Выбери Нас

Глава 1

Возвращение

Семьсот тридцать дней. Восемь тысяч семьсот шестьдесят часов.

Я не считал. Честно. Но каждый грёбаный день вспоминал её. Это не было наваждением — нет. Это было как дыхание. Как ритм сердца, который ты не замечаешь, пока он не сбивается. А у меня он сбился два года назад и так и не вошёл в норму.

Даже сейчас, въезжая в Радовлицу на своей новенькой BMW с открытой крышей, я думал о ней. Ветер трепал волосы, солнце слепило глаза, в голове было лишь её лицо. Тот самый взгляд. Тот самый запах. Кокосовый шампунь. Он стал моим личным адом — стоит кому-то пройти мимо меня с кокосовым шампунем, и я превращаюсь в камень.

Машину я купил сам. Копил. После рехаба поступил на обучение по бизнесу в Любляну — подальше от Радовлицы и Бледа. Папаша оплатил. Мне и не надо было. Но я взял. Потому что так было проще — сделать вид, что я принимаю помощь, что я благодарен, что я исправляюсь. На самом деле я просто хотел, чтобы он отстал. Чтобы никто не задавал вопросов. Чтобы я мог исчезнуть и перестать быть Нейтом Келлером — сыном богатого папаши, наркоманом, неудачником.

Параллельно подрабатывал диджеем в клубе и в автосервисе. Всё, что умел. Всё, что мог. Руки помнили инструменты. Пальцы — пульты. А голова помнила только её.

Я обещал быть к ужину в родительском доме. Отец звонил три раза. Я сбросил все три. На четвёртый написал: «Буду». И свернул на знакомую трассу в Блед.

Зачем? Я задал себе этот вопрос, когда колёса коснулись асфальта, покрытого пылью и мелкими камешками. Ответ пришёл не сразу. Я хотел удостовериться — ничего не поменялось? А если поменялось — тем больше повод разузнать. Разузнать про неё. Про Молли.

Глупо. Я знал, что глупо. Но разве зависимость бывает умной?

Я ехал, и улыбка с лица не сходила. Странная, нервная улыбка человека, который боится того, что найдёт, но не может остановиться. Как наркоман, который знает, что очередная доза его убьёт, но всё равно тянется. Я тянулся. К прошлому. К ней. К той боли, которая стала единственным, что я чувствовал по-настоящему.

Я знал, что встречу старых приятелей. Знал, что будет много вопросов, на которые мне совсем не хочется отвечать. Я попал в рехаб так быстро, что никто не знал, где я. Я пропал. Исчез. Испарился.

Кто-то думал, что умер. Кто-то — что убили. Кто-то — что я в тюрьме. Может, так и было. Только тюрьма была внутри. В моей голове. В моей груди. В каждом воспоминании, которое я пытался сжечь, но оно выжигало меня изнутри.

Подъезжая к знакомой парковке, я заметил — за два года здание обновили. Из серой коробки оно превратилось в красную коробку.

Я усмехнулся. Во рту пересохло. Сердце стучало быстрее, чем нужно.

— Серьёзно? Барни выбрал этот цвет?

Голос прозвучал хрипло. Словно я не говорил несколько часов. А может, и говорил — с самим собой. В машине. По дороге. Всю эту дорогу я говорил с ней. С её образом. С её тенью.

Я заглушил мотор. Тишина ударила в уши. Раньше я боялся тишины. В рехабе она была самым страшным — потому что в тишине ко мне приходили голоса. Её голос. Я слышал, как она говорит «Нейт». Как она смеётся. Как она стонет. Как она шепчет моё имя ночью.

Я выдохнул. Вышел из машины. Ноги держали плохо. Или это казалось?

На входе — новые охранники. Они меня не знали. Хотели уже облапать, но тут вышел сам мать его Барни. В своей шляпе, в ботинках, улыбка до ушей, растопыренные руки — будто он собирался обнять весь мир.

— Нейт Келлер! Ты жив! — крикнул он, и голос его разнёсся по парковке. — Уберите руки прочь от моего друга!

Я почувствовал, как внутри что-то оттаивает. Барни. Единственный человек, который никогда не смотрел на меня как на сломанную вещь.

— Я тоже рад тебя видеть.

Мы обнялись. Он похлопал меня по спине, сильно, по-братски. Отстранился, заглянул в глаза.

— Ну всё, хватит телячьих нежностей.

Я усмехнулся. Искренне. Впервые за долгое время.

— Я думал, тебе нравится обниматься со мной.

Барни отмахнулся рукой, но глаза смеялись.

— Пойдём уже выпьем. Хватит со мной флиртовать. Бог знает, как ты два года справлялся.

— Рукой, — ответил я. — Без стыда.

Барни прикрыл рот рукой, закашлялся от смеха. Я засмеялся в ответ. И понял, что скучал. По этому. По нормальной жизни. По людям, которые знают меня и не боятся.

Мы сели за столик. Барни показал официантке два пальца в воздухе — жест старого знакомого, от которого ощущение, что здесь всё по-прежнему.

К нам подошла молодая девушка. Казалось, ей и восемнадцати нет. Маленькая. Хрупкая. С голубыми, почти прозрачными глазами — настолько пронзительными, что я боялся смотреть в них. Светлые волосы до плеч. Короткая чёрная юбка. Рубашка с коротким рукавом.

И я застыл. Не потому что она была красивой. А потому что форма. Та самая форма, в которой я впервые увидел Молли.

— Лили, это Нейт, — представил меня Барни.

— Очень приятно, Нейт. — Голос тёплый, нежный.

— И мне.

Я смотрел в меню. Строчки плыли. Буквы не складывались в слова. Я чувствовал её взгляд на себе и не поднимал глаз.

— Ты голоден? — спросил Барни. — Хочешь что-то заказать?

— Нет. Мне виски со льдом.

Барни усмехнулся и забрал у меня меню.

— Тогда почему ты туда пялишься?

Я пожал плечами и почувствовал, как краснею. Чёрт. Я — двадцатитрёхлетний мужик, который прошёл рехаб, видел смерть — краснею, как школьник. Я не думал, что внимание девушки загонит меня в ступор. Про руку я говорил чистую правду. Девушки крутились вокруг меня. Шансов было куча — и в универе, и в клубах, и в автосервисах. Но я не мог. Не мог предать её. Она жила в моей голове. Её лицо. Её запах. Её голос. Её кожа. Каждая чёртова клетка моего тела помнила Молли Майер. И никто другой не мог туда войти. Я бы не впустил. Даже если бы очень хотел.

— Нам два виски со льдом, Лили.

Она кивнула, развернулась и пошла. Я только сейчас осмелился посмотреть ей вслед. Короткая чёрная юбка, рубашка с коротким рукавом. Фигура у неё была ничего. Молодая, невинная. Но эта форма. Она напоминала мне о ней. Я сжал зубы. Зачем я сюда приехал?

— А тебе вообще можно после рехаба пить? — спросил Барни, вырвав меня из мыслей.

— Вообще нет. Но думаю, на одном бокале остановлюсь.

Барни вздохнул. Посмотрел на меня с беспокойством, которое пытался спрятать за улыбкой.

— Ну, что нового? И неужели ты решил покрасить эту коробку в ярко-красный цвет?

Барни рассмеялся. Начал рассказывать. В городе теперь новый депутат. У этого депутата — сын — молодой, скользкий тип, управляет строительной компанией. Он и решил всё серое превратить в яркое. «Чтобы город дышал», будто это что-то изменит — процитировал Барни и скривился.

— Это ещё что, — он усмехнулся. — А ты представь стрипуху Луки — она вообще розовая.

Я залился смехом. Громко. Свободно. Словно забыл, что умею так смеяться.

Барни расспрашивал про рехаб. Я рассказал без деталей: про распорядок, про терапию, про групповые занятия, про якорь — тот самый, который я должен был найти, чтобы не сорваться. Я не сказал, что моим якорем была Молли. Что я держался за неё, за её образ, за её обещание, которого она не давала. Что я выжил только потому, что каждая минута в том аду была минутой ближе к ней.

— Ты её видел? — спросил я как можно мягче, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Ты о Молли? — он посмотрел на меня прямо, внимательно.

Я кивнул.

— Нет. Не видел с тех самых пор, как и тебя.

— Может, она уехала?

Я спросил это, хотя не хотел знать ответ. Или хотел. Я сам не понимал.

— Слушай, — Барни понизил голос. — Я не давлю на тебя. Но может, тебе пора начать новую жизнь?

— Не понимаю, о чём ты.

— Лили.

— Что — Лили?

— Как она тебе?

Я почувствовал, как к горлу подступает ком. Он что, серьёзно?

— Я я не знаю.

— Я видел, как ты раскраснелся, как школьник. Девчонка хорошая. Молоденькая.

— Ей хоть восемнадцать есть?

— Ей восемнадцать. Ты же знаешь, я работаю легально. Если надумаешь — могу достать номерок.

— Слишком молода для меня, — ответил я и посмотрел в её сторону. В этот момент она посмотрела на меня. Наши взгляды пересеклись. Чёрт. Я быстро отвёл взгляд. Сердце забилось быстрее. Не от неё. От того, что в ней было что-то, что напоминало о Молли. И это было страшно.

Одним бокалом не обошлось. Я опрокинул ещё парочку. Потом к нам присоединились Лука и Матей.

— Живой! — сказал Лука, хлопнув меня по плечу.

— Почти, — ответил я.

— А выглядишь лучше, чем мы думали, — Матей осмотрел меня с ног до головы. — Думали, ты там в рехабе в тряпку превратился.

— Превратился. Потом снова в человека.

Барни принёс ещё виски. Разлил по бокалам. Я смотрел на янтарную жидкость и думал о том, что она может меня убить. Не сразу. Постепенно. Как и воспоминания.

— За Нейта, — сказал он. — За то, что сдох, но воскрес.

— За это пьют? — усмехнулся я.

— За тебя — можно.

Мы выпили. Горло обожгло. Приятно. Больно. Знакомо.

Лука рассказал, что наконец купил себе новую барабанную установку. Матей хвастался, что его девушка родила — мальчик, три килограмма, назвали Марком. Барни предложил назвать Лукой — Матей послал его в шутливом тоне.

— А ты, Нейт? — спросил Лука. — Кого-то встретил? В смысле, девушку?

Я покачал головой.

— Нет.

— Ну и правильно, — сказал Матей. — Ты сначала себя найди.

— Оставьте его, — сказал Барни. — Он только приехал.

Я допил виски. Посмотрел на пустой бокал. В нём отражался потолок.

— Ладно, — сказал я. — Мне пора.

— К родителям? — спросил Барни.

— Не сегодня.

Я встал. Мы обнялись на прощание. Тёплые, крепкие объятия. Я чувствовал, что они скучали. Что они боялись, что я не вернусь. Что я сам боялся этого.

— Заходи, когда сможешь, — сказал Лука.

— Лили передать что-то? — усмехнулся Барни.

Я не ответил. Вышел на улицу. Сел в машину. Завёл мотор. Посмотрел на здание в зеркало заднего вида. Красная коробка. Новая жизнь.

Поехал к себе. Квартиру я снял. Деньги — с подработок, плюс отец оплатил учёбу, остатки откладывал. Небольшая, но своя. Я сам выбрал её. Сам обставил. Сам решил, что хочу жить в тишине. Высокие потолки. Большие окна — от пола до потолка. Кухня-гостиная — вся в мраморе, холодная, но красивая. Большая ванная, душевая с прозрачными стенами. В спальне — большая кровать, телевизор на стене, огромный диван. И терраса с лежаками.

Я разделся, зашёл в душ. Встал под горячую воду. Она стекала по лицу, по груди, по шрамам на руках. Я закрыл глаза. И увидел её. Молли. В чёрной форме. С улыбкой, которая убивала меня каждый день.

«Слишком молода», — сказал я себе.

«Слишком».

Но она не она, — ответил внутренний голос. Тот самый, который говорил в рехабе. Тот, который шептал мне, когда я лежал на холодном полу и хотел умереть. Она не она.

Глава 2

Отец

Я заглушил мотор, подъезжая к родительскому дому.

Тишина.

Двигатель умолк, и мир замер. Только ветер шуршал листьями. Только где-то вдалеке лаяла собака. Я сидел и смотрел на дом.

Последний раз я был здесь с Молли.

Она сидела рядом, держала меня за руку. Её пальцы были тёплыми. Она сжимала мою ладонь, когда я подъезжал к этому дому. Она знала. Она всегда знала, что здесь мне тяжело.

Я смотрел на дом и чувствовал, как внутри закипает что-то тяжёлое, липкое. Оно поднималось из груди, заполняло горло. Я не мог дышать.

Фонари зажигались один за другим. Жёлтый свет ложился на мокрый асфальт, на старые деревья, на серые стены дома, который я ненавидел всем существом.

Я не появлялся здесь два года.

С матерью созванивался. Она забирала меня из рехаба, пару раз навещала. Я просил, чтобы отец не появлялся. Он был моим триггером. Каждый раз, когда я слышал его голос, внутри включалась та старая программа: страх, злость, желание исчезнуть.

Я не видел его. Не хотел видеть. Даже когда он болел. Даже когда мать звонила и говорила: «Ему плохо. Ты должен приехать». Я не приезжал.

А теперь он умирает. Ему ампутировали ногу. Рак пожирает его изнутри.

Я сжал руль. Костяшки побелели.

В память врезались моменты.

Тот вечер. Я стоял у сейфа отца. Дрожащими руками набирал код, который подсмотрел неделю назад. Я знал, что делаю. Знал, что будет, если он узнает. Тогда я узнал, что мать Молли зависима от алкоголя. И я не мог смотреть, как она плачет.

Я взял деньги. Не много. Ровно столько, сколько нужно было на лечение.

А на следующий день меня нашли. Люди отца. Четверо. В тёмном переулке. Они не говорили, кто их послал. Они просто били. Пока я не перестал дышать. Пока не начал кашлять кровью.

Отец не пришёл. Не позвонил. Ничего не сказал.

Он просто знал, что я получил своё.

Я помню, как лежал на мокром асфальте. Как смотрел в небо. Как думал: «Он убил меня. Мой отец убил меня». Я не умер. Но часть меня умерла тогда. Та, что верила, что он когда-нибудь изменится.

Я вышел из машины. Хлопнул дверью. Звук разнёсся по пустой улице.

Воздух был холодным, сырым. Пахло мокрой листвой и старым деревом. Я закрыл машину и пошёл к дому. Каждый шаг отдавался в груди. Я чувствовал, как земля уходит из-под ног.

Перед дверью я остановился.

Входная дверь. Та же. Серая, с облупившейся краской. Я помнил, как она скрипела. Помнил, как отец хлопал ею, когда был зол. Помнил, как мать закрывала её тихо, чтобы не разбудить его.

Я поднял руку. Постучал.

Дверь открылась.

На пороге стояла мать.

Она изменилась. Постарела. Морщины глубже, волосы седее. Она смотрела на меня так, будто видела призрака.

— Нейт, — сказала она. — Ты пришёл.

Я не ответил. Я смотрел на неё.

— Я пришёл, — сказал я.

Она шагнула в сторону, пропуская меня внутрь. Я перешагнул порог.

Дом пах по-старому. Пыль, старое дерево, лекарства. И ещё что-то. Смерть. Она витала в воздухе. Я чувствовал её.

Она обняла меня.

Я не знал, отвечать или нет. Стоял, опустив руки. Потом всё-таки обнял в ответ. Неловко. Погладил её по спине — тонкой, почти прозрачной. Я слышал, как она всхлипывает у моего плеча.

— Нейт… — она отстранилась, вытерла глаза. — Ты поправился. Ты был такой худой.

— Да, мама.

Я смотрел на неё и думал: «Я лежал в реабилитационном центре, если ты забыла. Я — наркоман. Благодаря вам я туда попал».

Я не сказал этого. Просто смотрел.

— Ох, Нейт! — её голос дрогнул. — Мне так жаль…

Слеза скатилась по её щеке. Она вытерла её дрожащей рукой.

Я стоял и смотрел. Чувствовал, как внутри что-то поднимается. Не злость. Не боль. Просто тяжесть.

— Не плачь, мама, — сказал я.

Потом добавил, почти не веря собственным словам:

— Теперь всё будет по-другому.

Она улыбнулась сквозь слёзы. Я не знал, верит ли она. Я сам не верил.

— Он ждёт тебя, — сказала она. — В кабинете.

Я кивнул. Прошёл в коридор.

Кабинет отца. Я помнил эту дверь. Тёмное дерево. Серебряная ручка. Я стоял перед ней и чувствовал, как сердце стучит в горле.

Я открыл дверь.

Он сидел за столом.

Старый. Больной. В инвалидном кресле. Нога ампутирована — я видел пустую штанину. Он был бледнее, чем я помнил. Кожа серая. Глаза запали.

Но взгляд остался тем же. Холодным. Твёрдым. Он смотрел на меня как на чужого.

— Садись, — сказал он. — Есть разговор.

Я не сел. Стоял, глядя на него. На его руки, лежащие на папке. На его бледное лицо, которое не изменилось ни на градус.

— Здравствуй, папа, — сказал я. — Приятно видеть тебя живым.

Он не ответил на приветствие. Даже не кивнул.

— Ты должен подписать это, — сказал он, похлопав по папке. — У меня нет времени ждать, пока ты раскачаешься.

Два года.

Я не видел его два года. Он знает, что я попал в рехаб. Знает, что я лежал в ломке. Знает, что я почти умер.

Но у него нет времени ждать.

— Что это? — спросил я.

— Документы о передаче бизнеса. Гостиница, активы, доли. Всё переходит на тебя.

Я усмехнулся.

— Сразу? Даже не спросишь, как я?

Он поднял глаза. Стеклянные. Холодные.

— Ты жив, я вижу. Значит, всё в порядке.

Я жив. Значит, всё в порядке.

Я шагнул ближе. Взял папку из его рук. Раскрыл. Бумаги, подписи, печати. Всё чёрно-белое. Всё решённое за меня.

— Это грязные деньги, — сказал я, закрывая папку.

Он смотрел на меня. Ни удивления. Ни гнева.

— Это деньги, Нейт. Чистые или грязные — они дают тебе свободу.

— Свободу? — я усмехнулся. — Ты забрал мою свободу, когда я был ребёнком. А теперь предлагаешь мне свободу на бумаге? Без благодарности? Без извинений?

— Я не извиняюсь, — сказал он. — Я передаю тебе дело, которое строил двадцать лет. Ты можешь принять его либо отдать чужим людям.

Я смотрел на него. На его сжатые губы. На его руки, которые когда-то сжимали ремень.

— У нас был договор, Нейт. Или ты забыл?

— О чём ты?

— После лечения ты не попадаешь в тюрьму. А продолжаешь мой бизнес. И я оплачиваю все твои хотелки.

— Хотелки? — я усмехнулся, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я тебе что, девчонка? Или очередная игрушка, которую можно купить?

— Ты мой сын, Нейт. И пока ты носишь мою фамилию, ты делаешь то, что я говорю.

— Я ношу твою фамилию? — я засмеялся. Громко. Горько. — Я не хочу носить твою фамилию. Ты сделал из меня чудовище. Ты сделал из меня наркомана. Ты забрал моё детство. Ты забрал мою жизнь. А теперь ты говоришь мне, что я должен быть благодарен?

— Я дал тебе всё, — сказал он. — Крышу над головой. Еду. Образование. Ты выбрал наркотики сам.

— Я выбрал? — я шагнул ближе, наклонился к нему. — Ты бил меня. Ты унижал меня. А потом ты говоришь мне, что я выбрал наркотики?

— У каждого свой выбор, Нейт. Ты сделал свой.

Я смотрел на него. На его холодные глаза. На его лицо, которое ничего не выражало. Он не чувствовал вины. Он никогда не чувствовал.

Отец ничего не ответил. Просто протянул мне ручку. Спокойно. Как будто это была обычная сделка. Как будто мы не отец и сын.

Я смотрел на ручку. На его руку. На папку. На его лицо.

Я хотел бросить эту папку ему в лицо. Хотел сказать, что он не имеет права. Что он ничего не решает. Что я не его собственность.

Но я знал, что у меня нет выбора.

Если я не подпишу — он найдёт способ. Он всегда находил.

Я взял ручку. Резким движением открыл папку. Подписал. С силой, будто вдавливая бумагу в стол.

Закрыл папку. Положил на тумбочку.

Отец смотрел на меня. Без благодарности. Без облегчения.

— Можешь идти, — сказал он.

Я не ответил.

Развернулся.

Вышел.

Я вышел на улицу.

Воздух ударил в лицо. Холодный. Сырой. Но я не мог дышать. Грудная клетка сжалась. Горло перехватило. Я наклонился, упёрся руками в колени. Пытался вдохнуть — не получалось. Воздух не шёл. Только пустота. Только паника.

Я закрыл глаза.

Я видел его лицо. Холодное. Стеклянное. Он не изменился. Он никогда не изменится.

Я слышал его голос: «Ты мой сын. Пока ты носишь мою фамилию».

Я не хотел быть его сыном. Я не хотел носить его фамилию. Я хотел вырвать её из себя. Как опухоль.

— Нейт! — голос матери. — Ты уже уходишь? Подожди!

Я не обернулся. Не мог. Если она увидит меня сейчас — я сорвусь. Я знал это. Я слышал её шаги за спиной, но я шёл быстрее. К машине.

Через секунду я уже был у двери. Рванул ручку. Сел. Захлопнул.

Ударил по рулю.

— Сука! — крикнул я. — Сука!

Ударил снова. И снова. Кожа на костяшках треснула. Но я не чувствовал.

Я завёл мотор. Со злости. С ярости. Нажал на газ. Машина рванула вперёд.

Я гнал. Быстро. Слишком быстро. Мимо мелькали фонари, машины, люди. Я не смотрел. Я не видел. Я сжимал руль и дышал — тяжело, быстро.

Город проносился мимо. Фары выхватывали куски дороги. И я всё давил на газ.

Не знаю, куда я ехал. Не знаю, зачем.

Я просто хотел убраться оттуда.

Как можно дальше.

Глава 3

Его наследство. Моя тюрьма.

На следующее утро я стоял перед зданием, которое теперь числилось за мной.

Серое. Узкое. С вывеской, на которой красовалась фамилия отца. Чёрные буквы на белом фоне. Келлер. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сжимается. Как будто эти буквы вдавливались в грудь, вытесняя воздух.

Вот оно. Его наследство. Моя тюрьма.

Я никогда не подходил к этому зданию. Я делал вид, что его не существует. Что его вообще нет. Но оно было. Оно всегда было. Как он. Как его голос. Как его руки.

Ветер дул с реки. Холодный, влажный. Я чувствовал запах воды и старого асфальта. Где-то кричали чайки. Я смотрел на них, на серое небо, на серые стены. Всё было серым. Как моя жизнь.

Я толкнул дверь.

Внутри пахло старым деревом, кофе и чужими деньгами. Этот запах висел в воздухе плотной пеленой. Он оседал на коже, на одежде, в лёгких. Я вдыхал его и чувствовал, как он заполняет меня, становится частью меня. Как будто я вдыхал его жизнь.

Приёмная была небольшой. Тёмная стойка. Тусклый свет. Тишина, нарушаемая только гулом вентиляции. Она гудела ровно, монотонно. Как будто считала секунды до моего поражения.

За стойкой сидела секретарша.

Она подняла голову, когда я вошёл. Тёмные волосы собраны в низкий хвост. Чёрные очки в тонкой оправе. Красные губы — яркие, почти дерзкие.

— Доброе утро, Нейт, — сказала она. Голос был низким, ровным. — Я Элис, ваша секретарша.

Я посмотрел на неё. Она была младше, чем я ожидал. Лет двадцать пять. Белая блузка расстёгнута на одну пуговицу слишком низко. Она смотрела на меня с лёгкой улыбкой. Не той, которую надевают для клиентов. Она смотрела так, будто уже знала меня. Или хотела узнать.

— Доброе, — ответил я.

— Я провожу вас в кабинет. Ваш отец… — она запнулась, — ваш отец всё подготовил.

Она встала, обошла стойку. Юбка была короткой. Я заметил — и сразу отвёл взгляд. Я не хотел смотреть. Я вообще не хотел ничего.

Я шёл за ней по коридору. Свет был тусклым, жёлтым. Он падал на стены, на старые фотографии, на двери с табличками. Я смотрел на них и думал о том, что все эти люди работали на моего отца. Все они знали его. Все они были частью его мира.

А я был здесь. Чужой. Как будто попал в чужой сон.

Элис остановилась перед дверью, повернулась ко мне.

— Вот здесь, — сказала она.

Она открыла дверь.

Кабинет отца.

Я перешагнул порог.

Он был большим. Тёмное дерево, массивный стол, кожаное кресло. Всё массивное, тёмное, тяжёлое.

Я смотрел на стены. На книжные шкафы, забитые папками. На полки с безделушками, которые он коллекционировал. На портрет в рамке — чёрно-белый, с прищуренным взглядом и лёгкой усмешкой. Он смотрел на меня сверху вниз, будто говорил: «Ну что, я добился своего, теперь ты здесь?»

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается глухая злость. Она поднималась из живота, заполняла грудь, горло. Я хотел сорвать этот портрет со стены. Разбить. Сжечь. Чтобы он больше не смотрел на меня.