20 свиданий с девушкой

До её съемной квартиры на окраине Бутово было сорок минут на метро. Сорок минут ада, учитывая состояние моего вестибулярного аппарата. Вагон покачивало, рекламные стикеры расплывались в ядовитые пятна. Напротив сидела женщина с огромной китайской хохлатой собакой. Собака посмотрела на меня своими белесыми, навыкате глазами, беззвучно открыла пасть и шумно выдохнула. Мне показалось, что я почувствовал запах тухлой рыбы. Я сглотнул сухую слюну и уставился на схему линий, пытаясь удержать внутри себя те немногие жидкости, которые остались в организме после утреннего марафона.

Бизнес-центр охранялся суровым мужчиной предпенсионного возраста. Я подошел к турникету, изобразив максимально уверенное лицо человека, имеющего право здесь находиться. — Вы к кому? — прохрипел охранник, даже не подняв глаз от кроссворда. — Я… я курьер. Доставка для Елизаветы Сомовой. Из типографии. Срочный заказ. — Фамилия? — Патрушев. То есть, не моя фамилия, а… вот. — Я протянул ему новенький, блестящий ламинированный пропуск. На фотографии Лиза выглядела идеально — строгий пучок, легкая полуулыбка сотрудника года. Мое сердце болезненно дернулось. Охранник покрутил карточку в руках, посветил фонариком, сравнил фото с моим лицом (сравнение вышло явно не в мою пользу) и нажал кнопку. Турникет щелкнул. — Через вертушку отдашь. И чтобы без интима, понял? У нас тут камеры везде.

Я кивнул и почти побежал к лифтам. Третий этаж. Офис закрыт, темно, гул вентиляции давит на перепонки. Вахтерша на входе сонно смотрела сериал в телефоне. Идеально. Я проскользнул мимо ресепшена, нашел дверь отдела логистики ключом, который одолжил у сменщика Сереги под честное слово («Серега, выручай, нужно документы забрать, бухгалтерия лютует»). Замок сухо щелкнул.

В кабинете пахло пылью, озоном от принтера и чужим кофе. Вот её стол. Идеальный порядок. Монитор выключен, клавиатура протерта специальной салфеткой, степлер стоит строго параллельно краю стола. Я выдвинул верхний ящик. Там лежала стопка аккуратно сложенных носовых платков, упаковка мятных леденцов «Холлс» и маленькая фарфоровая кошечка. Я взял кошечку. Она была теплой, будто хранила тепло её рук. Зачем ей столько бумажных платков? Неужели она часто плачет по ночам в офисе? От этой мысли стало одновременно сладко и невыносимо больно.

Пропуск лег на силиконовый коврик для мыши. Рядом я положил шоколадку «Аленка», купленную в автомате внизу. Это казалось правильным жестом. Детским, нелепым, но искренним. Извини за колесо. Извини за борщ. Ешь советскую классику.

Выходя из кабинета, я задел плечом стеллаж с архивными папками. Папки посыпались, одна ударила меня по голове. Из неё веером разлетелись пожелтевшие накладные десятилетней давности. Я чертыхнулся, начал судорожно собирать их обратно, сгибая пополам, нарушая всю систему хранения, и вдруг замер. Среди серых бумаг формата А4 лежал яркий рекламный флаер.

«Ресторан индийской кухни "Острый Перчик". Открытие! Все соусы недели бесплатно. Акция: съешь "Призрак Калькутты" — получи десерт в подарок».

На обратной стороне флаера, синей шариковой ручкой, было приписано знакомым мелким почерком: «Тоша, ты же любишь погорячее? Исправляемся. Жду в 19:00. Твоя Л.»

Мир качнулся сильнее, чем вагон метро. Кровь сначала отхлынула от головы, оставив звон в ушах, а потом ударила в лицо горячим паром. Сегодняшнее число. Семнадцать ноль-ноль. Сейчас восемнадцать сорок пять. Я посмотрел на часы. Она ждала меня всё это время. Пятница не была концом. Пятница была прелюдией. Колесо обозрения, рвота, байкер — всё это оказалось просто неудачным трейлером к главному фильму. Она сама нашла мой адрес через отдел кадров, сама приехала ко мне домой в субботу утром (консьержка подтвердила, что заходила девушка), оставила этот флаер в двери и ушла. А я спал, свернувшись калачиком, и думал, что умираю.

Значит, карри. Индийская кухня. Экзотика. Второй раунд. Она дает мне второй шанс. Романтическая комедия перешла в стадию гастрономического триллера.

Я выскочил из бизнес-центра, забыв попрощаться с охранником. Метро. Пересадка. Бутово. Пот стекал по спине холодными ручейками. Свитер колол шею. Я бежал. Бежал, игнорируя протесты желудка, который напомнил о себе резким спазмом где-то между станциями «Бульвар Дмитрия Донского» и «Улица Старокачаловская».

Такси искать было некогда. Я поймал попутку — раздолбанную шестерку с водителем-кавказцем, который курил в открытое окно какую-то дико пряную самокрутку. Запах гвоздики, табака и дешевого освежителя воздуха «Сосна» смешался с выхлопами. Меня замутило, но я вцепился в ручку двери ногтями, впиваясь в пластик до побеления костяшек, и приказал себе дышать ртом.

Ресторан «Острый Перчик» оказался полуподвальным помещением в торговом центре. Над входом мигала красная неоновая надпись, изображающая кривой стручок чили. Из-за тяжелой дубовой двери валил густой, сизый пар, пахнущий жженым маслом, жареным луком и концентрированной смертью. Внутри гремела музыка — что-то среднее между болливудским саундтреком и тяжелым трансом.

Я пробрался сквозь лабиринт пластиковых столиков, застеленных клеенками с восточным орнаментом. Зал был полон наполовину. Компании студентов громко смеялись, макая лепешки наан в общие блюда. Воздух можно было резать ножом и продавать как биологическую приправу.

Лиза сидела в дальнем углу, отгороженном от зала массивной искусственной пальмой в кадке. На ней было другое платье — изумрудное, струящееся, открывающее плечи. Волосы были уложены в высокую прическу, обнажая длинную, уязвимую шею. При свете свечей её глаза казались огромными и темными. Она улыбнулась, увидев меня, и эта улыбка была похожа на амнистию. — Ты пришел, — сказала она вместо приветствия. Голос ее потонул в реве колонок, но я прочитал по губам. — Прости… — начал я, тяжело дыша и плюхаясь на стул. — Пробки… метро… — Ничего, — она махнула рукой. — Главное, что живой. Я уж думала, ты обиделся на пятницу. — На пятницу невозможно обидеться, — честно ответил я. — Её можно только пережить заново в кошмарах. Она тихо засмеялась. Звук был чистым, хрустальным, абсолютно неуместным в этом царстве чеснока и перца. Подошел официант. Юноша неопределенной национальности с густыми усами и взглядом мученика. — Готовы заказывать? — спросил он, протирая меню грязноватой тряпкой. — Да, — Лиза уверенно взяла инициативу. — Нам порцию самос с бараниной. Две сырные лепешки. Манговое ласси. И… — она сделала драматическую паузу, глядя прямо мне в глаза. Взгляд был вызовом. Чистейшим, незамутненным женским вызовом. — Карри «Призрак Калькутты». Степень остроты — максимальная. Для самоубийц.

Официант кивнул с профессиональным уважением профессионала к психопату. — Соус дня прилагается бесплатно. Очень острый соус дня. — Мы знаем, — кивнула Лиза.

Когда он ушел, она наклонилась над столом через пламя свечи. Ее зрачки расширились. — Антон, я хочу извиниться. Пятница была ужасной. Этот парень на мотоцикле… он просто подвез меня до травмпункта. Я упала, когда выбегала из кабинки, подвернула ногу. Он оказался фельдшером-волонтером. Представляешь? Забрал мой телефон, который выпал, и довез до врачей. А потом уехал. Между нами ничего не было. Просто холодный компресс и эластичный бинт.

Фельдшер. Эластичный бинт. Холодный компресс. Вся моя внутренняя драма последних сорока восьми часов — ревность, отчаяние, образ бородатого самца, увозящего мою женщину в закат — схлопнулась в одну секунду, превратившись в дешевую мыльную оперу. Я почувствовал, как уши начинают гореть. — А почему ты сразу не позвонила? — просипел я. — Почему заставила меня думать… — Хотела проверить, — прошептала она, касаясь моей руки пальцами. Кожа у неё была прохладной. — Насколько сильно тебя зацепило колесо. Если бы ты просто ушел домой отмываться и забыл обо мне, я бы поняла. Но ты купил новый пропуск. И принес шоколадку. Ты безнадежен, Тоша. И этим мне нравишься.

Безнадежен. Лучший комплимент в моей жизни. Я готов был заказать десять таких карри. Прямо сейчас. Вместе с пальмой и гардеробом персонала.

Еда прибыла быстро. Сначала принесли напитки. Густой желтый ласси в металлических стаканах. Я сделал глоток. Сладкий, холодный манго немного успокоил пульсирующий нерв оголенного самолюбия. Затем появились закуски. Самосы — треугольные пирожки, истекающие оранжевым жиром. Лепешки, пузырящиеся сыром. Всё выглядело божественно. Мой желудок, переживший революцию, вел себя подозрительно тихо, гипнотизируемый ароматами специй.

И наконец, оно. Карри прибыло в чугунной мини-сковородке, стоящей на деревянной подставке. Оно бурлило. Буквально. Поверхность соуса медленно пузырилась, испуская легкий дымок ядовито-красного оттенка. Цвет был таким насыщенным, что казался ненатуральным. Как краска для граффити или кровь инопланетянина из фильма девяностых годов. В центре этого лавового озера плавал одинокий листик кинзы, выглядевший совершенно обреченным.

Рядом поставили маленькую пиалу с тем самым «соусом дня». Черная, тягучая субстанция, похожая на мазут. — Правила такие, — весело объявила Лиза, вооружаясь вилкой. — Кто ест основное блюдо, имеет право макать хлеб в бонусный соус. Начнем?

Она отрезала кусок лепешки, изящно обмакнула его в красное карри и отправила в рот. Я смотрел, как двигаются мышцы её горла, когда она проглатывает. Она закрыла глаза от удовольствия. — Божественно, — выдохнула она. — Остро, но вкус раскрывается постепенно. Попробуй.

Моя рука дрожала. Я понимал, что это западня. Тест. Рубикон. Если я откажусь, если попрошу официанта принести мне отварной рис без всего, рыцарь в ней умрет навсегда, уступив место разочарованной женщине. Рыцари не едят пюре. Рыцари едят огонь.

Я поддел вилкой кусочек баранины. Мясо было нежнейшим, оно таяло во рту. А потом началось. Сначала сработали рецепторы языка. Сладость томатов, землистость кориандра, цитрусовый удар имбиря. Приятно. Сложно. Интригующе. Я успел прожевать и даже подумать: «А что такого? Обычная индийская еда, зря боялся».

А затем открылся портал в ад. Где-то на задней стенке гортани. Это не было похоже на перечную остроту. Халапеньо, табаско, корейское кимчи — всё это детские игры в песочнице. «Призрак Калькутты» работал иначе. Специя не обжигала язык. Она вела себя как термоядерная реакция. Тепло возникло глубоко в пищеводе и начало распространяться волнами. Первая волна — приятное тепло камина. Вторая — жар сауны. Третья — температура доменной печи. Четвертая волна стерла слизистую оболочку.

Глаза начали слезиться непроизвольно. Нос заложило мгновенно, словно при сильнейшем гриппе. Капилляры в склерах лопнули. Я моргнул, и слезы брызнули на скатерть. — Ну как? — голос Лизы доносился будто сквозь слой ваты. Она с интересом наблюдала за мной, подперев щеку рукой. В её глазах плясали дьявольские искорки. — Хо-ршо, — выдавил я. Губы онемели. Челюсть отказывалась двигаться. Язык разбух и перестал помещаться во рту, став похожим на сырую говяжью печень.

Нужно было закрепить успех. Показать, что я справляюсь. Что я мужик. Тот самый мужик, которого не стошнило с высоты птичьего полета (хотя технически стошнило, но детали мы опустим). Я решил пойти ва-банк. Раз уж мясо зашло нормально, нужно приобщиться к высокой кухне. К тому самому «соусу дня».

Я взял чистую ложечку. Зачерпнул совсем чуть-чуть. Буквально на кончике. Черная жижа матово блеснула в свете лампы. Я отправил её в рот.

Вселенная взорвалась изнутри.

Нейронные связи в моем мозгу разомкнулись. Боль перестала быть болью в медицинском понимании. Это было чистое физическое страдание, дистиллированная агония. Казалось, кто-то плеснул мне в открытый череп расплавленный свинец, а затем прополоскал горло битым стеклом, вымоченным в аммиаке. Дыхание перехватило. Диафрагма судорожно сократилась, пытаясь исторгнуть яд, но спазм сковал легкие.

Я открыл рот, пытаясь вдохнуть, но издал только тихий, вибрирующий сип, похожий на звук спускающего воздушного шарика. Лицо приобрело цвет вареной свеклы, переходящий в синюшный фиолет. Мир сузился до одной точки — раскаленной иглы, вонзившейся прямо в центр мозга.

Инстинкт выживания победил воспитание. Я вскочил, опрокинув стул. Металлический лязг прозвучал пушечным выстрелом в горячем тумане заведения. Я бросился искать спасение.

Первым делом — вода. На нашем столе стоял графин. Я схватил его. Вода оказалась теплой, настоявшейся, с привкусом лимона и той самой металлической посуды. Я влил в себя половину залпом. Эффект был нулевым. Маслянистая структура капсаицина в черной жиже отказалась растворяться в воде. Более того, спирт, содержащийся в каких-то секретных ингредиентах соуса, вступил в реакцию, и пожар вспыхнул с новой силой, перекинувшись на уши. Они буквально загорелись огнем, я слышал собственный пульс в барабанных перепонках.

Лиза стояла рядом. Она больше не улыбалась. В её взгляде промелькнул испуг, смешанный с научным любопытством биолога, обнаружившего неизвестный науке вид таракана. — Антон? Ты в порядке? Господи, у тебя нос кровоточит.

Я дотронулся до верхней губы. Палец окрасился красным. Давление скакнуло так, что сосуды не выдержали. Графин пуст. Графин — это смерть. Нужно что-то жирное. Молочное. Сахар. Рис! Я обернулся. На соседнем столике, за которым сидела большая армянская семья, возвышалась огромная декоративная ваза с цветами. Белые лилии. Воды в вазе было налито почти доверху, вероятно, час назад. Цветы давно умерли, и вода приобрела желтоватый оттенок и легкий запах гниения.

Мне было плевать. Я схватил вазу обеими руками. Холодное стекло коснулось моих обожженных пальцев. Я поднес её ко рту и начал пить. Я пил воду из-под мертвых цветов. Я чувствовал на зубах песок со дна, ощущал скользкую слизь отвалившихся лепестков, но глота-а-а-л. Глота-а-а-л эту тепловую, затхлую жидкость, потому что она была мокрой. Горло на мгновение получило иллюзию облегчения. Армяне за столом смотрели на меня, открыв рты, забыв про свой шашлык.

Ваза опустела. Полегчало ровно на три секунды. Ад вернулся. Теперь он поселился еще и в желудке. Спазм скрутил кишки узлом. Острый перец встретился с остатками моего собственного внутреннего мира и начался химический холокост. Я понял, что если останусь здесь еще минуту, то либо потеряю сознание и рухну головой в тарелку с недоеденными самосами, либо меня разорвет избыточным давлением газов. Туалет. Нужен туалет. Там раковина. Там кран. Там бесконечный поток холодной хлорированной воды.

— Я… сейчас, — прохрипел я Лизе, толкая посетителей плечами. — Освежусь.

Коридор ведущий в уборочную зону раскачивался, как палуба корабля в девятибалльный шторм. Стены сужались. Зеленые обои с рисунком бамбука извивались, превращаясь в гигантских змей. Я ввалился в мужской туалет. Две кабинки. Обе заняты. Из-за дверей доносились характерные звуки жизнедеятельности других гостей «Острого Перчика». Судя по мощи звуков, они тоже сражались с местной кухней, но использовали стратегию отступления, а не нападения.

Перед глазами пошли красные круги. Колени подогнулись. Я упал на четвереньки перед унитазом в первой кабинке. К счастью, она была свободна. Дверь я закрыть уже не мог — пальцы не слушались, суставы горели. Язык во рту окончательно превратился в кусок сухой древесины. Гортань перестала функционировать. Я попытался позвать на помощь, но смог издать только слабый хрип.

Холод. Мне нужен был лед. Или жидкий азот. Я поднял голову. Бачок унитаза. Старый советский бачок с толстой цепочкой. Вода там всегда холодная. Всегда.

Разум отключился полностью. Остался только базовый алгоритм спасения примата от обезвоживания и термического шока. Я встал, шатаясь, нажал на пластиковую кнопку слива. Послышался гул наполняющегося бачка. Когда механизм щелкнул, я сунул голову прямо в открытую фаянсовую пасть.

Вода хлынула вниз. Первое ощущение — шок. Ледяной, ржавый, пахнущий медью и известковым налетом водопад обрушился на затылок, потек за шиворот свитера, залил глаза. Второе — экстаз. Химический ожог на языке взвыл от холода и на секунду притих. Я открыл рот, ловя струю подбородком. Я пил воду из бачка унитаза общественного туалета. Я фильтровал её зубами, чувствуя на эмали крупинки строительной пыли и бог знает чего еще, но это была чистая H2O. Она была жизнью.

Я пил, пока бачок не опустел наполовину. Стоял на коленях, задрав лицо к потолку, позволяя ржавой воде течь по шее, впитываясь в мамин свитер, охлаждая кипящую кровь.

Дверь в туалет открылась. Вошел какой-то парень. Он увидел картину: мужчина в хорошем свитере стоит на коленях перед унитазом, засунув голову внутрь сантехники, и жадно пьет из него воду. Парень икнул, перекрестился и пулей вылетел обратно, забыв смыть за собой.

Звук хлопнувшей двери вернул меня в реальность. Я вытащил голову. Мокрый, воняющий хлоркой и канализацией, с размазанной тушью вокруг глаз (слезы всё-таки прорвали оборону) и кровью под носом. Я посмотрел в зеркало над раковиной. Оттуда на меня глядел безумец. Утопленник. Призрак отца русской демократии.

Желудок снова настойчиво постучался снизу. Времени на рефлексию не было. Я кое-как поднялся, опираясь на ледяной кафель стены, и двинулся обратно в зал.

Картина, открывшаяся мне, стоила всех перенесенных мучений. Лиза сидела на том же месте. Перед ней стояла белая фарфоровая креманка. Внутри находилось нечто нежно-розовое, украшенное веточкой настоящей мяты и серебряными шариками пищевого золота. Фирменный десерт «Поцелуй Вишну». Малиновая панна-котта.

Она ела его маленькой серебряной ложечкой. Медленно. С расстановкой. Поддевала идеальный кусочек, позволяла ему зависнуть на кончике ложки, рассматривала на свет свечи и отправляла в рот. Закрывала глаза. Её лицо выражало абсолютное, неземное блаженство. Она находилась в нирване. Контраст между моим видом — мокрого, окровавленного бродяги с унитазной водой в волосах — и её образом утонченной аристократки, дегустирующей золото, был настолько чудовищным, что я рассмеялся. Смех перешел в кашель, кашель — в рвотные позывы, но я сдержался.

Она услышала меня. Открыла глаза. Взглянула на свои золотые швейцарские часы на тонком запястье. — Двадцать двадцать восемь, — констатировала она вслух. — Я успела. До десерта дожила. Правило акции соблюдено.

Она поманила меня пальцем. Я подошел, оставляя за собой мокрые следы. Сел на краешек стула. Свитер неприятно холодил спину. — Выпьешь воды? — участливо спросила она, кивая на мой пустой стакан. Я отрицательно мотнул головой. Любой контакт с жидкостью казался мне опасным. Вдруг в стакане окажется маринад от оливок? — Тебе плохо? — она отложила ложечку. Блаженство в её глазах сменилось тревогой. — Мне… концептуально, — просипел я. — Лиза, зачем? За что? Я же утопил твой пропуск. Я признал поражение. Я шел сдаваться.

Она вздохнула, встала и обошла стол. Встала за моей спиной. Я напрягся, ожидая удара тупым предметом по голове, чтобы прекратить эти муки. Вместо этого её прохладные ладони легли мне на плечи поверх мокрого свитера. — Тоша, — прошептала она мне на ухо. Голос был бархатным, обволакивающим. — Мужчины всегда пытаются что-то доказать. Особенно женщины. Им кажется, что если они поднимутся выше всех, перетерпят самую страшную качку, съедят самый острый перец и выпьют воду из любого сосуда, то женщина поймет: он альфа.

Её пальцы начали массировать мои трапеции. Каждое нажатие посылало волну боли и странного, мазохистского наслаждения. — Но правда в том, что доказывать ничего не нужно, — продолжала она. — Пятница показала мне главное. Ты сидел там. Весь в моем обеде. Пахнущий, несчастный, жалкий. И ты не убежал. Ты пошел пешком семь километров до дома. А сегодня ты приехал сюда. Хотя ненавидишь острое. Я знаю, ненавижу. Я видела, как ты в столовой заливаешь доширак йогуртом, потому что кетчуп слишком кислый. Ты съел «Призрака Калькутты» не ради вкуса. Ты съел его, чтобы показать мне, что тебе не страшно. Чтобы встать со мной вровень. Разве это не самое романтичное признание в любви, которое ты можешь предложить? Биологическое самоуничтожение ради эстетики момента.

Я молчал. По щеке текла слеза. То ли от массажа, то ли от остатков перца, разъедающих слезные каналы. — Кстати, — она обошла стол и села обратно, беря свою ложечку. — Байкер действительно существует. Его зовут Марат. Мы переписываемся. Он очень начитанный, представляешь? Рекомендует мне Камю. Но целоваться я буду с тобой. Если ты выживешь, конечно. У тебя сейчас такой вид, будто Камю переехал тебя катком.

Она вернулась к своему десерту. Отправила в рот очередную порцию розового крема. Облизнула губы. — Знаешь, в чем разница между тобой и Маратом? — спросила она, глядя куда-то сквозь меня. — Марат угостил бы меня этим карри и с удовольствием смотрел, как я плачу и дышу огнем. Ему нравится доминировать. А ты… ты полез в бачок унитаза. Ради капли воды. В этом гораздо больше мужества, Тоша. Гораздо больше человечности.

Она закончила десерт. Аккуратно промокнула губы салфеткой. Положила ложечку параллельно ножу. — Вызови мне такси, пожалуйста. И себе. Вам в разные стороны. Тебе нужно принять ванну из молока и лечь в гроб. Выглядишь неважно.

Она достала кошелек, положила на стол несколько крупных купюр, покрывающих счет и щедрые чаевые мертвенно-бледному официанту, который все это время делал вид, что нашего столика не существует. Лиза встала. Накинула легкий кардиган. Поправила волосы. — Позвони завтра, — сказала она буднично, словно мы сходили за хлебом. — После обеда. Утром ты будешь занят переговорами с белым другом.

Она ушла. Растворилась в кондиционированном воздухе ресторана, оставив после себя тонкий запах дорогих духов и полную разгромленную тишину.

Я остался сидеть. Один. Перед остывающей сковородкой с адским варевом, пустой вазой из-под лилий и лужицей воды, натекшей с моего свитера.

Мама связала этот свитер две зимы назад. Дорогой ирландской шерсти хватило бы на хороший костюм. Теперь шерсть впитала в себя комбинацию ароматов: ферментированная капуста Лизы, трупная вода из вазы, хлорка, ржавчина и экстракт трехсот отборных демонов штата Западная Бенгалия. Свитер можно было только сжечь. Вместе со мной.

Я достал телефон. Пальцы распухли и плохо попадали по сенсорным кнопкам. Гудение в ушах не проходило. Во рту стоял вкус крови, металла и поражения. Но я был жив. Я посмотрел на нетронутую креманку с золотой панна-коттой, которую официант оставил на столе. Самый дорогой десерт в меню. Бесплатный. За выполнение условий акции.

Я взял ложечку. Рука дрожала. Я зачерпнул немного розовой массы. Она была сладкой. Нежной. Совершенно безвкусной по сравнению с тем ядерным взрывом, который только что уничтожил мою нервную систему. Я проглотил её.

Сахар показался мне лучшим наркотиком на земле. Легкие углеводы ласково обняли мои изъязвленные внутренности. Жизнь начала возвращаться. Медленно, неохотно, скрипя суставами, но возвращаться.

Я вызвал два такси. Одно — для победителя смерти Лизы. Второе — для своего тела, которому требовалась срочная дезинфекция. Выходя из «Острого Перчика», я бросил последний взгляд на вывеску. Красная неоновая ящерица злорадно подмигнула мне, прежде чем погаснуть. Завтра ресторан закрывался на санитарный день. Кажется, кроме меня, воду из технических резервуаров сегодня решили попробовать еще человек пять, чьи стоны теперь доносились из мужского туалета победным хором.

Водитель моей машины, пожилой узбек, включил печку на максимум. Теплый воздух ударил в лицо. Я откинулся на подголовник и закрыл глаза. Телефон завибрировал. Сообщение. От Марата. «Камю переоценен. Попробуй Сартра. "Тошнота" отлично заходит под дождь. Доброй ночи».

Я заблокировал экран. Потом открыл рабочий чат. Удалил двести сообщений с мемами. Создал новое сообщение. Черновик. «Лиза. Я люблю тебя. Даже если следующая твоя идея для свидания будет включать в себя прогулку по минному полю голышом или ужин с каннибалами. Только предупреждай заранее, я возьму справку от проктолога».

Я удалил и это. Слишком отчаянно. Написал проще: «Спасибо за вечер. Это было остро».

Отправил. Машина мягко тронулась, выезжая на освещенную улицу спального района. Я ехал домой. Завтра предстоял разговор с мамой по поводу испорченного свитера и объяснительная записка на работе по поводу отсутствия в понедельник — моему желудку определенно потребуется круглосуточный постельный режим и капельница физраствора. Но впервые за долгое время будущее не казалось мне серым производственным графиком. Оно пахло гарью, антисептиком и чем-то неуловимо сладким.