Туман над Тунгуской

Глава 54

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ

Солнце клонилось к закату, окрашивая верхушки деревьев в тёплый медно-золотой цвет. Осенний день угасал тихо, оседая на предгорную равнину прохладной вечерней свежестью. После суровой круговерти гольцов и кровавой стычки в ущелье тайга наконец раздалась, уступая место широкому, изрезанному колеями тракту.

Свежий, прохладный воздух Забайкалья, пахнущий сухой полынью, пылью и остывающей землёй, немного бодрил, но каждое движение отзывалось резкой болью. Северов ехал, низко пригнувшись к шее коня. Японец достал его пулей в плечо — кусок свинца застрял глубоко в теле; от потери крови и острой ноющей боли Артём временами впадал в полузабытьё. Вспышки боли при толчках резко приводили его в чувство, он судорожно сжимал пальцами поводья, стараясь не вывалиться из седла. По правую руку от него ехал Пётр Волков. Внешне он казался абсолютно спокойным, держался в седле прямо, но на любой кочке в груди отдавалась нестерпимая боль, и он терпел, стиснув зубы: вражеский тесак оставил на груди глубокий порез, и кровь сочилась через холщёвую повязку, расплываясь красно-коричневым пятном.

Кондрату Коновалу досталось не меньше. Пуля пробила бедро навылет, рана саднила, и он изо всех сил старался держаться бодро и не подавать вида, лишь изредка скрипел зубами, когда лошадь наступала на камень. Митрий Скоков и Егор Тихий ехали по бокам, зорко поглядывая по сторонам и прикрывая раненых.

Тишина вокруг казалась благословенной. Отряд ехал молча: после грохота выстрелов и хрипов умирающих вечерний покой и дробный стук копыт были какими-то неестественными. До Читы оставалось не больше пяти вёрст. Впереди на горизонте уже вырисовывались сизые дымы печных труб, доносился далёкий, едва уловимый переклик паровозных гудков — город жил своей обычной, бурлящей жизнью.

Внезапно у изгиба тракта, где дорога огибала небольшой перелесок, поднялось облако пыли, из него вынырнул конный казачий разъезд. Увидев пятёрку насторожённых, вооружённых всадников, у каждого из которых за спиной имелось по две винтовки, а у одного на боку поблёскивала лакированными ножнами японская катана, казаки среагировали мгновенно. Разом осадили коней, выстроились полукругом, перекрывая дорогу, вскинув кавалерийские карабины. Командир разъезда — молодой офицер в чине хорунжего, с новыми золочёными погонами и цепким, ястребиным взглядом, — осадил своего гнедого жеребца перед Северовым и Волковым.

— Стой. Кто такие, откуда и куда путь держите? — громко и требовательно спросил хорунжий, придерживая рукой шашку. — Почему при оружии?

Волков смотрел на офицера спокойно. Ни один мускул не дрогнул на его бледном, осунувшемся лице. Он переложил поводья в левую руку, неспешно запустил пальцы во внутренний карман и извлёк сложенный вчетверо лист плотной бумаги.

— Полегче с оружием, хорунжий, — ровным, спокойным тоном произнёс Пётр, протягивая документ офицеру. — Ознакомься прежде.

Хорунжий с подозрением принял лист, развернул его и начал читать. Документ был выправлен лично полковником Власовым. Казённый слог предписывал всем военным и гражданским властям Забайкальского края оказывать подателям сего всемерное и беспрепятственное содействие, предоставлять свежих лошадей, фураж и охрану по первому требованию, «невзирая на чины, звания и социальную принадлежность». Подателям даны особые полномочия.

Офицер пробежал глазами текст, задержавшись на размашистой подписи и гербовой печати с двуглавым орлом. На его лице отразилось полное замешательство. Бумага была истинной — против такой не попрёшь. Однако врождённая казачья бдительность взяла верх над сомнениями. Хорунжий поднял глаза и вдумчиво, с головы до ног, оглядел весь отряд:

— Бумага-то у вас правильная, господин зауряд-прапорщик... — медленно заговорил он, возвращая себе строгий вид. — Оно, конечно, приказ есть приказ. Да только время нынче неспокойное. На трактах лихие люди безобразничают. А ну как вы офицеров в тайге убили, документ забрали да под их видом в Читу пробраться норовите для каких-то своих тайных дел?

Волков слегка приподнялся на стременах и посмотрел на хорунжего с сухой, горькой усмешкой:

— Ты посмотри на нас внимательно, хорунжий! Трое из пяти ранены. У меня грудь, у Артёма Ивановича плечо пробито, у пластуна бедро прострелено. Какой дурак станет для подлога так сам себя калечить? И к тому же мы везём срочное донесение, не терпящее отлагательств. Дело государственной важности! И если кто-либо станет чинить нам препятствия — потом горько об том пожалеет. Отвечать придётся перед Генеральным штабом и губернатором. Слова Волкова были сказаны весомо и чеканно. В них не было прямой угрозы, но звучала та свинцовая, непреклонная уверенность бывалых офицеров, которая подействовала на молодого хорунжего как ушат ледяной воды. Он ещё раз посмотрел на проступившие через бинты бурые пятна крови, на суровые, серьёзные лица бойцов и сокрушённо вздохнул.

— Что ж... Доводы у вас веские, господин зауряд-прапорщик, — согласился хорунжий, отдав документу должное уважение и возвращая лист Волкову. — Прошу извинить, служба у нас такая. А куда именно держите путь, господа, если не секрет?

— Да какой у нас может быть от вас секрет, — ответил Волков, пряча бумагу в карман. — Нам нужно жандармское управление и полковник Власов.

— Отлично! — повеселел хорунжий, окончательно отбросив сомнения. — До города-то вы доедете, да только в самой Чите сейчас чёрт ногу сломит: строители КВЖД всё запрудили, подводы, склады, путейцы... До управления будете до ночи добираться. Я вам выделю двух казаков, они вас кратчайшим путём через слободу сопроводят.

Хорунжий обернулся к строю и крикнул:

— Тарасов! Григорьев! Ко мне!

Из строя выехали двое дюжих, чубатых казаков с широкими плечами и обветренными от частых походов лицами. По их цепким глазам и потёртым рукоятям шашек сразу было видно: эти усачи побывали не в одной крутой пограничной переделке.

— Провести господ офицеров до жандармского управления! — скомандовал хорунжий.

Затем он выпрямился в седле, приложил пальцы к козырьку и твёрдо произнёс:

— Честь имею, господа!

— Честь имею, — ответил Волков.

Офицер дал знак рукой, и разъезд из шести казаков развернул коней, уходя галопом вдоль пригородных перелесков продолжить объезд окрестностей Читы. А двоим дюжим забайкальцам, Тарасову и Григорьеву, оставалось лишь встать во главе и сопроводить уставший отряд через кипящий строительный улей осенней Читы до жандармского управления.

Въехав в городскую слободу, отряд сразу попал в кипящий людской водоворот. Чита конца девятнадцатого века строилась и ширилась на глазах: отовсюду доносился стук топоров, скрежет металла, сипло гудели паровозы на станции, а над улицами висел густой запах свежей сосновой стружки. По улицам сновали тяжёлые подводы со шпалами и рельсами, крытые рогожей купеческие возы, казачьи разъезды и шумные ватаги артельных рабочих-путейцев. Казаки Тарасов и Григорьев уверенно вели отряд через городскую толчею, выбирая наиболее свободные проулки.

— Вишь, сколь народу понаехало, господа! — крикнул через плечо Тарасов, придерживая своего коня. — Как чугунку заложили, так Чита прямо как на дрожжах начала расти. Раньше-то тишь да гладь была, а нынче — ни проехать, ни пройти!

— Держитесь за нами, — добавил Григорьев, разгоняя зазевавшихся возниц. — Мы вас сейчас кружным путём, мимо складов, прямо на угол Уссурийской и Иркутской выведем. Там жандармское управление и расположено.

Сумерки густели быстро. Когда отряд миновал торговые ряды и повернул в тихий переулок, в окнах читинских домов уже зажигались первые огни, а печной дым низко стлался над крышами.

Наконец казаки придержали лошадей у перекрёстка.

— Вот и приехали, господа офицеры, — Тарасов указал нагайкой на высокий забор с распахнутыми воротами на углу Уссурийской и Иркутской улиц.

Волков осадил коня и искренне поблагодарил проводников:

— Спасибо, братцы. Выручили.

Казаки приложили пальцы к папахам, козырнули, хлестнули лошадей нагайками и унеслись обратно к городской заставе.

К воротам жандармского управления на углу Уссурийской и Иркутской улиц отряд подъехал уже в глубоких сумерках.

Ворота были распахнуты настежь, но путь преграждал тяжёлый деревянный шлагбаум, окрашенный в чёрно-белую полосу. Справа от въезда, в караульной будке, горел фонарь. У шлагбаума стоял часовой — жандарм с винтовкой на плече. Увидев пятерых всадников, он снял винтовку, взяв её на изготовку, и шагнул навстречу.

— Стой! Кто такие? — окликнул он. Всадники и вправду не походили на военных. Одеты они были как сибирские охотники-промысловики. Только вот лица у них были осунувшиеся, с запавшими глазами, обветренные. На одежде выделялись тёмные пятна, которые при свете фонаря можно было принять за смолу или дёготь, но часовой, служивший не первый год, знал, как выглядит запекшаяся кровь.

Артём Северов сидел в седле, держась правой рукой за луку. Левое плечо его не двигалось вовсе. Пуля вошла глубоко, кости, слава богу, были целы, но крови он потерял столько, что лицо его стало серым, как зола, и губы посинели. Глаза ещё видели, но в голове у него плыло, и он, сам понимая это, ещё на подъезде к городу передал командование Волкову.

Пётр Волков вывел своего коня вперёд. Грудь его была туго перетянута бинтом под потрёпанным сюртуком — тесак японца прошёл глубоко, но рука у Петра ещё работала. Он сунул руку за пазуху, достал сложенный вчетверо лист плотной бумаги и протянул часовому.

— Документ на особые полномочия отряда, — сказал он спокойно, без нажима, но твёрдо. — Выдан полковником Власовым в Иркутске. Мы к нему.

Часовой бумагу не взял.

— Подождите, — сказал он и, повернувшись к караулке, крикнул: — Дежурного!

Через минуту из караулки вышел дежурный офицер — молодой поручик в аккуратном мундире. Он бегло оглядел всадников, принял от Волкова документ, поднёс его к фонарю, прочитал, проверил печать, перевернул лист, снова прочитал.

— Так, — сказал поручик, поднимая глаза. — Подписано полковником Власовым. Всё как будто в порядке. А сами-то вы кто будете? И почему в таком виде?

Волков не стал пускаться в подробности. Сказал коротко и по делу:

— Отряд из пяти человек, послан из Иркутска лично полковником Власовым. Командир — зауряд-прапорщик Северов, — он кивнул в сторону Артёма, который покачнулся в седле, но удержался. — Я — его заместитель, зауряд-прапорщик Волков. По дороге имели боестолкновения, трое ранены. Дело, господин поручик, не терпит отлагательства. Мы везём секретные документы государственной важности. Вручить их надлежит лично в руки полковнику Власову. Поручик ещё раз посмотрел на Северова — на его серое лицо, на безвольно повисшую левую руку, на бурые пятна на одежде. Потом перевёл взгляд на остальных: те тоже еле держались в сёдлах от усталости.

Поручик кивнул.

— Проезжайте, — сказал он и махнул часовому.

Часовой взялся за верёвку, шлагбаум со скрипом поднялся.

Отряд въехал во двор.

— Спешиться, — тихо сказал Волков.

Спешивались тяжело. Северову помогали двое, подхватив под руки; он не сопротивлялся, только стиснул зубы, когда задели за раненое плечо. Коновал на ногу встать не мог вовсе, его повели под руки. Волков спрыгнул сам, но тут же схватился за грудь — рана отозвалась острой болью. Перевёл дух, выпрямился.

Лошадей увели в конюшню, оружие сдали, а их самих повели через двор к крыльцу.

Двери управления отворились. Внутри было тепло, пахло печным дымом и сургучом. Из коридора навстречу вышел человек в полковничьих погонах, с коротко стриженными седыми волосами — полковник Власов.

Он ждал их. Приехав из Иркутска именно ради этой встречи, последние два дня не выходил из управления, хотя дел у него хватало.

Власов остановился в трёх шагах. Посмотрел на пятерых бойцов, на их грязные лица, на кровь, на то, как Северов еле стоит, поддерживаемый товарищами.

Волков, превозмогая боль в груди, вытянулся, насколько мог, и чётко, без единого лишнего слова, доложил:

— Господин полковник! Заместитель командира отряда зауряд-прапорщик Волков. Отряд в составе пяти человек из Иркутска прибыл. Командир отряда зауряд-прапорщик Северов ранен. Задание выполнено. Секретные документы по КВЖД и личная записка министра финансов Витте доставлены. Прошу принять.

Он снова полез за пазуху, достал кожаный пакет, завёрнутый в тряпицу, и протянул полковнику Власову.

Власов принял свёрток. Не проверяя целостности пакета — это потом, в кабинете, при свете лампы, — он только крепко сжал его в руке и посмотрел Волкову в глаза. — Через Баргузинский хребет шли? — спросил он негромко.

— Так точно, господин полковник.

Власов медленно кивнул. Потом подошёл к Северову, который стоял, прислонившись к стене, и положил ему руку на здоровое плечо.

— Держитесь, Северов, — сказал он просто. — Вы молодцы, все пятеро.

И тут же, не оборачиваясь, бросил в коридор:

— Фельдшера сюда! Живо! Раненых — в госпиталь, немедленно. Северова — первым, у него пуля в плече, крови много потерял!

Потом снова повернулся к Волкову:

— А ты, Пётр, как перевяжут — ко мне в кабинет. Рапорт напишешь, как положено, как всё было. Но это потом, а сейчас — к лекарю.

Волков кивнул:

— Слушаюсь, господин полковник.

И только тут, когда дело было сделано, документы — в руках Власова, а товарищей уже вели к повозке, чтобы отправить в госпиталь, Волков почувствовал, как подкашиваются ноги. Он ухватился за косяк двери, чтобы не упасть, и позволил себе один долгий, хриплый выдох.

Дошли...

В приёмном покое военного госпиталя стоял резкий запах карболки, медицинского спирта и сушёной полыни, которой, видно, пытались перебить стойкий запах запёкшейся крови и пота.

Фельдшер — пожилой, но крепкий и подвижный, с засученными по локоть рукавами — хмыкнул, увидев, как Волков пытается присесть на край кушетки.

— Ложитесь, голубчик, — фельдшер взглядом указал на кушетку, покрытую жёлтовато -коричневой клеёнкой.

Волков послушно лёг, запрокинув голову. Фельдшер ловко вспорол и стянул с него пропитанную запёкшейся кровью повязку. Осмотрев глубокую резаную рану на груди, оставленную японским тесаком, он хмыкнул и сочувственно покачал головой.

— Эка тебя, парень, полоснули... — пробормотал он, осторожно раздвигая края раны. — Мышцы рассечены знатно. Шить надо.

Он кивнул помощнику, возившемуся у стола с инструментами: — Неси-ка спирт. Трёхпробный, из левого шкафа. (Трёхпробный спирт — самый крепкий, около 80–90%, почти чистый этиловый спирт).

Потом протянул Волкову гранёный стакан, налитый ровно до половины:

— Хлебни-ка перед операцией. Хоть немного боль притупит, да и мне спокойнее — дёргаться не будешь.

Волков посмотрел на прозрачную жидкость, чувствуя, как жгучий спиртовой запах бьёт в нос. Медленно, но твёрдо он отвёл руку фельдшера в сторону.

— Не надо, — голос у Петра был ровным, хоть и сдавленным. — Спирт оставь для других нужд. Мне сейчас дурманить голову никак нельзя. Мне ещё рапорт писать, и голова должна быть чистой, чтобы ничего не забыть.

Фельдшер нахмурился, глядя на него сверху вниз:

— Да в своём ли ты уме? Шить-то на живую — это ж какое терпение нужно! Дёрнешься, и шов кривой будет, на этом месте может загноиться потом.

— Выдержу, — коротко бросил Волков, сжав пальцами края кушетки и уперев взгляд в побеленный потолок. — Начинай.

Фельдшер вздохнул, но спорить не стал — он на своём веку повидал всяких, но такого, как этот прапорщик, видел впервые.

— Ну, держись, парень. Очень больно будет, — буркнул он и взялся за дело.

Тщательно промыв рассечённую грудь карболовым раствором, он почистил рваные края раны и взял в руки изогнутую хирургическую иглу с толстой шёлковой нитью.

Каждый прокол кожи, каждый стежок шёлковой нити сквозь живые мышцы и затягивание узла отзывались в теле Волкова жгучей, нестерпимой болью. От напряжения на лбу выступили крупные капли холодного пота, а жилы на шее натянулись, как струны. Но он терпел: бывало и хуже. Пётр лишь крепко сжал зубы и, не моргая, смотрел в одну точку на потолке, не издав ни единого стона.

Фельдшер работал молча, изредка бросая на него быстрые взгляды — то ли с уважением, то ли с недоумением.

Едва он завязал последний узел и туго перетянул грудную клетку плотной холщовой повязкой, Волков, кряхтя, начал подниматься с кушетки.

— Куда же ты, голубчик?! — всплеснул руками фельдшер, снимая перчатки. — Тебе ещё дня три лежать нужно! Не шевелиться! — Дело, — коротко бросил Волков, уже направляясь к двери. — Полковник ждёт.

Он накинул на плечи выданную жандармским поручиком шинель и вышел в холодный читинский вечер, оставляя за спиной госпиталь и фельдшера, который ещё долго качал головой, бормоча себе под нос что-то про «отчаянных людей» и «настоящую офицерскую кость».