что она была права. Он – отсутствующий. Всегда. И сейчас – отсутствующий ещё больше. Вместо лаборатории – подвал. Вместо фотонов – Хроноскоп. Вместо «я задержусь на работе» – «я в бегах от спецслужб и наблюдаю за коррупционерами из-под земли». Прогресс.
Он позвонил Алисе. Суббота – их день. Зоопарк – невозможен. Вместо зоопарка – телефон.