20 свиданий с девушкой

К среде отек спал, белки глаз перестали быть похожи на вареных раков, а цвет лица вернулся от оттенка старого покойника к более жизнерадостному цвету воска. Желудок всё еще бунтовал при одном воспоминании о еде, но разум требовал действия. Пассивное ожидание звонка убивало меня эффективнее любого индийского карри.

В четверг утром мой телефон издал звук, похожий на скрежет пенопласта по стеклу — это был рингтон Лизы. Я подскочил на кровати так резко, что комната сделала сальто назад. — Ты звучишь живее, чем во вторник, — сказала она вместо приветствия. Голос её был бодр, словно мы обсуждали погоду, а не последствия моего гастрономического харакири. — Как поживает твой внутренний мир? — Он свернут в трубочку и требует политического убежища в Швейцарии, — прохрипел я. — Лиза, я могу дышать без боли только через раз в три минуты. — Это нормально. Перец выжег всю слизистую. Зато метаболизм теперь у тебя быстрее, чем у колибри. Слушай, завтра вечер пятницы. У нас остался незакрытый гештальт. Ты дважды чуть не умер ради меня. Я чувствую себя обязанной довести дело до конца. Жду тебя в семь у метро «Чистые пруды». Форма одежды — парадная, но удобная для бегства.

Она сбросила вызов, прежде чем я успел спросить, будет ли там задействована тяжелая строительная техника или биологическое оружие. Отказываться было нельзя. После колеса обозрения и ресторана «Острый перчик» третье свидание превращалось в финал трилогии. Если я сольюсь сейчас, то навсегда останусь парнем, которого стошнило борщом и сожрал унитаз. Мне нужно закрыть этот цикл. Получить либо полноценный статус парня, либо свидетельство о смерти с печатью Министерства юстиции.

«Парадная, но удобная для бегства» форма одежды оказалась черными джинсами без единого потертости (купленными вчера в панике за двадцать минут до закрытия магазина) и темно-синей рубашкой. Никакого поло. Хлопок дышал, не электризовался и не напоминал о прошлых провалах. Я даже побрызгался одеколоном отца — терпким, древесным запахом уверенности, который обычно доставался только новогодним корпоративам и походам в военкомат.

Я приехал на десять минут раньше. Нервное напряжение заставило меня выпить двойной эспрессо в кофейне напротив. Это была тактическая ошибка номер один. Мой истерзанный желудок встретил кофеин как старого врага и ответил нервной дрожью в коленях и легким тремором рук.

Лиза появилась ровно в девятнадцать ноль-ноль. Она материализовалась из толпы выходящих из метро людей так внезапно, что я вздрогнул. На ней были черные кожаные брюки в облипку, заправленные в тяжелые армейские ботинки на шнуровке до колена, и простая белая майка-алкоголичка. Поверх майки — косуха цвета запекшейся крови. Волосы она собрала в тугой высокий хвост. Макияж отсутствовал полностью, если не считать черной подводки, делавшей её прозрачные глаза абсолютно непроницаемыми, как дула двустволки.

Она выглядела не как библиотекарша из Владивостока. Она выглядела как наемница, вышедшая на тропу войны. — Готов? — спросила она, оглядывая меня с ног до головы цепким взглядом патологоанатома. — Духовно — нет. Физически — мои надпочечники уже вырабатывают адреналин ведрами, — признался я. — Отлично. Нам понадобится вся химия твоего тела.

Мы пошли пешком. Не в сторону набережной или парка, а куда-то в лабиринт старых дворов-колодцев Китай-города. Под ногами хлюпал мартовский снег, смешанный с реагентами. Воздух пах гарью, мокрым кирпичом и сыростью подвалов. Лиза шла быстро, целеустремленно, ее каблуки выбивали по брусчатке четкую дробь. Я едва поспевал следом, стараясь не поскользнуться на ледяных проплешинах и одновременно держать дистанцию, чтобы не показаться навязчивым.

— Куда мы идем? — спросил я, когда мы нырнули в арку, исписанную граффити с изображением грустных демонов. — В место силы, — коротко ответила она. — Тоша, ты боишься пауков? — Нет. А что, будут… интерактивные пауки? — Всё зависит от твоей реакции. И высоты болевого порога.

Мы остановились перед неприметной железной дверью в цокольном этаже жилого дома. Ни вывески, ни неона. Только маленький сканер сетчатки глаза рядом с ручкой. Лиза приложила лицо к аппарату. Раздался писк. Замок щелкнул. — Прошу, — она толкнула дверь, впуская меня в абсолютную темноту. — Руки держи при себе. И ничего не трогай.

За дверью оказался узкий коридор, обитый звукоизоляционным материалом черного цвета. Пол пружинил под ногами. Коридор изгибался под тупым углом каждые пять метров, лишая чувства ориентации в пространстве. Было жарко и душно, пахло озоном, старым пластиком и сладковатым запахом синтетической карамели. Где-то впереди слышался низкий гул басов, от которого вибрировали зубы.

Коридор закончился, и мы вышли…

Это был не кинотеатр. Это был бункер Судного дня. Или декорация к фильму про киберпанк-притон. Стены представляли собой огромные экраны, транслирующие статичные помехи — тот самый «белый шум», который показывают, когда канал отключен. Потолок терялся во мраке. Вместо рядов кресел здесь стояли странные конструкции, похожие на зубоврачебные кресла времен Франкенштейна, оснащенные ремнями безопасности авиационного класса. Перед каждым креслом — подставка для напитков, встроенная в хромированный поручень.

В зале находилось человек тридцать. Все молчали. Никто не хрустел попкорном. Люди сидели неподвижно, пристегнутые широкими нейлоновыми лентами, и смотрели в пустоту перед собой. Их лица подсвечивались мертвенным светом экранов. Выглядело это как собрание секты свидетелей электрического бога.

Ко мне подошел распорядитель. Мужчина в глухом черном шлеме, закрывающем всё лицо, с единственным светящимся красным визором. На нем был фартук из грубой кожи. — Первый раз? — его голос прозвучал из динамика в шлеме, искаженный вокодером до неузнаваемости. — Антон, — зачем-то представился я, протягивая руку. Распорядитель проигнорировал жест. — Уровень допуска? — спросил он Лизу. — Максимальный, — кивнула она. — Ему полный пакет. Включая кардиомониторинг. — Хорошо. Добро пожаловать в «Синопсис».

Меня подвели к центральному креслу. Оно было холодным, влажным на ощупь. Распорядитель начал ловко защелкивать ремни. Один пошел через грудь, второй перехватил талию, третий зафиксировал бедра. Мягкие, но невероятно прочные зажимы сомкнулись на запястьях и лодыжках. — Э-это обязательно? — просипел я, чувствуя, как ворот рубашки начинает давить на кадык. Паника, задавленная двумя таблетками валидола перед выходом, начала поднимать голову. — Я же не буйный. — Для вашей безопасности, — равнодушно бросил шлем. — При полной сенсорной депривации и симуляции физических ощущений неконтролируемые моторные рефлексы могут привести к травмам. Мы не несем ответственности за вывихи челюсти при крике.

На голову мне опустили тяжелый шлем виртуальной реальности. Внутри стало темно, тихо, а затем прямо перед глазами вспыхнула надпись: СИНТЕЗ РЕАЛЬНОСТИ: АКТИВИРОВАН.ОБЪЕКТ: АНТОН ПАТРУШЕВ.ЦЕЛЬ ВЕЧЕРА: ПСИХОФИЗИОЛОГИЧЕСКОЕ ТЕСТИРОВАНИЕ.

Ремни на кресле слегка натянулись, приводимые в движение скрытыми механизмами. Кресло начало менять наклон, отклоняясь назад, пока я не оказался практически в полулежачем положении. Ноги поднялись выше уровня сердца. Кровь прилила к голове.

Рядом раздался мягкий щелчок. Это Лиза села в соседнее кресло. Я повернул голову в шлеме. Её аватар выглядел точно так же, как она сама — бледная, сосредоточенная, в черной коже. Наши кресла находились так близко, что наши плечи почти соприкасались. Я почувствовал запах её духов сквозь фильтры вентиляции — нотки озона и холодного металла.

— Зачем мы здесь, Лиз? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это какой-то БДСМ-квест? Тест на доверие? — Это кино, Тоша, — ответила она. В её руке появился пульт управления, тускло светящийся синим. — Просто новый формат. Погружение сто процентов. Никаких телефонов. Никаких разговоров. Только сюжет.

Свет в зале погас окончательно. Осталась только тьма внутри моего шлема. Затем тишину разорвал звук. Но это не был звук колонок. Звук шел отовсюду. Скрежет металла по бетону прямо у правого уха. Шлепанье босых ног по воде слева. Запах. Господи, они подключили генераторы запаха. Резкая химическая вонь формальдегида ударила в нос, сменившись запахом старой канализации и жженой проводки.

Начался фильм. Вернее, началось падение в него.

Сюжет «Пилы 27» (рабочий подзаголовок «Последняя артерия») разворачивался не на экране. Он разворачивался вокруг меня. Благодаря трекингу движения и динамикам в подголовнике, каждый звук имел координату в пространстве. Когда маньяк в фильме тащил свою жертву по битому стеклу, я слышал, как осколки хрустят в трех сантиметрах от моей правой ноги. Когда жертва начинала захлебываться водой, вентиляционная система подавала в лицо мелкодисперсную водяную пыль, заставляя инстинктивно задерживать дыхание.

Первые полчаса я сидел, вцепившись в подлокотники побелевшими пальцами. Это был высокотехнологичный аттракцион страха. Мое сердце колотилось где-то в районе горла, но это был контролируемый страх. Искусственный. Я понимал, что сижу в кресле в центре Москвы. Это игра.

А потом уровень сложности изменился.

По сценарию герои попали в комнату, заполненную слезоточивым газом. В ту же секунду форсунки в моем кресле выпустили струйку газа CS. Концентрация была минимальной, недостаточной для реального химического ожога, но слизистая оболочка носа отреагировала мгновенно. Глаза защипало, горло свело спазмом кашля. Я дернулся, пытаясь прикрыть лицо рукой, но ремни жестко удержали меня на месте. Ремень на груди врезался так сильно, что воздух выбило из легких. — Лиза! — крикнул я, поворачиваясь к ней. — Что за черт! Мне реально плохо!

Она посмотрела на меня. В красном аварийном освещении зала её лицо казалось высеченным из камня. Она видела мой испуг, мою беспомощность, текущие слезы. Уголки её губ дрогнули в едва заметной усмешке. — Дыши носом, — спокойно сказала она. — Это просто имитация. Экран покажет тебе антидот через сорок секунд. Следи за сюжетом.

Следи за сюжетом. Легко сказать. Когда твоя нервная система получает сигналы смертельной опасности изо всех каналов восприятия одновременно, мозг отказывается верить глазам. Инстинкт самосохранения орет громче любой логики.

Фильм становился всё безумнее. Маньяки эволюционировали вместе с технологиями. Теперь они использовали нейростимуляторы. Героя фильма пытали током. В основание моего затылка, там, где сходились контакты шлема, ударил разряд.

Это не было похоже на удар шокера. Это было глубже. Микротоки прошли прямо в ствол мозга. Мышцы свело судорогой. Челюсть свело так, что я услышал, как трещит эмаль собственных зубов. Боль была чистой, белой, ослепляющей. Я выгнулся дугой навстречу ремням. Изо рта вырвался нечеловеческий, животный вой.

Люди вокруг тоже начали реагировать. Зал наполнился звуками: тяжелым дыханием, сдавленными стонами, звоном цепей, которыми были оборудованы кресла премиум-класса. Кто-то сзади натурально рыдал в голос.

Но хуже всего была Лиза. Она не кричала. Она смотрела прямо перед собой. Её пальцы на подлокотнике расслабленно лежали. Когда очередной электрический разряд тряхнул моё тело, она лишь слегка приподняла бровь. Она наслаждалась этим. Она пришла сюда не смотреть ужасы. Она пришла посмотреть на мойужас.

— Выруби! — прохрипел я, слюна пузырями выступила на губах. — Лиза, умоляю, скажи им! Я сейчас сдохну! У меня сердце! — Пульс сто восемьдесят, — раздался бесстрастный механический голос из динамиков над нами. — Показатели стабильны. Объект функционален.

Финальная сцена фильма происходила в локации «Пресс для мусора». Огромная гидравлическая платформа медленно опускалась сверху, угрожая раздавить героев в кровавую кашу. Платформа скрипела. Маслянистый запах гидравлики стал невыносимым. В нашем зале задрожал пол. Мощные сабвуферы под паркетом включились на полную мощность. Низкочастотная вибрация вошла в резонанс с моим позвоночником. Каждый позвонок застонал. Зубы заныли. Внутренности превратились в желе.

Платформа на экране замерла в десяти сантиметрах от лиц актеров. Наступила полная, звенящая тишина. Ожидание удара. Психологический террор высшей пробы.

И тут мое тело сдалось. Нервы, пережившие колесо обозрения, пожар желудка и газовый баллончик, лопнули. Страх перестал быть эмоцией. Он превратился в физический объект — тяжелый, горячий ком свинца в солнечном сплетении. Комната качнулась. Красные лампы на потолке размазались в полосы. Звуки стали глухими, далекими. Меня вырвало. Прямо внутрь дорогущего VR-шлема.

Это не был масштабный поток, как в пятницу. Желудок был пуст после кофе. Это был кислый, горький фонтан желудочного сока, желчи и отчаяния. Горячая жидкость моментально заполнила внутреннее пространство маски, стекла по лицу, попала в рот, в нос.

Мир исчез. Осталась только слепящая кислота, заливающая глаза изнутри, и рваный, булькающий вдох, когда соленая желчь попала в трахею.

Я забился в конвульсиях. Ремни затрещали. Система безопасности сочла это частью игры и усилила фиксацию, прижимая меня к ложу плотнее. Давление на грудную клетку возросло. Я не мог выдохнуть. Желчь перекрыла кислород.

— Прерывание! Код Красный! — завопил синтезированный голос. — Субъект теряет сознание! Асфиксия!

Полумрак зала прорезали синие вспышки стробоскопов. Механизмы зажужжали. Ремни со свистом расстегнулись. Кресло дернулось вверх, принимая вертикальное положение. Кто-то сорвал с моей головы тяжелый, пропитанный рвотой шлем. Холодный воздух обжег лицо. Я упал вперед, сгибаясь пополам, и остаток содержимого желудка выплеснулся прямо на хромированную подставку для ног.

Надо мной суетились люди. Тот самый распорядитель в шлеме снял свой головной убор — оказалось, это парень лет двадцати пяти с уставшим лицом врача скорой помощи. — Мужик, дыши! Медленно! Вдох-задержка-выдох! — командовал он, светя маленьким фонариком мне в зрачки. — Лиза, воды ему дай, только немного!

Лиза. Она стояла надо мной. Высокая, прямая, в своей косухе. Она не выглядела обеспокоенной. Она выглядела… разочарованной. Она взяла со стойки бумажный стаканчик, плеснула туда воды из кулера и присела на корточки рядом со мной. Попыталась прижать стакан к моим губам. — Ну же, Тош. Пара капель. Промой рот. Ты испортил оборудование стоимостью в годовой бюджет маленькой страны. Директор будет в ярости.

Я оттолкнул её руку. Вода расплескалась по моему свитеру. Звук упавшего на пол стакана показался мне выстрелом. — Ты… — слова давались с трудом, горло горело огнем. — Ты знала. Ты знала, что меня накроет. — Я предполагала вероятность психосоматического отката, учитывая твой анамнез, — невозмутимо ответила она, выпрямляясь и складывая руки на груди. — Твой вестибулярный аппарат расшатан, нервная система истощена, ЖКТ поврежден. Закладывать тебя в симулятор полного цикла было рискованно. Но оправданно. — Оправданно?! — просипел я, пытаясь стереть липкую гадость с подбородка рукавом рубашки. Рубашка была новая. Мамина шерсть была бы милосерднее. — Ты хотела посмотреть, как я обблюю сам себя в цифровой тюрьме?! — Я хотела увидеть предел, — отрезала она. Голос её вдруг стал холодным, как сталь тех самых ремней. — Пятница показала мне твою преданность. Ты готов терпеть физическую грязь ради меня. Воскресенье показало твою выносливость. Ты готов растворять свои внутренности кислотой ради улыбки. Сегодня… сегодня я проверяла твои страхи. То, чего ты боишься на самом деле. Оказывается, ты боишься технологий больше, чем живых людей. Это полезная информация.

Она говорила обо мне в третьем лице. Как о лабораторной крысе. Как о неисправном приборе, чьи характеристики только что сняли для протокола утилизации.

— Где Марат? — вдруг ляпнул я. Сам не понял, откуда выскочило это имя. Наверное, мозг искал самое болезненное оружие для контратаки. — Он бы выдержал? Да? Ваш фельдшер-социопат не блевал бы в VR-маску?

Лиза моргнула. Впервые за весь вечер в её глазах промелькнуло что-то человеческое. Удивление. — Марат учится на психиатра. Его отец владеет долей в этой франшизе. Он тестирует эти бета-версии с двенадцати лет. Конечно, он бы выдержал. Он вообще не чувствует физической боли, у него редкое генетическое заболевание. Мы пришли сюда, потому что это его любимое развлечение. Думала, приобщить тебя…

Звякнул колокольчик служебного входа. В зал вошли двое мужчин в форме службы безопасности кинотеатра. За ними маячила фигура в полицейской форме. Соседи действительно вызвали наряд — моя агония в сочетании с матами распорядителя («Да е***ый насос, он шлем уделал!» — видимо, забыл выключить общую связь) через тонкие стены долетела до кассового холла, где скучающий охранник решил, что происходит ритуальное убийство.

— Этому дурно стало? — лениво спросил полицейский, оглядывая лужу на полу, покореженное кресло и меня, сидящего в позе эмбриона посреди этого техногенного кошмара. — Документы есть?

Лиза шагнула вперед. Она включила режим «Я дочь маминой подруги». Лицо стало вежливым, голос — мелодичным, как у автоответчика банка. — У офицера сильный приступ морской болезни, товарищ лейтенант. Мы врачи, возвращались с конференции. Решили зайти расслабиться. Видимо, смена климата. Плюс он ел шаверму у вокзала перед этим. Сами понимаете. Мы готовы оплатить химчистку оборудования и штраф за нарушение общественного порядка. Молодой человек просто переволновался.

Полицейский посмотрел на меня — зеленого, вонючего, трясущегося, сидящего в луже собственной желчи. Потом на неё — идеальную, спокойную, в дорогой косухе. Контраст сработал лучше любых слов. — Морская болезнь, значит, — хмыкнул он. — Ладно. Разбирайтесь сами. Вызов отменю, бумажной работы много. Но клинику вашу на карандаш возьмем, жалобы поступают не первый раз. Обезьянник вам тут устраивают. Пойдемте, выйдете через черный ход, нечего тут сцену создавать.

Они ушли. Распорядитель принес рулон бумажных полотенец и молча швырнул их мне под ноги. — С вас двести тысяч рублей, — сказал он буднично. — За деактивацию системы, дезинфекцию капсулы и моральный износ техники. Бронь была именная, Елизавета Сомова. Карта привязана?

Лиза достала платиновую карту. Провела по терминалу. Аппарат одобрительно пискнул. Сумма списания мелькнула на экране шестизначным числом. Для неё это была стоимость двух чашек кофе. Для меня — цена квартиры в регионе.

— Пойдем, — бросила она мне. — Нас выводят через эвакуационный выход.

Мы шли по каким-то темным техническим лестницам, пахнущим пылью и мышами. Я опирался о стену. Ноги всё еще подгибались. Адреналиновый отходняк бил крупной дрожью. Меня мутило от слабости. Когда мы вышли во двор-колодец, холодный ночной воздух ударил в лицо. Шел мелкий, колючий снег.

Лиза вызвала такси. Пока машина ехала, мы стояли под козырьком подъезда. Молчали. Она первая нарушила тишину. — Знаешь, почему я ушла с Маратом из ресторана? — спросила она, глядя на падающие снежинки. Я промолчал. Во рту стоял вкус меди и поражения. — Потому что он вытащил меня оттуда. В воскресенье вечером. Когда узнал, что ты ушел пешком, а я осталась одна в этом притоне специй. Он приехал на своем байке, посадил меня позади себя, и мы гнали по ночному городу под сто сорок километров в час. Без шлемов. По Садовому кольцу. Ветер резал лицо, машины шарахались. Я ревела у него на спине от облегчения, потому что поняла: нашелся хоть один человек, который пришел забирать меня из ада, а не наблюдать, как я там красиво умираю.

Она повернулась ко мне. Её прозрачные серые глаза блестели от уличного света. — Ты пытаешься купить меня страданиями, Антон. Ты приносишь их мне, как валюту. «Посмотри, как мне плохо, оцени мой подвиг». Сначала рвота, потом огонь, теперь электричество. Это не любовь. Это эмоциональный шантаж самого низкого качества. Любовь — это когда человеку хорошо рядом с тобой. А с тобой мне постоянно тревожно. Я всё время жду, когда ты начнешь истекать кровью ради эффектного кадра.

Подъехало такси. Черный комфорт-плюс. Водитель смотрел на нас с подозрением. — Я отвезу тебя домой, — сказала Лиза. — Тебе нужно в душ и спать. Завтра поговорим. Если захочешь.

Она открыла мне заднюю дверь. Я сел внутрь. Тепло салона, запах лаванды от подвесного ароматизатора и мягкая кожа сиденья показались мне раем после чистилища «Синопсиса». Лиза наклонилась к открытому окну. — Выздоравливай, — сказала она мягко. Почти нежно. — И подумай вот о чем. Герой нужен тогда, когда есть катастрофа. Если катастрофы нет, герой вынужден её создать. Вопрос только в том, кто будет платить за ремонт. Спокойной ночи.

Дверца захлопнулась. Машина плавно тронулась с места. Сквозь тонированное стекло я видел, как она стоит под снегом, маленькая фигурка в огромной косухе. Затем она развернулась и пошла обратно к сияющему неоном входу в преисподнюю. Через минуту оттуда вышел высокий силуэт, закурил, предлагая ей сигарету. Они закурили вместе, стоя плечом к плечу. Фигуры слились в одну большую тень. Марат положил руку ей на плечо. Она не сбросила её.

Всю дорогу до дома я смотрел в окно. Москва пролетала мимо — равнодушная, красивая, чужая. Огни реклам отражались в мокром асфальте. Водитель включил радио. Играл старый хит девяностых. Какой-то мужчина пел о том, что он готов достать звезду с неба. Я засмеялся. Тихо, беззвучно сотрясаясь всем телом. Достать звезду. Смешно. Я не смог даже удержать суп в желудке. Я не смог выдержать нарисованный ток. Я проиграл компьютерной программе.

Такси подъехало к моей панельке. Я расплатился, оставив щедрые чаевые водителю за то, что он не спрашивал, почему пассажир выглядит так, будто его пропустили через мясорубку и постирали вручную.

В лифте воняло мочой и одиночеством. Стандартный букет родного подъезда. Дома я первым делом прошел в ванную. Сорвал с себя одежду. Рубашка, джинсы, свитер — всё отправилось в мусорный пакет. Надевать это снова было невозможно физически — въевшийся запах кислоты и дешевой хлорки из клуба вызывал тошноту.

Я встал под душ. Включил воду на максимум. Горячую. Такую горячую, что кожа сразу покраснела, а зеркало покрылось густым белым паром. Я стоял под струями, пока вода не стала ледяной. Стоял и смотрел, как серый водоворот уходит в слив, унося с собой остатки гордости, желудочный сок и шестьдесят тысяч рублей, которые я отдал таксисту наличными, потому что карта была пуста — последние деньги ушли на ту самую шоколадку «Аленка», которая сейчас наверняка растаяла в кармане офисного кресла.

Выключив воду, я обмотался полотенцем и вышел на кухню. Открыл холодильник. Свет ударил по глазам. Пустота. На столе лежал мой телефон. Десять пропущенных от мамы. Три сообщения в рабочем чате. Одно уведомление от приложения банка: «Списание успешно. Баланс: -1500₽ (овердрафт)».

Я взял телефон. Открыл чат с Лизой. Написал сообщение. Стер. Написал снова. «Мне не нужны больницы, костры и электрические стулья, чтобы любить тебя».

Отправил. Три точки появились сразу. Печатает… Сердце, измученное кофеином и электрошоком, замерло. Прошла минута. Две. Телефон мигнул экраном и погасил подсветку. Сообщение прочитано. Ответа не последовало.

Я прошел в комнату. Сел на голый матрас — постельное белье я так и не купил после того, как прошлые простыни отправились в утиль после первой главы нашей истории. За окном продолжал идти снег. Белый, чистый, идеальный. Он покрывал город ровным слоем, скрывая грязь, ямы на дорогах и следы моих предыдущих падений.

Где-то в центре города, в бетонном бункере, другие люди добровольно пристегивали себя ремнями, чтобы испытать страх. Им за это платили. Им это нравилось. Я же получал страх бесплатно, в качестве бонуса к романтическому ужину. Кажется, бизнес-модель вселенной работала как-то неправильно применительно ко мне.

Я лег, не вытираясь, прямо в мокрое полотенце. Натянул одеяло до подбородка. Меня начало знобить — классическая реакция организма на перегрузку. Температура поднималась. Перед тем как провалиться в тяжелый, наполненный металлическим скрежетом сон, я подумал: четвертого свидания не будет. Даже если она пришлет билеты на полет в космос или ужин с каннибалами в прямом эфире. Третий акт всегда завершает историю. Героя либо принимают в Вальгаллу, либо оставляют остывать на поле боя среди обломков собственного эго.

Судя по температуре моего тела и балансу банковского счета, Валгалла сегодня отменялась.