Считалка
— Давно, — сказал он.
— Ага, — сказал Роман.
Надежда стояла у поленницы и держалась за неё обеими руками. Она не кричала. Она сказала «Серёж» два раза, обычным голосом, каким зовут со двора в дом.
Потом она села в снег, и Роман поднял её и увёл в избу.
Пятков остался во дворе один.
Он стоял и смотрел на дровяник, потому что смотреть больше было некуда. Дрова у Мокшина были сложены хорошо, в две поленницы, берёза с осиной вперемешку, и верхний ряд был закрыт от снега кусками рубероида, прижатыми кирпичами. Такие поленницы кладут не потому, что аккуратные, а потому, что так дольше стоит.
В избе хлопнула дверь. Через минуту по улице пошли женщины — сначала две, потом ещё три, — и вошли в калитку не здороваясь, как входят на работу.
Пятков вернулся в баню, потому что надо было закрыть дверь.
Он посветил фонарём. В предбаннике под лавкой стояли три пустые бутылки и одна початая, накрытая крышкой от банки. На гвозде висело полотенце, жёсткое, промёрзшее. На полу лежал резиновый коврик. На лавке — сложенное бельё и шапка сверху.
В парилке на каменке стоял таз. На полке лежали два веника, распаренных вчера и с тех пор задубевших. Окошко было размером в две ладони и заросло инеем изнутри. Бак с водой у каменки прихватило по краям, и лёд стоял кольцом в палец толщиной: значит, печь остыла давно, и не час назад, и не три.
Дверцу топки Пятков открыл и посветил внутрь.
Топили основательно. Зола лежала ровным слоем, углей не было, дальняя стенка топки прогорела добела — так бывает, когда протапливают в два захода и второй заход кладут полный. Человек топил как следует и никуда не спешил.
Труба шла от каменки вверх и уходила в потолок через разделку. На трубе, на высоте груди, стояла задвижка — чугунная рамка и стальная пластина с деревянной ручкой на болте.
Пластина была задвинута до упора.
Пятков посветил на неё, ничего не тронул и вышел.
К десяти во дворе стояло человек двадцать.
Они приходили не толпой, а по одному и по двое, вставали у забора, здоровались вполголоса и не проходили дальше калитки. Кто-то принёс одеяло. Одеяло положили и постояли над ним. Мужики курили в кулак и смотрели в сторону.
Говорили тихо и все про одно.
— Дед Сазонов так же. В восемьдесят девятом.
— Сазонов пьяный был.
— И этот не трезвый.
— Много ли надо. Он же не почувствует ничего. Заснул и заснул.
— У нас на Кузаранде в позапрошлом мужик с мальчонкой. Тоже баня.
— Угорают каждую зиму, — сказал старик в шапке с завязанными ушами. — Как топят, так и угорают.
Никто не спорил. Это была известная вещь, и от того, что она известная, стоять во дворе было не легче, а немного проще.
Вера Максимовна подошла к калитке в половине одиннадцатого. Она постояла минуты две, не заходя, посмотрела на одеяло и пошла дальше, в сторону котельной, и никто с ней не заговорил и она ни с кем.
Витя пришёл из гаража в рабочем, в мазуте по локоть. Ему было семнадцать, он второй год работал на лесопункте, и он был на голову выше отца. Он подошёл, посмотрел, потом отошёл к лесовозу, открыл дверцу и сел в кабину. Дверцу он не закрыл. Так он и сидел, боком, свесив одну ногу на подножку, и никто его не трогал.
Сурин пришёл в начале одиннадцатого, в дублёнке поверх свитера и в шапке-формовке, и с ним сразу стало понятно, кто здесь распоряжается.
— Угорел, — сказал он, не заходя во двор дальше калитки. — Вот и всё.
— Заслонку рано задвинул, — сказал кто-то из мужиков. — Он всегда рано задвигал. Ему всё жар жалко было.
— Он тридцать лет её задвигал, — сказала женщина в пуховом платке.
— Тридцать лет задвигал, а один раз не так задвинул. — Сурин повернулся к ней. — Ты вот тоже тридцать лет через дорогу ходишь.
Женщина замолчала.
Сурин распорядился быстро и правильно, и это было единственное, что он сделал хорошо за то утро.
В район надо было звонить. Держать во дворе было нельзя. ФАП стоял запертый вторую неделю, потому что фельдшера не было — фельдшер утонула в приямке насосной за четыре дня до того, как Пятков приехал в Шалгу, и нового не прислали и не пришлют, — а при ФАПе была холодная пристройка, где когда-то держали баллоны. Туда и решили, до района.
— Кто на крышу? — спросил Сурин.
— Я схожу, — сказал Пятков.
Связь в Шалге ловилась в одном месте — на крыше котельной, у самой трубы, если встать с восточной стороны и поднять руку. Пятков поднялся по скобам, снял рукавицу, подышал на телефон и держал его под курткой, пока не набралась одна палка.
Он дозвонился с четвёртого раза. Первые три раза набор срывался на втором гудке.
Женский голос в райотделе спросил фамилию — сначала его, потом покойного, — потом адрес, потом переспросил адрес и попросил сказать по буквам. Потом спросил, есть ли признаки насильственной смерти.
— Не знаю, — сказал Пятков.
— То есть?
— Я механик. Я не знаю, какие они бывают.
Голос помолчал и сказал, что участковый выедет.
— Когда?
— Как получится. Дорога у вас.
Пятков посмотрел вниз. Сверху посёлок был короткий: две улицы, площадь, школа, магазин, и за всем этим — комбинат, который был больше посёлка. Из трубы под ногами шёл дым, прямой и белый.
Он слез и пошёл в котельную, потому что была его смена.
Роман уже стоял у котла. Он бросил четыре совка, закрыл дверцу, потянул поддувало и посмотрел на манометр.
— Три и восемь, — сказал он.
— Мало.
— Сейчас подниму.
Они работали час молча. Пятков вычистил второй колосник, вынес шлак и вернулся. Спать хотелось так, что в глазах стояла рябь, и он знал по опыту, что через это надо просто пройти и не садиться.
— Ты вчера должен был к нему пойти, — сказал Роман.
— Должен был.
— Ну вот.
Больше про это в тот день они не говорили.
В половине двенадцатого в котельную зашёл Сурин. Он не снял дублёнку, постоял у щита, посмотрел на манометр, как смотрят люди, которые когда-то это понимали, и сказал:
— Второй котёл.
— Я стенку разметил, — сказал Пятков. — Мне нужен лист, четвёрка, и электроды.
— Лист есть на складе. Электроды посмотрю.
— И ещё сутки на воду.
— К двадцатому, — сказал Сурин.
Он сказал это ровно так же, как говорил в первый вечер, и вышел.
К двенадцати Мокшина перенесли. Носилок в посёлке не было; сняли с петель дверь от старого сарая, положили на неё и накрыли одеялом, и понесли вчетвером — Пятков, Роман и двое с лесопункта. Пятков нёс левый передний угол. Идти было двести метров по накатанному, и на повороте у трансформаторной один из задних оскользнулся, дверь пошла вбок, и её удержали. Никто ничего не сказал. Дальше шли медленнее.
Женщины стояли вдоль улицы. Не все выходили — некоторые смотрели из окон, протаяв пятак в наледи ладонью.
В пристройке при ФАПе стояли пустые стеллажи и три кислородных баллона у стены. Окна были целы, но рамы промёрзли насквозь, и температура внутри держалась уличная. Сурин отпер дверь ключом из котельной и запер её потом сам.
— Приедет — вскроем, — сказал он. — Ключ у меня.
— Ключ на доске висит, — сказал Пятков.
Сурин посмотрел на него.
— Ключ у меня, — повторил он и положил ключ в карман дублёнки.
В одиннадцатом часу рассвело. Это здесь называлось «рассвело»: небо на юге стало серым, потом чуть желтее серого, и в этом свете стало видно, что снег во дворе у Мокшиных истоптан от калитки до бани и обратно и что топтали его с утра человек тридцать.
Пятков лёг в общежитии в третьем часу и проспал до половины восьмого вечера. Ему ничего не снилось. Он проснулся оттого, что в комнате стало холодно: батарея была чуть тёплая, и он полежал минуту, считая, сколько это в градусах на подаче, потом оделся и пошёл в котельную. На подаче было семьдесят четыре. Он поднял до восьмидесяти двух и остался до одиннадцати.
Лесовоз так и стоял у забора, носом к воротам.
Снег на кабине не тронули. Витя вылез из неё в первом часу, закрыл дверцу и ушёл, и с тех пор к машине никто не подходил.
Глава 9
Глава 9. Тряпка
Сергей Коновалов
Он проснулся в шесть и лежал минут двадцать, думая про задвижку.
Это была не мысль, а помеха. Так бывает, когда в машине стучит и ты не можешь понять где: ты уже занят другим, а оно стучит. Пятков лежал, смотрел в потолок общежития, где на побелке проступало ржавое пятно от старой протечки, и всё возвращался к одному: человек, который тридцать лет топит свою баню, знает про угар больше, чем знает про угар кто угодно другой.
В семь он был в котельной. Роман сдавал ему смену и стоял у щита в ватнике.
— Четыре и две, — сказал Роман. — Ночью падало до трёх и шести, я подкидывал.
— Уголь как?
— Мелкий пошёл. Просевается.
— Понял.
Роман ушёл. Пятков отработал два часа, вычистил зольник, вынес шлак на отвал двумя тачками и снял с бункера сетку, потому что мелкий уголь её забивал и просыпался мимо. Мелкий уголь — это всегда чей-то недосмотр в райцентре, и жаловаться было некому.
В половине десятого пришёл подменный, дед Абрамов, семидесяти двух лет, глухой на левое ухо и надёжный, как гиря. Он сел на табурет у щита, поставил рядом термос и сказал, что посидит.
— Я на сорок минут, — сказал Пятков.
— Сиди хоть на два часа. Я тут двадцать лет сидел.
Пятков взял фонарь и пошёл к Мокшиным.
В избе было полно народу. У них так делается: женщины приходят и остаются, и всё время что-то режут, моют и переставляют, и от этого в доме стоит работа, а не тишина. Надежда сидела у стола в чёрном платке, повязанном не по-траурному, а как повязывают на голову, чтоб не мешало. Перед ней стояла чашка, и чашка была полная.
— Надежда, — сказал Пятков от порога. — Я в баню схожу. Печку посмотреть.
Женщины замолчали и посмотрели на него все сразу.
— Смотрите, — сказала Надежда.
— Мыть там пока не надо. Я вас прошу.
— Никто туда не пойдёт, — сказала одна из женщин. — Что там мыть.
Витя стоял у печки, боком, и грыз ноготь. Он был в той же рабочей куртке.
— Пойдёшь? — спросил Пятков. — Посветишь.
— Не надо там ничего, — сказал Витя.
Он сказал это быстро, потом отвернулся и стал смотреть в окно, и больше не сказал ничего.
В бане было пусто и светло от снега, и лампочку в предбаннике Пятков включать не стал: она всё равно горела вполнакала. Он работал фонарём.
Сначала он посмотрел полотенце. Оно висело на том же гвозде, вафельное, серое, промёрзшее до фанерной жёсткости. Он развернул его, посветил вдоль и осмотрел обе стороны. Полотенце было в разводах, какие бывают от воды, и сажи на нём не было нигде.
Потом он прошёл в парилку.
Прихватка Мокшина висела у каменки на гвозде — кусок кошмы, сложенный вдвое и прошитый по краю суровой ниткой. Кошма была чёрная от старости и продавленная: в ней стоял отпечаток руки, не отдельного раза, а всех разов сразу, как продавливается сиденье. Пятков подержал её на свету. Кошма — это валяная шерсть. У неё нет ни нитей, ни переплетения. Она может испачкать и может стереть, но узора она не оставляет, потому что узора у неё нет.
Он повесил прихватку обратно и посветил на задвижку.
Задвижка стояла в трубе на высоте груди: чугунная рамка, вмазанная в кладку, и в рамке стальная пластина миллиметра в три, размером с тетрадь. С краю у пластины была ручка — деревянный кругляш на болте, обгорелый с одного бока.
На трубе и на пластине лежал налёт. Не жирная сажа, а сухая, серо-чёрная, бархатная, какая садится в остывшей печи за сутки-двое.
Пятков посветил не в лоб, а сбоку, почти вдоль пластины, как светят на шлифованную поверхность, когда ищут задир.
В косом свете стало видно.
На пластине, ближе к верхнему краю, было место, натёртое до металла. Оно было размером в половину ладони и неправильной формы, и оно было не свежее: так натирается железо за много лет в одной и той же точке, и никак иначе так не натирается. Задвижка сидела в рамке туго. Чтобы дожать её до упора, за деревянный кругляш тянуть было неудобно — кругляш был с краю и уходил в сторону, — и удобно было додавить ладонью, ткнув в щеку пластины. Мокшин додавливал ладонью. Тридцать лет.
Поверх натёртого места лежала свежая сажа.
И в свежей саже стоял отпечаток.
Он был прямоугольный, сантиметров восемь на десять, ровный по краю, и внутри у него была фактура: мелкое, частое, регулярное переплетение, две системы нитей крест-накрест, и через весь отпечаток, наискось, шла полоса без рисунка — там, где ткань была сложена и легла складкой.
Отпечатка ладони не было.
Пятков стоял и смотрел на это, наверное, минуту. Потом он снял рукавицу, положил ладонь на трубу рядом, там, где сажа лежала нетронутой, подержал и убрал.
На трубе остался след его ладони. На ладони осталась сажа.
Он посветил на трубу. След был как след: бугры под пальцами, пустое место посередине, где ладонь не прилегает, и по краям — линии, короткие чёрточки кожи, видные даже без всякого увеличения.
Он посветил на себя. Ладонь была чёрная в бороздках и серая на подушечках.
Так это и работает. Ладонь снимает налёт и оставляет свой рисунок, потому что кожа — не гладкая. Гладким бывает стекло. Тряпка тоже оставляет рисунок, только свой.
Пятков взялся за деревянный кругляш и потянул задвижку на себя.
Она пошла с сопротивлением, с сухим задиром, и последние три сантиметра шли особенно тяжело. Он довёл её обратно тем же кругляшом, дожал, посмотрел и увидел, что до упора она так и не встала: осталась щель в палец.
Он оставил её как была.
Поддувало было закрыто наглухо, до щелчка. Дверца топки — плотно. Это тоже было правильно и тоже ничего не доказывало: их закрывают всегда.
Пятков вышел в предбанник, сел на лавку и стал перебирать по порядку, как перебирают, когда ищут неисправность и не хотят себя обманывать.
Мокшин мог взять полотенце. Полотенце висит и оно чистое.
Мокшин мог взять что-то ещё — майку, тряпку из-под ног, тряпку с полки. Тогда эта тряпка лежала бы тут же, в саже, и найти её было бы нечего искать. Пятков посветил под лавку, за печку, на полок и за бак. В бане не было ни одной тряпки, кроме коврика на полу, коврик был резиновый, и следа он бы не оставил такого.
Мокшин мог взять свою кошму, а потом кто-то из женщин с утра вытер задвижку. С утра в баню никто не заходил, кроме Пяткова и Романа, и оба знали, что не заходили.
Оставалось, что он взял тряпку, которой в бане нет.
Это было не доказательство. Пятков это понимал ровно так же ясно, как понимал всё остальное. Это была вещь, которую надо сказать вслух человеку, чья работа — такие вещи выслушивать.
Кабинет у Сурина был на первом этаже пристройки, и в кабинете было жарко до испарины. Сурин сидел без свитера, в рубашке, и пил чай из стакана в подстаканнике. На столе лежала та же синька с обломанными углами.
— Садитесь, — сказал он. — Чаю?
— Спасибо, нет.
— Тогда говорите.
Пятков сказал плохо.
Он потом много раз это себе прокручивал и каждый раз понимал, что сказал плохо: он начал с сажи, а надо было начинать с прихватки; он сказал «переплетение», а надо было сказать «тряпка»; он сказал «натёртое место», и Сурин на этом месте отвернулся к окну, потому что «натёртое место» ни о чём не говорит человеку, который не видел.
— Короче, — сказал Сурин.
— Заслонку задвинули через тряпку. Не рукой.
Сурин поставил стакан.
— Ну через тряпку. И что?
— У него своя есть. Кошма, у печки на гвозде. Он ею тридцать лет брался.
— Взял полотенце.
— Полотенце чистое.
— Значит, другое взял. — Сурин пожал плечами. — Труселя взял. Веник взял. Что вы мне рассказываете, Алексей.
— Он бы взял свою. Она висит там, где он её вешал.
Сурин посмотрел на него внимательно и без всякой злости, и это было хуже злости.
— Слушайте, — сказал он. — Вам сколько? Двадцать пять. Вы у нас пятый день. Я вам сейчас скажу одну вещь, и вы её просто запомните, спорить не надо. Каждую зиму кто-нибудь угорает. Каждую. У нас, в Кузаранде, в Кяппесельге, в Медгоре в частном секторе. Позапрошлой зимой женщина с внуком. В девяносто девятом — двое в один месяц. Это не событие. Это февраль.
— Я понимаю.
— Ничего вы не понимаете. — Сурин отхлебнул. — Топят дровами. Дрова сырые. Заслонку задвигают рано, потому что жар жалко. И всё. Двести лет так.
Пятков молчал.
— У нас в январе, — сказал Сурин, — мужик руку в станок сунул на пилораме. Полруки. В декабре Лёха Косой замёрз в двухстах метрах от дома, сидя. Иринка вон в приямок ушла — сорок сантиметров воды, тридцать три года, двое детей в Петрозаводске. Вы про это слышали?
— Слышал.
— И тоже небось думали, как это так — сорок сантиметров.
— Нет, — сказал Пятков. — Не думал.
— Вот и не думайте.
— У вас котёл течёт, — сказал Сурин мягче. — У вас задняя стенка уходит, вы сами сказали, что на лето не дотянет. Вот ваше дело. К двадцатому чтоб оба.
— Приедет участковый — я ему скажу.
— И скажите. — Сурин посмотрел на него уже с интересом. — Обязательно скажите. Он вам в бумажку запишет, у него бумажки хорошие.
Он встал, дошёл до сейфа, достал оттуда пачку сухарей и положил на стол.
— Вы поешьте. У вас лицо серое. Вы двое суток на ногах и в баню за трупом лазаете, а вам ещё котёл варить.
Пятков вышел на крыльцо и стал застёгивать куртку.
Он застегнул её криво, снизу через одну, дошёл до горла и понял, что криво, и расстегнул всю и стал застёгивать заново. На крыльце было двадцать шесть, и стоять там было незачем.
Он простоял с полминуты.
Ему было не обидно за Мокшина. Ему было обидно за себя, и он это про себя знал, и от этого было ещё хуже.
Он привык, что его слово — последнее. Когда он говорил «стенка уходит», никто не спрашивал, откуда он взял; когда он говорил «на лето не будет», это становилось фактом, и дальше люди уже спорили не с ним, а с деньгами. Он говорил про железо, и его слушали, потому что железо потом делало ровно то, что он сказал.
Он сказал про тряпку, и ничего не произошло.
Он ещё постоял и придумал три фразы, с которых надо было начинать. Первая была короткая и хорошая. Вторая была лучше первой. Говорить их было некому.
Он пошёл в котельную.
Роман был там, хотя смена была не его. Он приходил в котельную и в свободные дни, потому что дома было теснее.
— Ну? — сказал он.
— Задвижку закрывали тряпкой.
Роман взял совок, открыл дверцу и бросил в топку три раза. В лицо ему пошло красное. Он закрыл дверцу, потянул поддувало и вытер лоб рукавом.
— Сурину ска
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: