Неловкое молчание, затем смех.
Эмили говорит, что она хвалила меня, сообщив агенту, что я достаточно умен и креативен, чтобы всколыхнуть мир медицины. Не думаю, что заслуживаю такой похвалы, но очень благодарен за дружбу и поддержку.
Однажды утром я пребываю в оцепенении после долгого ночного дежурства на скорой помощи. Это была одна из тех самых бесконечных смен: кручусь, как белка в колесе, задница в мыле, ни присесть, ни выйти в туалет; уезжая с работы, мне пришлось даже остановиться на обочине шоссе I-70 подремать минут пятнадчать, чтобы хватило сил последующие 45 минут вести машину до Эвергрина. В конце концов я добрался до дома и упал на кровать прямо в униформе, весь в поту и бетадине. Сон, длившийся не более часа, прервал внезапный телефонный звонок.
«Алле?» – бормочу я, еще не понимая до конца, во сне это происходит или наяву.
«Привет, Скотт. Это Дон Падди из NASA. Как дела?» – голос Дона звучит неестественно медленно и низко, вероятно оттого, что я еще не совсем проснулся. А, может быть, оттого, что ему интересно, чего это я так насторожен в 10:15 утра? Но когда слышу этот тягучий оклахомский акцент, по телу разливается волна адреналина, вытягиваюсь в полный рост в постели, словно держу в руках лотерейный билет и ожидаю совпадения 6 – последнего – номера.
Постойте: это – как раз нужное время и нужный человек. Дон Падди – директор NASA по подготовке экипажей. Так и должно быть! Здравый смысл (точнее, общепринятые правила) кандидата в астронавты говорит, что звонок от Падди, вероятно, означает новости хорошие, в то время как звонок от менеджера отдела отбора астронавтов Дуэйна Росса – плохие. Росс – исключительно приятный парень, вероятно, именно поэтому ему поручают озвучивать отказы.
Дон и Дуэйн известны своими жестокими подначками в адрес тех, кто хочет стать астронавтом. Слышал, что иногда звонит Дуэйн, и когда человек на том конце провода начинает переваривать факт, что его не приняли в программу, трубку берет Дон и задает как бы случайный вопрос типа: «Скажите, вы по-прежнему хотите работать у нас?» Таким образом, никогда не знаешь наверняка, что произойдет при беседе с этими двумя шутниками, пока не услышишь волшебные слова.
Падди работает в NASA с 1964 году. Он занимал должность 10 по счету руководителя полетами, сменив таких легенд NASA, как Крис Крафт[105 - Кристофер Коламбус Крафт-младший (Christopher Columbus Kraft Jr. (1924–2019)) – инженер и руководитель американской аэрокосмической промышленности; в NASA сыграл важную роль в организации деятельности Центра управления полетами.] и Джин Кранц[106 - Юджин Фрэнсис «Джин» Кранц (Eugene Francis «Gene» Kranz) – бывший ведущий руководитель полетов космических миссий NASA. В 1970 году команде центра управления полетами под управлением Джина Кранца удалось провести уникальную операцию по спасению экипажа корабля «Аполлон-13», на котором произошла серьезная авария во время полета к Луне.]; руководил командами во время программы «Аполлон», а также во время трех длительных миссий на «Скайлэб» в 1973 и 1974 годах. Он был директором полета в самом первом полете шаттла «Колумбия» STS-1. Этот скромный человек – легенда, и он звонит мне.
Глубоко вздыхаю, задерживаю дыхание и чувствую, как все тело превращается в гигантское ухо, ожидая, что голос Дона произнесет слова, которые очень хочется услышать с самого детства.
«Скажите, вы все еще хотели бы работать у нас? – Падди по-прежнему не спешит. – Мы были бы очень рады видеть вас в нашей команде».
«Да сэр. Мне бы этого очень, очень хотелось». Не могу поверить в услышанное, и прямо сейчас не могу подобрать никаких подходящих слов в ответ…
«Рад слышать. Пожалуйста, имейте в виду, что пресс-релиз до завтра не выйдет, поэтому, пожалуйста, никому не говорите. Это строго конфиденциально».
«О, нет, сэр. Я никому не скажу», – быстро соглашаюсь на это как на обязательное условие при приеме на работу.
Разговариваем еще несколько минут о чем-то, но в памяти ничего не остается, поскольку в голове крутится лишь одно: я буду чертовым астронавтом! Мозги работают с невероятной скоростью, думая о звонках, которые надо сделать в ближайшие 10 минут, чтобы сообщить своей семье невероятные новости.
Вежливо попрощавшись, кладу трубку, и во всю глотку ору, прыгая по своей хижине и размахивая руками, исполняя дикий танец перед невидимыми зрителями. На календаре 31 марта 1992 года: чувствую, что моя жизнь застыла в позе бегуна на низком старте перед чем-то необыкновенным.
Вопреки собственным обещаниям, делаю незаконный телефонный звонок родителям, установив новый мировой рекорд по нарушению конфиденциальности. Уж с ними-то я просто обязан поделиться счастьем в первую очередь!
Заклинаю их хранить секрет, но не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, станут ли они хранить обет молчания в будущем. Мамин голос дрожит, я чувствую, как слезы наворачиваются на ее глаза, и она начинает рыдать. Большая часть разговора остается за папой. «Не могу в это поверить. Не думал, что у тебя получится с первого раза. Это просто изумительно!»
Затем звоню Гейл и моим лучшим друзьям. Вышагиваю взад и вперед, растягивая телефонный шнур на всю длину, делюсь невероятными новостями, и сердце как будто носится на санях внутри грудной клетки. Моя мечта сбывается! Мысленно повторяю телефонный разговор снова и снова, и несколько дней подряд не могу уснуть, как обычно. Не покидает мысль: «Это случилось! Я в самом деле буду астронавтом».
До 3 августа не сообщаю ничего в Центр Джонсона, и у меня остается достаточно времени, чтобы найти жилье в Хьюстоне и подготовиться к переезду. Нужно поговорить с Гейл. Мы много времени проводим вместе и за несколько месяцев понимаем, что не хотим расставаться, поэтому Гейл решает переехать со мной. Мы рады начать совместную жизнь в Хьюстоне.
Я все еще прохожу ординатуру по программе неотложной медицинской помощи: до выпуска осталось чуть больше года, и руководство программы – следующие по очередности люди, с которыми надо поделиться новостями. Они хорошо знали о моем намерении стать астронавтом, но, как и я, не думали всерьез, что такой шанс появится до окончания обучения и начала клинической практики. Они заметили, насколько ревностно я отнесся к презентации по космической медицине, которую представлял на рассмотрение в ординатуру. Пытаясь упаковать все аспекты космической медицины в 45-минутную лекцию, я все разобрал по косточкам, хотя это было излишне детально и слишком долго. Некоторые присутствующих заснули – они предпочитали презентации с обилием крови и кишок – но я говорил о самой крутой теме в известной мне вселенной. «Это было очень хорошо, – сказал один из преподавателей, пытаясь сделать мне комплемент. – Можно сказать, вы страстно увлечены предметом».
Подача официального заявления об уходе из программы экстренной медицинской помощи добром не кончается: агрессивный характер программы в каком-то смысле отражает суть работы отделения неотложки денверской больницы, и эмоциональной поддержки коллег в своем решении перейти в NASA не чувствую.
Их легко понять – здесь всего 12 ординаторов соответствующего класса, поэтому, если кто-то уходит, образуется дыра в штате. Мои самые близкие друзья в восторге, но жаль, что кое-кто, с кем я работал рука об руку, по меньшей мере не слишком рад. Я не ждал торжественного парада в свою честь, но их реакция крайне разочаровывает.
Летом, собираясь переезжать, провожу все свободное время в горах, стараясь покорить как можно больше четырнадцатитысячников. Кроме того, усиленно занимаюсь скалолазанием с Джоном МакГолдриком и другими приятелями. Моя подготовка в астронавты будет трудной, свободного времени не останется, и, насколько мне известно, в штате Техас не так много гор.
Подъем на гранит Лефт-Аута, где я чуть не убился (любая травма могла впоследствии привести к отстранению меня от космической программы), большой проблемой для Джона не был. Позже он сказал, что не задумывался, достаточно ли я подготовлен конкретно к этому подъему в качестве ведущего в связке, но чувствовал, что меня не стоит сдерживать. Джон не из тех, кто вслух волнуется или восхищается, поэтому, когда я рассказал ему о звонке из NASA, он лишь бросил: «Это круто», но при этом не пытался отговорить меня. Именно от Джона я многое узнал о том, как быть партнером и лидером.
Собрав и упаковав домашний скарб для переезда в Хьюстон, мы с Гейл решаемся «покараванить» на моем изношенном джипе и ее «Форде Бронко». Прилетели мои родители, чтобы часть путешествия провести вместе с нами. Перед тем, как покинуть Колорадо, останавливаемся у Пика Хэндис (Handies Peak) возле Теллерайда, и Гейл взбирается номером вторым в моей связке, пока я покоряю последний четырнадцатитысячник.
На округлой скалистой вершине нет никаких признаков цивилизации, и кажется, что стоишь на крыше мира, а вокруг раскинулись заснеженные пики. Волнующее восхождение в сочетание с большим переездом и переходом на работу моей мечты подкидывают идею: поднявшись на вершину, я спонтанно решаюсь задать Гейл один вопрос. У меня нет кольца, но я не могу придумать лучшего места, чтобы попросить ее выйти за меня замуж.
Погода не радует: на горизонте сгущаются грозовые тучи, и к тому времени, как мы возвращаемся к транспортным средствам, оставленным на тропе, уже идет дождь. Молнии представляют здесь серьезную опасность: в результате их ударов почти каждое лето – в основном в июле – в Колорадо гибнут альпинисты. Но непогода пережита, Гейл говорит «да», и мы спускаемся с горы. Холодно и сыро, но счастливые и взволнованные мы начинаем совместную жизнь.
Неделю спустя, после очень тревожной ночи, прихожу на работу в Космический центр имени Джонсона, и меня официально приводят к присяге как государственного служащего. В первый день я одет в светло-коричневый костюм и галстук – к счастью, это один из немногих случаев, когда мне приходится носить галстук в должности астронавта.
Я взволнован, как пятилетний ребенок в первый день в детском саду. Большую часть времени занимают вводные инструктажи. 14-й набор астронавтов (NASA Astronaut Group 14) позже получил прозвище «Кабаны» (Hogs) – остальная часть Управления астронавтов считает, что «свиньи в космос летать не могут, и поэтому не наберут нужных задач для реализации миссии». В нашей группе 3 женщины и 21 мужчина: 4 пилота-астронавта, 5 специалистов по международным миссиям (по одному из Италии, Франции и Японии и два из Канады) и 15 специалистов по миссиям NASA, включая меня.
Нас приветствуют Джон Янг и некоторые из старших астронавтов, включая моего нового босса Дэна Бранденстайна, начальника Управления астронавтов, с которым я также встречался во время недельного отборочного интервью. Мы встаем и представляемся нашим новым коллегам, а затем присутствуем на короткой пресс-конференции перед макетом того, что в очень отдаленном будущем станет Международной космической станцией.
Нервно – но с энтузиазмом – сообщаю свое имя, краткую биографию и коротко рассказываю о том, как пришел в NASA. Это мои первые официальные слова в качестве астронавта. Все вокруг в тумане, но я кое-как рассказываю о том, как мне не терпится летать.
Несмотря на то, что пресс-конференция достаточно «ванильная», и почти все внимание средств массовой информации сосредоточено на иностранных астронавтах-партнерах, я испытываю невероятное чувство восторга. Шаг в неизвестность! Когда мысленно готовишься к чему-то столь захватывающему, не до конца понимаешь, куда направляешься… Надеюсь и верю, что как и у всех остальных представителей команды «Кабанов», моей судьбой в конце концов станет путешествие в космос. Но к тому же поражаюсь всему, чему придется научиться, а заодно неизвестным и пугающим чувствам, которые предстоит пережить, прежде чем смогу – во всяком случае, надеюсь, что смогу – прокатиться на ракете.
Вспоминаю учебный план по тренировкам на выживание на суше и воде, полетам на реактивном самолете Т-38 и имитации миссии шаттла, который получил по почте несколько недель назад, и ожидаю, что буду проводить много времени в учебных классах вместе с группой избранных. Все они неординарны, и мне интересно, буду ли я соответствовать остальным? Смогу ли выступить на их уровне? Буду ли успевать? Слишком много вопросов, и я пока не знаю, как с ними справиться. Определенно не стоит выносить их на публику. Астронавты известны своим стоицизмом, и я должен соответствовать этому критерию.
Еще одна проблема – моя внешность. Несмотря на то, что мне 31 год, у меня все еще детское лицо 12-летнего ребенка, и я боюсь, что никто не воспримет меня всерьез, особенно когда дело дойдет до полетов. Через несколько дней один из моих коллег по группе, опытный и веселый летчик-испытатель ВМС по имени Кент Роминджер[107 - Кент Вернон «Роммель» Роминджер (англ. Kent Vernon «Rommel» Rominger) – астронавт NASA, совершил 5 полетов на шаттлах: STS-73, STS-80, STS-85, STS-96 и STS-100, полковник ВМС США.]решает, что мне нужен надлежащий авиационный позывной. В знак уважения к моей молодости, внешнему виду, росту, светлым волосам и медицинской подготовке он нарекает меня «Дуги Хаузер».
Помните сериал «Доктор Дуги Хаузер» (Doogie Howser, M.D.)? Он шел по телевизору с 1989 по 1993 год, и Нил Патрик Харрис исполнял роль гениального подростка, получившего лицензию врача в возрасте 14 лет. Хотя я вдвое с лишним старше, должен признать, выгляжу примерно также. Прозвище приклеивается как репей и, к моему большому огорчению, довольно скоро все зовут меня «Дуги».
Я не знал прежде о проверенной временем традиции в кругах военной авиации, когда старшие сослуживцы эскадрильи выясняют, какой позывной вам дать – смешной или унизительный. Приходится притвориться, что мне нравится эта кличка, потому что тогда, возможно, они продолжат поиск и, в конце концов, найдут то, что мне не понравится. Если новый позывной заставляет съежиться, то в среде пилотов он наверняка закрепится за тобой на всю жизнь. Поэтому, хотя и не могу, как герой телесериала, удержаться от медосмотра беременной, почти сразу принимаю этот позывной. До того момента, как мне придумывают новый.
Глава 9
Дуги начинает
«Полет на самолете ничем не отличается от езды на велосипеде. Достать редкие бейсбольные карточки гораздо труднее»
– капитан Рекс Крамер в фильме «Аэроплан!»
Хьюстон, штат Техас, 1992 год
Хотя в первый день работы я надеваю галстук, чтобы сделать фото для удостоверения NASA, впоследствии моей униформой становится повседневная одежда астронавтов кэжуал-стайл: брюки цвета хаки и рубашка поло. Но вот что отличает нас, ничтожных кандидатов, от героев космоса, таких как врачи-астронавты Бернард Харрис и Ри Седдон, к которым я долго присматривался, так это монограмма на рубашке, с логотипом и номером выполненной миссии.
Каждая миссия шаттла обозначается как «STS (от словосочетания «Космическая транспортная система» (Space Transportation System), означающее какой-либо полет челнока) номер такой-то». Самый первый полет системы Space Shuttle – STS-1 – был испытательным. Он начался 12 апреля 1981 года с мыса Канаверал во Флориде и закончился спустя 55 часов на авиабазе Эдвардс на дне сухого озера в высокогорной пустыне близ Ланкастера, штат Калифорния. Ветеран программ «Джемини» и «Аполлон» Джон Янг вместе с пилотом Бобом Криппеном управлял «Колумбией» – самым сложным космическим кораблем из летавших (причем отметим – беспилотного испытательного запуска перед этим не было). К моему прибытию на подготовку в августе 1992-го номера STS перевалили за пятый десяток.
Несколько месяцев слушаю лекции, изучаю учебные пособия и схемы систем космических аппаратов, посещаю полевые центры NASA и знакомлюсь со многими научными дисциплинами из области космоса, за которые в конечном итоге мы будем отвечать на орбите. С головой ухожу в материаловедение, физику горения, метеорологию, океанографию, геологию, биохимию и звездную навигацию. Среди приглашенных лекторов есть космические знаменитости – легендарный руководитель полетов Джин Кранц и астронавты Нил Армстронг, Алан Бин и Чарли Дьюк рассказывают о вылазках на Луну и о душераздирающей миссии «Аполлон-13», которая едва не закончилась катастрофой.
Практические занятия с использованием трехмерных моделей подсистем шаттла готовят меня к управлению челноком, его роботизированным манипулятором, к выходам в открытый космос, знакомят с циклограммой подготовки и запуска, с операциями по стыковке, сходу с орбиты и посадке. Особенно мне нравится имитатор движения SMS (Shuttle Motion Simulator): забираешься в кабину, оснащенную функционирующими дисплеями и элементами управления, как у челнока, и она грохочет, трясет и бросает тебя из стороны в сторону как при запуске, нет только перегрузок (их испытываю позже на центрифуге авиабазы Брукс в Сан-Антонио, штат Техас).
При многократном прогоне циклограмм неизменно разверзаются адовы бездны: в условия полета бедного шаттла, карабкающегося на орбиту, хитрые инструкторы вводят одну аварию за другой. Звуковые и визуальные сигналы меняют друг друга как сошедший с ума фейерверк в День независимости. Идущие подряд отказы в одних системах вызывают аварии в других. Выход из строя компьютера, а затем шины электропитания или маршевого двигателя абсолютно неприемлемы, поэтому надо диагностировать и устранять проблемы до того, как они усугубятся. В определенных условиях выжить невозможно. Признаком того, что все пошло не так, становится вздрагивание и выключение тренажера: его кабина накреняется, качается в сторону и опускается в нейтральное положение. Это не лучший день для Управления астронавтов. Инструкторы на тренажере ежедневно безжалостно стараются приблизить нас к пределам возможностей, чтобы во время настоящей миссии знания позволили уверенно совершить путешествие в космос и вернуться обратно.
Сначала чувствую себя подавленным, задаюсь вопросом, смогу ли соответствовать ожиданиям, возвращаюсь к ощущениям, пережитым в мединституте, когда пытался пропустить через себя весь льющийся поток информации. Тогда у меня открылся (или я его открыл) навык фотографического запоминания, но, к сожалению, биохимические реакции и фармакологические взаимодействия, которые запомнились для зачетов в мединституте, задержались в голове ненадолго. Виной тому – мнемонические техники, которые я использовал для быстрой фиксации фактов. Чтобы летать в космосе, нужно готовиться системно и сохранять в голове огромное количество знаний. От этого может зависеть наша жизнь и успех миссии.
Каждое утро глядя в зеркало, получаю дополнительный стимул реально разобраться в себе. Вижу в отражении лицо ребенка, который физически неспособен отрастить настоящие усы или бороду (2-месячные прозрачные усишки выглядят так, будто я не смыл грязь под носом). Не хочется, чтобы шеф уволил молодого «космического туриста», когда дело дойдет до назначения в полет, поэтому моя лучшая защита – нападение: надо хорошо готовиться. Если не готов к занятиям в классе или на тренажере-имитаторе, это, как правило, довольно заметно. Конечно же, мне совсем не хочется повторить то злополучное восхождение на Лефт-Аут или неудачи на экзамене в меде.
При овладении санным спортом также, как новой медицинской или хирургической процедурой, важно практиковаться намного больше необходимого минимума. В безжалостном космическом мире надо подробно знать, как что функционирует, понимать, как это может сломаться, и иметь представление о том, как реагировать, если не сработают ни план А, ни план Б. Применим медицинский принцип primum non nocere («во-первых, не навреди»): сталкиваясь с проблемой на имитаторе или в космосе – не усложняй ситуацию.
Другой фактор, который давит на психику – это неофициальная, но постоянная оценка астронавтов со стороны наших инструкторов, сотрудников Центра управления полетами, коллег и общественности. Я чувствую ответственность за сохранение профессиональной чести Управления астронавтов для налогоплательщиков, которые поддерживают нас. Всегда думаю о том, что могу оказаться первым и единственным астронавтом в жизни случайно встретившегося со мной человека, и создать у него неизгладимое впечатление обо всем нашем Управлении. Я думаю, именно по этой причине мы все стараемся поддерживать наши ценности и представлять NASA, страну и свое призвание с самой лучшей стороны.