Туман над Тунгуской

За эти три дня отряд отдохнул, как не отдыхал, пожалуй, с самой переправы через Селенгу. Лошади, вволю отъевшиеся нетронутой первыми заморозками сочной травой на скрытой за крутояром елани, выглядели посвежевшими. Амуницию привели в порядок с основательностью людей, знающих, что в горах мелочей не бывает: винтовки и наганы вычищены, патроны пересчитаны и распределены между бойцами, сёдла и потники осмотрены и подлатаны. Над углями на сушильных шестах доходили до готовности последние полосы изюбрины; во вьюках, переложенный чистой холстиной, лежал приличный запас копчёного мяса, которого вполне хватит на десять дней перехода.

Митрия сняли с дозора, и последние утренние хлопоты были закончены; пятёрка собралась у балагана. Пётр достал трофейную карту.

— Пора решать, — сказал он. — Медлить больше нельзя. Документы мы обязаны доставить в Читу без промедления.

Волков коснулся кончиком карандаша извилистой нити Московско-Сибирского тракта на карте.

— Яблоновый перевал — главные и единственные ворота в Читу на сотни вёрст вокруг. Высота перевала — чуть более тысячи метров. Я не исключаю, что в ущелье пусто и мы пройдём его без приключений. Но пойти и проверить это предположение — означает поставить наши жизни и судьбу пакета на одну карту. Такая проверка — это дорога в один конец: кто проиграет в этой ставке, тот назад уже не вернётся. Мы привыкли рисковать, но риск должен быть обоснован и оправдан. Сейчас у нас есть выбор, и необходимости лезть в ущелье, где нас, возможно, уже ждут, я не вижу.

Карандаш переместился на белое пятно севернее:

— С другой стороны — тропа Дабан. Засады там нет, но там завалы, крутые каменистые подъёмы и ледяные горные броды. Это естественные преграды: природа не ставит капканов нарочно и не стреляет в спину. К тому же эта дорога, по моей прикидке, вёрст на сорок короче. Риск на дабане — ледяные горные броды, где кони могут покалечить ноги, оставив нас пешими. Если в горах на высоте нас прихватит внезапная метель или туман — мы рискуем заблудиться и замёрзнуть в распадках. Выбор непростой. Что скажете, мужики?

Воцарилась звенящая тишина. Снаружи мерно вздыхали в варке кони, не подозревая о том, какая участь ждёт их впереди. Пятёрка мужчин замерла на пороге решения, определяющего не только их собственные жизни, но и будущее всей великой магистрали.

Первым тишину нарушил Кондрат Коновал:

— Так скажу, Артём Иванович. Коней калечить, конечно не хочется, но под пули на перевале лезть — ещё хуже. Пуля-то дура, она чинов не разбирает. Скрытность нам сейчас нужнее. Если этот путь даёт возможность проскочить мимо японских постов — надо идти. А броды мы с Митрием проверим, коней побережём, где надо — под уздцы поведём. Не впервой.

Митрий Скоков молча кивнул в знак согласия, его лицо выглядело суровым и сосредоточенным:

— Кондрат прав, — сказал он. — Дорогу я помню. Отец тогда не зря взял меня с собой, каждое ущелье, каждый распадок до Читы мне знаком. Лошадей побережём, шагом пойдём, где скальник крутой. Лучше день потерять, да живыми дойти, чем от японских пуль лечь.

Егор Тихий лишь молча поправил затвор винтовки. Его согласию не нужны были слова — его верность и готовность идти за командирами читались в каждом уверенном жесте.

Артём посмотрел на Петра. Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке:

— Ну что, Пётр, отряд свой выбор сделал. Военный совет окончен. Час на окончательные сборы. Балаган не трогаем — снизу его и так не видать, пусть стоит, как стойбище промысловика, может, кому-нибудь и пригодится. Но следы нашего житья нужно прибрать. Уходим, как и пришли, — чтобы за нами не осталось ни единого следа.

Через час отряд уже спускался с террасы. Кони ступали осторожно, помахивая головами; вьюки были подогнаны по-походному, туго и ровно. Впереди, за стеной кедрача, уже темнел скалистый гребень, в котором пряталась старая охотничья тропа — дабан.

В горах Забайкалья подъём на перевалы всегда подчиняется строгому природному закону, и старая охотничья тропа начиналась плавно, открывая всадникам широкие пологие скаты предгорий. Здесь, у самого подножия Яблонового хребта, она шла по дну просторной, местами заваленной валежником пади, плавно поднимаясь вдоль извилистого русла безымянного правого притока реки. Сосновый бор постепенно сменялся густыми тёмными ельниками, но места для движения по-прежнему хватало с избытком — кони шли свободно, мягко ступая копытами по влажному ковру из мха и лиственничной иглицы.

Первые трое суток похода были сравнительно лёгкими, без каких-либо серьёзных препятствий. Пятёрка двигалась на максимально возможной для горного перехода скорости, стремясь как можно скорее разорвать дистанцию с Яблоновым трактом и полностью раствориться в безмолвии хребта. Сэкономленные за счёт обходного пути сорок вёрст дороги теперь нужно было превратить в чистое тактическое преимущество.

Кони, вволю отъевшиеся за три дня стоянки сочной травой, шли ходко, бодро прядая ушами и шумно вдыхая прохладный таёжный воздух. Спины животных под сухими потниками были в полном порядке, а плотно утянутые вьюки не качались и не сбивали шаг на подъёмах. Отряд двигался в идеальном походном ритме. Направляющим шёл Митрий Скоков — он уверенно вёл группу, безошибочно востонавливая в памяти отцовские ориентиры: приметный расколотый молнией кедр, заметный изгиб сухого ручья. Чуть позади, на расстоянии десяти саженей, следовали Северов и Волков, зорко поглядывая по сторонам. Фланги и тыл надёжно прикрывали Кондрат Коновал и Егор Тихий, готовые мгновенно вскинуть винтовки при любом подозрительном звуке.

Кругом простиралась первозданная, дикая красота вступающей в свои права сибирской осени. Тайга стояла притихшая, окутанная прозрачным синеватым туманом высокогорья. Склоны сопок, поросшие лиственничным лесом, отливали чистым медно-золотым отливом, и при каждом дуновении ветра на землю бесшумно сыпался сухой, янтарный дождь отжившей своё хвои. Воздух здесь, на высоте, казался удивительно свежим и чистым, насквозь пропитанным терпким духом спелой брусники и смолистой кедровой коры. Лишь изредка тишину распадков нарушал сухой треск лопнувшей сосновой ветки под копытом коня или далёкий гортанный крик кедровки, провожавшей незваных гостей тревожным криком.

Отряд шёл молча, на фоне этого великолепия природы слова были не нужны. Пять всадников в лучах неяркого сентябрьского солнца казались естественной частью сурового лесного ландшафта. В их движениях не было суеты, только спокойная сосредоточенность бывалых людей, понимающих, что от того, как скоро они доставят документы, будет зависеть будущая судьба империи.

Тропа то уходила в густые, пахнущие сыростью ельники, то плавно петляла по каменистым террасам, сухим гривам и песчаным косам речных долин. На исходе третьего дня пути, когда предгорья остались позади, пологий рельеф падей начал постепенно меняться. Лес редел, уступая место суровым гранитным скалам. Русло ручья, служившее им дорогой, сузилось, превратившись в каменистое ущелье, заваленное обломками известняка.

Митрий Скоков придержал коня у крутого изгиба тропы и обернулся к Северову. Лицо молодого таёжника было серьёзным, а в светлых глазах читалась предельная собранность.

— Ну вот, Артём Иванович, — негромко произнёс он, указывая нагайкой вперёд, туда, где падь упиралась в глухую стену каменистых осыпей. — Считай, хорошая дорога кончилась. Дальше подъём пойдёт, тропа начнёт сужаться, коней придётся вести под уздцы, камни там шаткие, курумник...

Северов приподнялся на стременах, всматриваясь в суровый, темнеющий впереди скалистый гребень хребта, затянутый первыми вечерними сумерками.

— На ночёвку встанем здесь, — сказал он. — Лошадям нужен отдых перед восхождением. Егор, Кондрат, — скомандовал Северов, — вон там, у края ручья, где трава гуще, стреножьте лошадей, пускай пасутся. Пётр, — окликнул он Волкова, — организуй охрану лагеря. Всем проверить амуницию, оружие, пополнить запасы воды. Ужинаем и спать, завтра начинаем восхождение.

Утро после ночёвки у подножия хребта выдалось ясным, ночные заморозки обметали траву серебристым инеем. Солнце ещё не перевалило через хребет, и распадок лежал в густой, синеватой тени, но верхушки лиственниц на противоположном склоне уже загорались медным огнём.

Подъём сыграли перед рассветом. Северов не хотел выходить на тропу при дневном свете — слишком хорошо видно отряд со стороны, а в горах, даже на старой охотничьей тропе, лишние глаза им были ни к чему.

— Кони в порядке? — спросил он, поправляя амуницию.

— Да, отдохнули и подкормились, — кивнул Кондрат. — Слава Богу, погода пока позволяет.

Митрий Скоков уже стоял у тропы, вглядываясь в серую редеющую мглу. Он поднял руку, давая знак собираться.

— Как я помню, первые вёрст десять тропа пойдёт ровно, по дну пади, вдоль ручья, — сказал Митрий. — Потом начнёт забирать вправо, в сторону гольцов. Там подъём круче, но ненадолго. До ночёвки пройдём вёрст пятнадцать, не меньше.

Северов кивнул. Пятнадцать вёрст в горах — это хороший темп. На тракте за это время можно было бы дойти до следующей почтовой станции, но здесь, на старой охотничьей тропе, каждая верста стоила усилий.

— Трогаемся.

Первый день прошёл ровно, но не без происшествий. Тропа, как и говорил Митрий, шла пологими зигзагами, набирая высоту постепенно. Ручей, русла которого они держались, шумел справа, за камнями, и его журчание было единственным звуком, нарушавшим тишину тайги.

К полудню начались первые трудности. Тропа, до той поры широкая и ровная, вдруг сузилась, уперевшись в осыпь мелкого щебня. Кони зашагали осторожнее, копыта скользили по камням, и Волков, шедший третьим, заметил, как его вьючная кобыла несколько раз оступилась, едва не упав.

— Стой! — крикнул он, бросаясь к лошади.

Он поднял переднее правое копыто. Между копытным рогом и подковой забился мелкий камень, вдавившись в живую ткань. Кобыла дёргала ногой, фыркая от боли.

— Намин («намин» - ушиб мякиша) , — сказал Волков, доставая нож. — Камень надо вытащить.

Он аккуратно выковырил камень, промокнул ушиб тряпкой, смоченной в воде, и присыпал щепоткой соли из берестяного туеска, который не пропускал влагу. Кобыла вздрогнула, но стояла смирно, лишь изредка дёргая ухом.

— Ничего страшного, — сказал Волков, поднимаясь. — Но шаг надо сбавить, боль сразу не уляжется.

Северов кивнул. Потеря скорости — это плохо, но потеря лошади — это катастрофа.

— Митрий, как далеко до места ночёвки?

— Вёрсты три, не больше, — ответил проводник, оглядываясь. — Там распадок широкий, и есть где остановиться на ночлег.

До места ночёвки дошли к вечеру. Кобыла Волкова шла тише, но не хромала. Встали у ручья, в распадке, защищённом от ветра скальной грядой. Митрий выбрал место быстро, без колебаний, и было видно, что каждый камень, каждый поворот тропы ему знакомы.

Балаган ставить не стали — ограничились навесом из жердей и елового лапника. Разожгли костёр. Поели горячего — Митрий сварил похлёбку из копчёного изюбриного мяса и сухарей, добавив немного соли. Заварил в котелке горсть сушёной травы, которую называл «таёжным чаем». От напитка, терпкого и ароматного, сразу стало теплее.

Лошадей стреножили на полянке, поросшей ещё не увядшей травой. Кондрат, закончив с лошадьми, подошёл к костру, сел на бревно и протянул руки к огню:

— Пётр Михайлович, кобыла не хромает? — спросил он.

— Да нет, не хромает, — ответил Волков, разминая затёкшие плечи. — Но, боюсь, полностью ещё не оправилась, камень глубоко сидел.

— Ничего, — сказал Митрий. — Завтра тропа пойдёт ровнее . А послезавтра — подъём на гольцы. Там уже не до скорости.

Второй день начался с тумана. Густого, молочного, такого, что в десяти шагах впереди конь казался тенью. Тропа, вчера ещё ровная, стала каменистее. Под ногами хрустел мелкий щебень, копыта коней цокали по гранитным плитам, но звук тонул в густом мареве.

— Внимание, идём осторожно, — бросил Северов.

Отряд сбавил шаг. Кони, чувствуя настроение людей, шли медленно, опуская головы, ощупывая дорогу копытами. Митрий впереди стал чаще останавливаться, вглядываясь в серую мглу.

К полудню туман начал редеть, но тропа вдруг потерялась. Митрий остановился и обернулся.

— Здесь поворот должен быть, — сказал он, нахмурившись. — Тропа должна идти влево, по склону. Но я её не вижу.

Северов спрыгнул с коня, подошёл к краю тропы. Внизу, в тумане, виднелись камни и кусты, но тропы не было.

— Куда же она делась? — спросил он.

Митрий покачал головой:

— Когда я с отцом здесь был, тропа по верху шла. Где-то должна быть.

Он слез с коня, привязал его к дереву и пошёл вперёд, осторожно ступая по мокрому мху. Через десять минут он вернулся.

— Нашёл, — сказал он. — Тропа продолжается чуть дальше и ниже, под камнями. Видно, оползень был, дорогу завалило. Придётся коней спускать.

Спуск занял почти час. Тропа, узкая и скользкая, шла по склону, и кони, чувствуя неустойчивую почву, шли неохотно, норовя повернуть назад. Егор, шедший последним, едва удержал своего коня, когда тот поскользнулся и рванулся в сторону.

— Держи! — крикнул Кондрат, бросаясь на помощь.

Вдвоём они удержали животное, и тот, фыркая от страха, наконец пошёл ровнее.

К вечеру второго дня прошли ещё вёрст двенадцать. Встали на ночёвку в небольшой ложбине, где когда-то стоял промысловый балаган. От него остались лишь покосившиеся брёвна и заросшая травой печурка. Митрий быстро оценил место:

— Здесь переночуем. Стены ещё крепкие, крышу лапником накроем — от дождя и ветра укроет.

Работали молча, слаженно. За час балаган ожил: жерди покрыли еловыми ветками, вход завесили. Внутри было сухо и тепло — на земле ещё сохранились следы гари от костров, горевших здесь много лет назад.

Ужин был простым, но сытным — похлёбка с мясом и сухарями и отвар из трав вместо чая. После тяжёлого дня, проведённого в седле, такая еда казалась праздником.

Третий день начался с подъёма на гольцы. Тропа вдруг упёрлась в крутой, поросший мхом склон и нырнула в расщелину между двумя гранитными глыбами. Дальше путь пошёл зигзагами, цепляясь за выступы скал.

Кони шли, похрапывая, опуская головы. Митрий, шедший впереди, время от времени оборачивался, проверяя, как идут остальные.

— Стоп! — бросил он через плечо. — Дальше только пешком. Коней в поводу.

Спешившись, повели лошадей под уздцы. Вьюки, поначалу казавшиеся лёгкими, теперь давили на спины животных, и они, спотыкаясь, карабкались по камням. Люди шли рядом, придерживая вьюки руками, чтобы те не сместились набок.

К полудню вышли на небольшое плато. Здесь тропа выровнялась, и все, почувствовав облегчение, поехали бодрее. Митрий, оглядевшись, кивнул:

— Здесь можно и передохнуть. До верха ещё вёрст десять, но подъём пойдёт ровнее.

Северов стоял на краю плато и смотрел вниз. Отсюда, с высоты птичьего полёта, отряд казался пылинкой, затерянной в бескрайнем океане тайги. Вдали, на юго-востоке, виднелась чёрно-синяя гряда Яблонового хребта — там, где проходил тракт, по которому они должны были идти, если бы не решение уйти на дабан.

— Как думаешь, далеко ушли? — спросил Волков, подходя к нему.

—Где то половина пути, — ответил Северов. — Если погода позволит, через два дня будем наверху.

Погода пока щадила. Небо было чистым, но к вечеру, когда отряд встал на ночёвку у небольшого озера, затерянного среди скал, ветер переменился, и с севера потянуло холодом.

Митрий, глядя на небо, нахмурился:

— Завтра погода переменится, — сказал он. — Приметы не врут.

Северов кивнул. Он знал, что самое трудное — впереди. Но пока тропа шла ровно, кони шли бодро, а погода радовала. И этого было достаточно, чтобы верить: они успеют.