Увы, моя греческая идиллия внезапно заканчивается: папа получает новое назначение – на этот раз в Тегеран, Иран. Новость сильно расстраивает: родители всегда пытаются включить меня в процесс принятия решений – не официально, конечно, заранее дают мне знать, когда и куда мы переедем, а затем выслушивают мои соображения. На этот раз большого энтузиазма от меня не исходит.
Я пустил корни в Афинах и не хочу покидать школу, своих приятелей, товарищей по баскетбольной команде, симпатичных чирлидерш и свои бурно развивающиеся подводные приключения. Папа говорит, что мы всегда можем вернуться в штаб-квартиру Boeing в Сиэтле, но меня не радует переезд в холодный сырой Вашингтон после трех лет жизни в Греции. Однако, к сожалению, остаться мы не можем, поэтому, как бы трудно нам ни было, мы собираем пожитки для предстоящего переезда в столицу Ирана.
Лежащий на высоте 1200 м Тегеран расположен недалеко от Каспийского моря, на стратегическом перекрестке между Турцией, Афганистаном и Ираком. Заснеженный Эльбрус нависает над городом, и я надеюсь, что у меня будет шанс изучить его. Но через три дня после нашего прибытия вспыхивает революция. 8 сентября 1978 года – «Черная пятница»[52 - 8 сентября 1978 г. правительственные силы безопасности открыли огонь по демонстрантам на площади Жале в Тегеране, погибло более 80 человек. Это событие часто рассматривается как «точка невозврата» иранской революции – цепи событий, результатом которых стали эмиграция шаха Пехлеви, упразднение монархии и установление нового политического устройства – Исламской республики, когда у власти находятся религиозные лидеры – аятоллы.], бойня на площади Жале.
Остановившись в тегеранском «Шератоне», мы оказываемся в первых рядах свидетелей событий: ревущие с крыш громкоговорители призывают к массовым демонстрациям. Иранский народ в ярости: шах Мохаммед Реза Пехлеви, провозгласивший себя «шахиншахом» (императором или «царем царей»), отменил многопартийную политическую систему в пользу своей собственной растахизской[53 - «Партия Национального Возрождения Ирана» (Растахиз), основанная шахом Мохаммедом Реза Пехлеви в 1975 году, была единственной легальной политической партией Ирана с 1975 года до иранской революции в 1979 году.] партии и объявил военное положение. Во время акции протеста на площади Жале, где толпы требуют исламского правления, военные открывают огонь, и западные СМИ сообщают о 15 тысячах погибших, раздувая пламя революции. В действительности убито меньше 100 человек, но эмоциональный раздрай подталкивает страну к полномасштабной революции в попытке отстранить шаха от власти и заменить его ультраконсервативным исламским священнослужителем.
Папа – оптимист: делая ставку на быстрое и мирное завершение протестов, он идет работать в офис Boeing по продаже самолетов на Ближнем Востоке, а я поступаю в 12-й класс американской школы Тегерана, где обучаются 1059 старшеклассников. Записываюсь на 4 курса с углубленным изучением предметов и, в конечном итоге, становлюсь запасным центрового игрока мощной команды «Викинги», проводя ежедневные изнурительные тренировки по американскому футболу после школы. Мама каждый вечер добросовестно стирает мою майку с номером 74 в раковине отеля местным стиральным порошком «Барф»[54 - Barf – блевотина (англ.).] («Снег» на фарси).
Отсутствие талантов и неумение реально доминировать на поле «Викинги» компенсируют энтузиазмом, который получают, собравшись в кучу перед каждой игрой. Все, что я делаю со своей стороны – просто ввожу мяч в игру и толкаю его в те ограниченные минуты, которые мне отведены, а также исполняю роль посредственного кикера[55 - Кикер или Плейскикер (англ. Kicker/Placekicker) – позиция игрока в американском футболе.]. В начале сезона мне сказали, что из меня получится отличный принимающий[56 - Ресивер (англ. Wide receiver) (принимающий) – позиция игрока в американском футболе.], потому что я высокий и быстрый, но прогресса нет – моя игра в контактный футбол оказалась просто ужасной. Полагаю, мои инстинкты самосохранения слишком сильны. Мне не нравится, когда парни бегут прямо в лоб, чтобы выбить из меня все дерьмо. Но даже ничего не представляя из себя в спорте, я все-таки являюсь частью команды, и это помогает мне найти свое место в новой школе.
К тому же я начинаю подавать заявления в колледжи, и поскольку у нас в отеле нет пишущей машинки, по вечерам мы ходим в папин офис, чтобы заполнить и отправить бланки по почте. Подаю заявку в место под названием Стэнфордский университет, хотя никогда там не был.
Атмосфера в городе остается напряженной, с минаретов раздаются яростные речи. Магазины часто закрываются, не хватает еды и топлива, а 8-часовой комендантский час означает, что улицы ночью пустеют. Начинаю замечать больше людей в черных одеждах и женщин в парандже. Мой рост и светлые волосы, кажется, вызывают явную ненависть, и я не могу ходить в школу, как в Бейруте: чувствую сильную враждебность со стороны местных жителей ко всему западному, выражающуюся посредством беспорядков, костров и стрельбы.
В декабре получаем уведомление о том, что 2,5 тонны (5500 фунтов) нашего домашнего скарба наконец-то прибыли из Афин, и 23 декабря папа организует доставку. Мы переезжаем в неплохой, хотя и маленький съемный дом в комплексе, окруженном стеной, но почти сразу папа находит записку на стекле своей машины: «Умри, империалистическая свинья! У тебя месяц, чтобы покинуть страну, иначе мы тебя убьем».
Мама вне себя, и после этого мне запрещают покидать дом кроме как для ежедневных поездок в школу и из школы.
Папа уверен, что шах может подавить восстание силами армии, и хочет вернуться к свой работе, надеясь на светлое будущее. Но сразу после того, как мы возвращаемся с рождественских каникул, нам сообщают, что Boeing решил закрыть региональное представительство в Тегеране. Моя школа тоже закрывается, и родители соглашаются, чтобы я закончил последний год учебы в Афинах с моими друзьями. Мы спасаемся бегством.
Позже узнаю, что руководитель американской школы в Тегеране Уильям Кеу, огромный как медведь, был одним из заложников, которых исламисты удерживали в течение 444 дней[57 - 4 ноября 1979 года в результате захвата иранскими боевиками посольства США в Тегеране 66 американцев были взяты в плен, в том числе трое, которые находились в этот момент в иранском МИДе. Еще шестеро американцев сбежали. Из 66 человек, взятых в заложники, 13 были освобождены 19 и 20 ноября 1979 года; одного выпустили из-за тяжелой болезни 11 июля 1980 года, а остальные 52 были отпущены лишь 20 января 1981 года.]. Трудно поверить в происходящее: мы наблюдаем, как некогда процветающая страна с такой богатой историей погружается в угнетение и хаос.
Одно воспоминание преследует меня до сих пор. За месяц до эвакуации мы решаемся уехать из Тегерана на несколько дней, чтобы отпраздновать в Афинах День Благодарения и на короткое время избежать террора и волнений. Возвратившись в конце ноября видим: все стало еще хуже. В аэропорту меня не просто обыскивают, а по-настоящему лапают. Аэропорт Тегерана заполнен людьми, отчаянно пытающимися выбраться из страны, обратно возвращаются лишь такие сумасшедшие, как мы. Таможенники кричат на фарси, издеваются. Чувствую кипящую ярость, направленную на меня, высокого испуганного белобрысого парнишку в синей вязаной лыжной шапке. Наконец, покинув аэропорт, мы забираемся в дряхлый дизельный мерседес-такси и возвращаемся к съемному дому. В машине ужасная жара, но я дрожу, обхватив руками грудь. Наклоняюсь вперед, пытаясь уловить тепло из вентиляционного отверстия, а родители на заднем сиденье прижимаются друг к другу, пар от их дыхания виден в свете встречного движения.
Такси тормозит, мы поворачиваем за угол и приближаемся к баррикаде, окруженной прожекторами. Офицер в форме императорской гвардии подходит к окну водителя, затем начинает махать винтовкой и кричать на фарси. Ему нужны наши паспорта. Водитель забирает у нас документы и передает ему. Военный заглядывает в кабину, направляет фонарик на каждого из нас, смотрит в наши паспорта.
Пока я жду, дрожа, что-то заставляет меня повернуться и посмотреть в окно справа. За грудой мешков с песком стоит пацан. Кажется, ему лет 15–16, он немного моложе меня, и направляет автомат прямо мне в лоб.
Могу сказать, что ему холоднее, чем мне.
Каждый раз, когда его тело вздрагивает от холода, автомат дергается – а палец на спусковом крючке – мое сердце трепещет. Я смотрю на парнишку и не могу отвести взгляда. Смотрю, кажется, целую вечность, и вижу в его глазах страх и неуверенность, отражающие мои собственные чувства.
Наконец, таксист заводит двигатель и разрушает этот замерший мир: нам возвращают документы, и мы минуем контрольно-пропускной пункт. Я оглядываюсь назад, и лицо пацана растворяется в тенях, хотя я все еще могу различить, как пляшет блик на дрожащем стволе его автомата.
Пережил ли этот парень революцию? Нашел ли достойное будущее? Женился, завел семью? Отправился ли в путешествия? Сбылись ли его мечты, или конфликт и революция раздавили его? Этого я не знаю и уже никогда не узнаю, но все еще думаю о нем время от времени.
Полет из Тегерана в Афины занимает 4 часа, но мы чувствуем себя как на другой планете, поскольку беспорядки, зажигательные крики с вершин минаретов и ночные комендантские часы на солнце сменяются музыкой бузуки[58 - Струнный щипковый музыкальный инструмент типа лютни, размером чуть побольше скрипки; по одной из версий происходит от древнегреческой лиры, по другой – от турецкого саза (бозук-саз).] и анисовой водкой узо, которую «могут пить даже несовершеннолетние». После того, как нас устроили в греческом аналоге Residence Inn, папа отправляется в Сиэтл, штат Вашингтон, на работу в штаб-квартиру Boeing. Это нелегкое для него время: мы с мамой на другом конце света в солнечных Афинах, а он трудится в дождливом Сиэтле. Я благодарен родителям за то, что они позволяют мне закончить школу в Афинах вместе с друзьями. Я даже получаю свой прежний номер в школьной баскетбольной команде.
Учителя и ученики школы американской общины привыкли к тому, что кто-то постоянно приходит и уходит, поэтому в середине года я снова возвращаюсь к курсам с углубленным изучением предметов, занятиям спортом и вылазкам на природу с друзьями, и чувствую себя так, как будто никуда и не уезжал. Хотя я все еще немного застенчив, но мне удается завести приятелей сразу в нескольких школьных группировках. Поскольку отец оставил меня старшим в доме, я проверяю «границы самостоятельности», чем, конечно же, способствую появлению седых волос на голове моей мамы. По большей части мы с приятелями отвечаем за свои поступки и ведем себя правильно, но однажды вечером оказываемся в греческой тюрьме.
Помните фильм «Полуночный экспресс»[59 - Midnight Express – кинодрама 1978 года от режиссера Алана Паркера, экранизация мемуаров реально существующего Уильяма Хэйса. Номинирован лучшим фильмом года, имеет премии «Оскар» за лучший адаптированный сценарий Оливера Стоуна и лучшую музыку Джорджо Мородера.], в котором молодого американца арестовала турецкая полиция за попытку вывезти гашиш из Стамбула? Это ужасная, мучительная и впридачу основанная на реальных событиях история о Билли Хэйсе, которого пытали, а затем приговорили к 30 годам тюрьмы. Фильм только что вышел, и мы с друзьями посмотрели его вместе, а потом наша компания решила прогулять школу в пятницу и отправиться на пароме на остров под названием Спеце. Побросав в рюкзаки шорты, футболки и немного еды, мы собирались разбить лагерь на одном из прекрасных пляжей, а на следующий день дождаться прибытия еще нескольких человек.
«Летающий дельфин» – совершенно новое судно на подводных крыльях[60 - Судно на подводных крыльях типа «Метеор» советской постройки, которое работало на линиях греческой компании Flying Dolphin.], которое за два часа доставит нас на остров. Нас на борту 8 или 9 человек, и внутри каждого достаточно пива Amstel, чтобы потерять контроль и сбить регулировку громкости. Мы начинаем галдеть, но, по моему мнению, держимся одной группой и не привлекаем излишнего внимания. Вдруг я выглядываю в окно и вижу моего приятеля-дикаря Джона: с улыбкой Чеширского кота он карабкается по внешней стороне быстро несущегося судна.
По прибытии на пирсе нас ждет «комитет по встрече» – строгий патруль греческой полиции. Должно быть, капитан заранее позвонил, чтобы пожаловаться на шум и наше буйное поведение. Сначала я не слишком волнуюсь и ожидаю, что полицейские пожурят «дерзких, ошеломляюще противных» американцев, но не знаю, что у некоторых из нас есть не только ореховая смесь для быстрого перекуса.
Полиция тащит нас в участок, обыскивает, роется в наших рюкзаках и в 4 из них находит марихуану и принадлежности для ее употребления. Хотя я далеко не пай-мальчик, и пару раз в прошлом пробовал (и даже дунул), мой рюкзак чист. Я и не будучи обдолбанным могу вести себя как полный придурок, и наркотики меня никогда не привлекали.
У Марка Уолпера в рюкзаке – пакет с маршмеллоу, который мы хотели поджарить над костром на пляже, и полиция роет носом землю, подозревая, что обнаружила новую экзотическую разновидность наркотика. К счастью, Марк провел детство в Афинах и свободно говорит по-гречески, поэтому он убеждает полицию попробовать. Когда они наконец поняли, что зефир – это просто зефир, Марк сорвался с крючка. Впрочем, маршмеллоу полиция все равно изъяла.
Тех из нас, у кого в рюкзаке или на теле при обыске не нашли ничего, освобождают на следующее утро после напряженной ночи и короткого сна в кутузке. В какой-то момент они заставляют нас делать отжимания – полагаю, чтобы хоть как-то наказать. Выйдя из участка, мы звоним родителям, чего нам не разрешили сделать вечером. Я беспокоюсь о том, как отреагирует мама, и хочу сообщить ей, что со мной все в порядке. Мама с друзьями в Карпениси, небольшом горнолыжном курорте к северу от Афин, но она успокаивает меня и все понимает, а я почти в слезах, все еще очень боюсь возможных последствий.
На следующий день мы прощаемся на пирсе с 4-мя нашими приятелями-преступниками: их отправляют в афинскую тюрьму на том же судне, на котором мы прибыли. Без долгих обсуждений и не придумав ничего лучшего мы отправляемся на пляж, чтобы продолжить поход, переживая за своих друзей. Вся наша еда осталась у полицейских, поэтому мы голодны и почти разорены. Решаем поймать несколько местных полудиких цыплят, обитающих на острове, чтобы приготовить на костре. В конце концов ловим одного или двоих, и сворачиваем им шею. Затем надо выяснить, как их общипать, и я уверен, что мы все делаем неправильно. В конечном счете мы готовим их, но это – худшее куриное мясо в моей жизни, и оно едва ли утоляет голод. Очень хочу вернуться домой и успокоить нервы. Но как же я безумно рад свободе!
В следующий понедельник меня вызывают в кабинет вице-директора по поводу двух противоречивых сообщений. Во-первых, за прогул я, как и остальные, буду отстранен от учебы на два дня. О’кей, я ожидал чего-то подобного. Во-вторых, меня спрашивают, смогу ли выступить в роли второго капитана команды афинской Школы американской общины по трекингу[61 - В английской терминологии пешеходный туризм разделяется на более простой хайкинг (с англ. – hiking) и более сложный и длительный трекинг (с англ. – trekking). Хотя последний в большей степени относится к видам отдыха, а не спорта, он может являться частью альпинистского мероприятия по восхождению на гору. В последнем случае трекинг – это переход до базового лагеря альпинистов под горой.], которая собирается поехать на ежегодный турслет в Каир? Вице-директор Дерри – наш тренер по трекингу. Видимо, он все еще ценит меня, но определенно кажется, его нынешнее мнение обо мне противоречиво.
Четверых ребят, «взятых на контрабанде», в итоге приговаривают к пожизненному заключению в тюрьме. Посольство США ходатайствует об их освобождении, но правительство Греции непреклонно: они нарушили закон и должны понести наказание. В конце концов их выпускают под залог, и вскоре все четверо покидают страну.
После того, как улеглись страсти по «Полуночному экспрессу», я возвращаюсь к своим приключениям: я намерен получить надлежащий сертификат аквалангиста. Мама ловко ставит передо мной, казалось бы, неразрешимую задачу завербовать еще двух приятелей и их родителей, чтобы они поехали со мной на машине на другой конец города на уроки подводного плавания. Я справляюсь с этой задачей, и в течение двух часов нахожу пару друзей среди соседей, готовых посвятить три вечера в неделю долгим поездкам и занятиям. Мы погружаемся в холодный до чертиков бассейн, выполняем упражнения и возвращаемся по горным дорогам, объезжая случаные стада овец, приезжая домой около полуночи и совершенно вымотанными. Дайвинг в Греции даже лучше, чем в Дакаре – древности разбросаны на морском дне почти повсюду. Рыбы в загрязненном Средиземном море маловато, но где бы я ни я нырял, везде вижу осколки керамики. Однажды даже замечаю целую неповрежденную амфору, огромную глиняную урну с заостренным дном, которую, вероятно, использовали для хранения оливкового масла или вина. Это сосуд длиной 3–4 фута с широким горлом и изогнутыми ручками, частично утопленными в бока. Ему, наверное, 2000 лет, и он, вероятно, попал на дно с торгового корабля, который постигла печальная участь. Охота за сокровищами строго воспрещена, поэтому я оставляю амфору на месте. Не буду рисковать, я усвоил урок острова Спеце.
Скоро выпускной, и я жду ответа на мои 12 заявок на поступление в университет. В самом деле не знаю, примет ли меня один из наиболее уважаемых вузов, в который я хочу поступить из неизвестной зарубежной школы. Конечно, Гарвард быстро дает понять, что меня здесь не ждут, но, поскольку у меня есть родственники в Сиэтле на Западном побережье, я считаю, что в любом случае Стэнфорд будет лучшим вариантом. Затем наконец приходит толстый конверт из Стэнфорда. Я им подхожу!
Папа летит в Афины на мой выпускной, и когда мы собираем вещи и готовимся вернуться в Штаты, я задумываюсь о своем будущем. Моя мечта стать астронавтом все еще жива, хотя я никогда о ней не говорю. На данный момент я решаю стать доктором, как мой дедушка. Я изучаю ранние наборы в отряд астронавтов по программе Space Shuttle и понимаю, что трое новобранцев отряда 1978 года, состоящего из 35 человек, по прозвищу TFNG (от Thirty Five New Guys – «35 новых парней», или неофициально и более правильно «The F * cking New Guys» – «Новички хреновы»), были врачами.
В Сиэтле нахожу подработку на лето санитаром в Реабилитационном центре в Киркленде. Фактически я – грузчик по найму, но новая работа быстро начинает приносить не только зарплату. Хотя она и оплачивается по минимальному тарифу и сопряжена со значительными трудностями, обнаруживаю, что мне действительно нравится знакомиться с пожилыми пациентами и оказывать им помощь. Моя самая любимая пациентка – Элис. Сотрудники Центра ласково называют ее «Алисой в Стране Чудес». Эта милая пожилая дама весь день шаркает ногами по коридорам и рассказывает тихие истории всем, с кем пересекается.
Лето пролетает незаметно, и прежде, чем я осознаю это, еду в Стэнфорд.
Университет, безупречный зеленый университетский городок со зданиями из песчаника в испанском стиле, увенчанными красными черепичными крышами, располагается на полуострове к югу от Сан-Франциско. По мне это прекрасно – рядом так много замечательных приключений на свежем воздухе. Кроме того, это один короткий перелет от дома, хотя и не слишком близко.
В течение лета я работаю лаборантом в Научно-исследовательском институте здоровья в Иссакуа, штат Вашингтон. Самое начало эпохи рекомбинантных ДНК и стремления раскрыть секреты генома. Лаборатория занимается поиском лекарства от африканской сонной лихорадки: болезнь передается мухой цеце и сеет хаос во многих районах, где я жил и путешествовал в детстве. В свободное время работаю вместе с папой, ремонтируя красный кабриолет 1964 года, который становится моей первой машиной. Прошло немало лет с тех пор, как мы с папой строили модели ракет, и очень здорово снова возиться с ним в его мастерской.
К концу четвертого года учебы в университете, весной 1983 года приходит время принимать решение относительно мединститута. Я люблю Стэнфорд и хочу быть рядом с моей нынешней девушкой, которая пойдет в мединститут где-нибудь в штате. Хотя я подаю заявление в несколько заведений по всей стране, когда, наконец, меня принимают в Медицинскую школу Стэнфордского университета, решение созревает. Также подаю заявку и выигрываю стипендию Национального института здравоохранения в области биологии рака, начиная с того, чтобы стать врачом-ученым в области биомедицинских исследований.
Медицинская школа – настоящая атака на твою память, огромный поток сомнительных фактов, которые когда-нибудь могут оказаться (или не оказаться) критически важными для спасения вашего пациента.
Поскольку невозможно сообразить, что важно, а что нет, начинаешь с того, что пытаешься запомнить абсолютно все. Быстро приходишь в себя: непонятные биохимические пути и «зебра» редких болезней стратегически помещаются в кратковременную память, чтобы – как мы надеемся – сохраниться до выпускных экзаменов, но вряд ли на всю жизнь. К счастью, медицинская школа Стэнфорда пройдена, с успехом или нет, оценить трудно, но верно изречение «P равно MD»[62 - Доктор философии (лат. Philosophi? Doctor, Ph.D., PhD) – ученая степень, присуждаемая в Америке по биологии и другим естественно-научным и некоторым техническим направлениям на основе степени магистра после выполнения независимого исследовательского проекта в течение 4–5 лет и защиты диссертации (PhD Thesis). По уровню подготовки (и по объему диссертации и вкладу в науку) в России соответствует кандидату наук. Доктор медицины MD (Medecin? Doctor) – профессиональная (и последняя) степень врачей в Америке. По уровню подготовки приблизительно соответствует магистратуре, дается после окончания медицинского университета, но позволяет занимать врачебные и преподавательские (вплоть до профессорских) должности в медицине.].
Одной из фундаментальных основ медицинской школы является лаборатория анатомии, которая учит разбираться в сложной сантехнике, электропроводке и отделке чудесного дома – человеческого тела, созданного бездной лет эволюции. Благодаря неизвестным донорам мы с одногруппниками используем обработанные формалином коричневато-серые трупы, изучая необычайную сложность тела. К счастью, в конечном счете мы становимся невосприимчивы к резкому запаху.
Однако живой пациент по имени Джордж напоминает мне, что ставки высоки. Будучи студентом-первокурсником медицинского факультета, я работаю с командой скорой помощи, выезжающей по вызову среди ночи. Мужчина – потный и бледный – лежит на полу своего дома, а его жена склоняется над ним. Фельдшеры интубируют его; я делаю непрямой массаж сердца. Мы почти теряем его, а затем возвращаем к жизни. Наконец его удается стабилизировать, и мы отвозим его под вой сирены в отделение неотложной помощи Стэнфорда. Его снова реанимируют, и я провожу с ним еще пару часов, сражаясь за его жизь весь вечер и надеясь, что ночью он выкарабкается.
Ухожу домой измученным, проваливаюсь в короткий сон, а на следующее утро возвращаюсь к учебе.
Планирую провести экскурсию по больнице для будущих студентов-медиков. Мы проходим мимо палаты интенсивной терапии Джорджа. Шторы закрыты. Джордж внутри, но он мертв. Видимо, умер рано утром, а его жена еще не приехала.
Я ошеломлен. Автоматически объясняю студентам, что произошло, а затем делаю все возможное, чтобы скрыть свое потрясение. Я опустошен. Прошлой ночью мы спасли человеку жизнь, а через несколько часов он умер. Иду домой и, к собственному удивлению, не могу сдержать слез. Понимаю, что существют проблемы, которые медицина не может решить. Шок от вида безжизненного тела Джорджа остается со мной. Это мой самый первый пациент, и я его потерял. Внезапно жизнь кажется очень хрупкой штукой, и это заставляет меня хотеть жить на всю катушку и как можно сильнее ценить каждое мгновение.
Глава 5
Доктор санки
«Скоростное катание на санях – единственный вид санно-бобслейного спорта, в котором время скольжения измеряется с точностью до тысячных долей секунды»
– с сайта американской команды по санному спорту
Пало-Альто, Калифорния, 1985 год