Прибыв в Лагерь 3, мы с приятелем Адамом спешим обустроиться задолго до заката. Когда я в конце концов, снимаю поясную обвязку, чтобы забраться в спальный мешок, боль и скованность возвращаются с прежней яростью. «Мне просто нужно немного поспать, – говорю я себе, – Тогда я смогу встать и пойти утром на вершину». Такое чувство, что кто-то полосует мои нижние позвонки ножом Рэмбо. Корчусь в спальном мешке, когда боль наступает и отступает волнами, снова и снова. Дышать трудно.
Делаю все, чтобы поддерживать себя в хорошей физической форме, но в реальности я – стареющий астронавт, а космические полеты не полезны для спины. Мысленно представляю свой позвоночник в виде «Падающей башни»[11 - Настольная игра Jenga, придуманная в 1970-х англичанином Лесли Скоттом: перед соревнованием из ровных деревянных брусков строится башня (направление укладки каждого нового этажа чередуется), а затем игроки начинают аккуратно вынимать по одному бруску и класть его наверх; башня становится все более высокой и все менее устойчивой.], которая по ходу игры становится все менее жесткой. Двуногость и прямохождение сыграли с людьми злую шутку: они реально разрушают позвоночный столб и межпозвоночные диски: даже у обычного человека эти невероятные нагрузки отзываются давлением на диски позвоночника до 16 килограмм на квадратный сантиметр.[12 - 1 A. Schultz et al., “Loads on the Lumbar Spine. Validation of a Biomechanical Analysis by Measurements of Intradiscal Pressures and Myoelectric Signals,” Journal of Bone & Joint Surgery 64, no. 5 (1982): 713–20. – Прим. авт.]
Но я – идеальный претендент на серьезные проблемы со спиной, и не только потому, что уже немолод и не молодею. Прибавьте рост 191 сантиметр (когда не сутулюсь), а затем учтите воздействия сильных перегрузок, которым я подвергаюсь при участии в соревнованиях по санному спорту и полетах на скоростных самолетах.
Наконец (что, скорее всего, еще важнее), мои многочисленные космические полеты и выходы в открытый космос означают, что возникновение заболеваний позвоночника почти так же неизбежно, как разрушение перегруженной шаткой «падающей башни». В невесомости позвоночный столб выпрямляется, и межпозвоночные диски набухают, пока на них не действует сила тяжести. Поэтому в космосе я бы подрос до внушительных 199 сантиметров в отсутствие силы тяжести, что достойно игрока Национальной баскетбольной ассоциации (к огромному сожалению, я подошел бы для нее ростом, но не талантом). Но возврат к гравитации всегда означает возвращение к первоначальному росту или даже чуть меньшему.
Для большинства астронавтов растягивание позвоночника в невесомости – рутина, поэтому размер скафандра выбирается с учетом временного увеличения роста. Это в теории. Инженеры NASA накидывают лишний дюйм к длине его верхней жесткой части, но этого всегда маловато, и перед выходом в открытый космос упираешься макушкой в шлем – «костюмчик» явно маловат. Через несколько минут тело приспосабливается: скафандр, по-видимому, создает избыточное давление на бедные межпозвоночные диски и сжимает позвоночник, убирая лишнюю высоту.
Я знаю, что моя боль в спине – большая проблема здесь, на горе. Но время уходит, а на карту поставлено многое. Подъем на Эверест[13 - Мы знаем гору под именами Эверест и Джомолунгма. Последнее название пришло из Тибета и в переводе означает «Божественная (qomo) мать (ma) жизни (lung)». Однако в Непале гору называют Сагарматха («Лоб в небе»), а сама она является частью непальского Национального парка «Сагарматха». Эверестом гору назвал британец Эндрю Во: геодезисту не удалось найти единое общепринятое название даже после тщательного изучения всех карт окружающей местности и общения с ее жителям, и он принял решение назвать гору в честь Джорджа Эвереста – географа, работавшего в Индии, руководителя британской команды, которая первой исследовала Гималаи. Сам Эверест отказался от такой чести, но все же британские представители в 1865 году изменили название горы, которую до этого называли просто «15-м пиком».] зависит от множества факторов, и большинство альпинистов в Гималаях стремятся успеть к сезону дождей до наступления летнего снегопада, потому что в это время, как правило, немного теплее. В мае, как правило, есть «метеорологическое окно» продолжительностью в одну-две недели, когда условия самые благоприятные. Тем не менее, даже тогда температура в среднем составляет –25 °C, а скорость ветра порой достигает 22 метров в секунду.
Большинство людей не знают, что вершина горы почти уходит в стратосферу – вот как она высока. Здесь в полной мере ощущается мощь восходящих потоков воздуха, которые обрушиваются на гору со скоростью до 78 метров в секунду. Для сравнения: тропический шторм считается ураганом, когда скорость ветра в нем достигает всего 33 метров в секунду, а ураган 5-й категории, самый сильный, достигает максимума скорости в 70 метров в секунду. Это означает, что ветры Эвереста следовало бы отнести к ураганам 6-й или даже более высокой категории, если бы эти категории существовали; температура же здесь может упасть до –73 °C.
Сегодня уже 59-й день моей экспедиции на вершину мира. Я строил планы и расчеты, надеясь на успех, но готовясь и к серьезным препятствиям на пути, совершил 4 похода[14 - Процесс высотной акклиматизации занимает несколько недель и заключается в выполнении вылазок в горы на постепенно увеличивающуюся высоту, чтобы альпинист привык к атмосфере, плотность которой падает. В организме при этом происходит широкий спектр биохимических и физиологических изменений, например, начинает вырабатываться больше эритроцитов для захвата ограниченного количества молекул кислорода во вдыхаемом воздухе. – Прим. авт.] по мучительному, почти вертикальному и зачастую смертельно опасному ледопаду Кхумбу,[15 - Ледопад Кхумбу – верхняя часть ледника в непальском регионе Кхумбу, стекающего с Эвереста с юга и находящаяся на высоте 5486 м на склонах, обращенных в Непал. Ледопад Кхумбу – самый опасный участок маршрута восхождения на Эверест через Южное седло, так как он постоянно находится в движении – вследствие неравномерной скорости течения льда его поверхность покрыта хаотическими разрывами, трещинами и ледовыми стенами, и там часто происходят ледовые обвалы.] замерзшей реке из смеси снега и ледяных глыб, покрытой головокружительными трещинами, распахивающимися под ногами, иногда на глубину более 45 метров. Я вонзал кошки на своих ботинках в твердый синий лед Стены Лхоцзе, поднимаясь выше, чем когда бы то ни было прежде, чувствуя, как молочная кислота жжет мышцы ног, а вздымающиеся легкие предупреждают, что я уже почти на пределе. И сейчас я пытаюсь взобраться туда, куда люди никогда не должны были ступать, и жду не дождусь, когда спина почувствует себя лучше. Эксперты рекомендуют проводить на этой высоте не более 48 часов,[16 - Термин «летальная зона» или, иначе, «зона смерти» ввел руководитель швейцарской экспедиции на Эверест 1952 года Эдуард Висс-Дюнан, высказавший мнение, что существуют лимиты, выход за которые гибелен для альпинистов. На высотах более 8000 м человек может находиться за счет внутренних резервов не более 2–3 дней, постепенно теряя сопротивляемость: здесь кислорода для работы мозга недостаточно, рассудок мутится, а клетки начинают самопроизвольно массово умирать. Из-за сочетания остальных факторов и изменений в самом человеческом организме (главным образом, из-за чрезмерного загустения крови) альпинисты страдают от высотной болезни, подвержены риску инфаркта и инсульта.] иначе организм начинает разрушаться, следовательно, у меня мало времени. Больше всего мне сейчас нужно отдохнуть в Лагере 3 и дать спине шанс исцелиться. Если это еще возможно.
Адам засыпает в палатке перед закатом, глаза прикрыты банданой, на лице – кислородная маска. Он немедленно начинает храпеть, глубокие вдохи чередуются с периодами тихого апноэ. Звучит жутко и напоминает предсмертный хрип, но рациональная часть моего мозга говорит мне: это просто физиологическое состояние, известное как дыхание Чейна-Стокса,[17 - Дыхание Чейна-Стокса (также известно как периодическое дыхание) характеризуется нарастанием поверхностных и редких дыхательных движений, которые постепенно углубляются и, достигнув максимума на пятый-седьмой вдох, вновь ослабляются и стихают, после чего наступает пауза – Прим. авт.] нормальное на этих экстремальных высотах.
Я бы отдал все, что угодно, чтобы захрапеть самому, но вместо этого следующие 12 часов провожу, ворочаясь в спальнике, тщетно пытаясь отыскать такое положение тела, в котором боль уймется или хотя бы ослабнет на ступеньку. В аптечке для экстренных случаев есть несколько таблеток оксикодона,[18 - Обезболивающее, полусинтетический опиоид, созданных в попытке улучшить или заменить такие вещества, как морфин, диацетилморфин и кодеин.] но на такой высоте даже малая доза наркотических средств может привести к остановке дыхания. Я решаю, что дышать важнее, и терплю боль. Все, что у меня есть этой очень долгой ночью – лед, неловкие попытки вытянуться в спальном мешке и большие надежды на исцеление.
Это худший из возможных кошмаров: всего в 24 часах пути от вершины моей мечты я всю ночь не могу заснуть от жгучей боли, а с утра становится и того хуже. Что это, черт побери, такое? Корчусь в спальном мешке, пока боль то накатывает, то отступает. Сейчас, на высоте 24 тысяч футов, где кислорода в воздухе всего 40 % от того, что есть на уровне моря, дышать еще труднее. Несмотря на то, что я провел в горах уже почти 8 недель и, как мне казалось, привык к разреженному воздуху, сейчас ощущения таковы, как будто меня медленно душат. Но когда меня от боли кидает в холодный пот, недостаток кислорода отходит на второй план.
Каждые 30 секунд в течение ночи поворачиваюсь с боку на бок и вместо отдыха ощущаю полное и крайнее истощение. Это похоже на худшее из моих дежурств в больнице, во время которого приходилось бегать к пациентами всю ночь напролет, однако сейчас у меня еще есть ощущения гипоксии, некоторого обезвоживания и недоедания, а также здоровая порция боли. Это не входило в мои планы.
Я явно не готов к восхождению, но ровно в 5:30 шерпы Ками и Анг Намья расстегивают молнию на палатке, засовывают внутрь головы и передают нам кипяток, чтобы мы могли приготовить чай и съесть немного овсянки. Они стремятся подняться по «Стене Лхоцзе», чтобы быстрее добраться до вершины из нашей следующей точки назначения – Лагеря 4, также известного как «Южный Кол».
Удастся ли мне это сделать?
Адам снимает бандану, садится и смотрит на меня. Хмурится, отзеркаливая мою собственную гримасу, глядя в мои налитые кровью глаза, смотрящие на него поверх кислородной маски.
«Чувствую себя погано, но должен попробовать», – говорю я достаточно громко, чтобы он услышал меня сквозь маску.
Он понимающе кивает, вылезает из спальника и одевается, а затем поворачивается, чтобы помочь мне. На этот раз я не могу экипироваться самостоятельно: я спал в толстом утепленном костюме, и теперь мне нужна помощь, чтобы забраться в ременную обвязку и громоздкие ботинки, которые промерзли до –50 °C. Несколько раз я вынужден останавливать Адама, чтобы стихли спазмы в нижней части спины, прежде чем продолжать. Стараюсь не кричать и не плакать.
Час спустя, в 6:30, мы почти готовы, и я заставляю себя выбраться из палатки. Команда по очереди помогает мне приладить кошки, а радио в это время передает голоса наших товарищей по команде Кейси и Ари, празднующих подъем на вершину. В их голосах звучит радость, но мне становится стыдно, когда понимаю, что испытываю зависть, а не счастье.
Боже, каким же мелочным я могу быть… Избавься от этого, просто радуйся за них и забудь эту чертову боль! Мои друзья стоят на вершине самой высокой горы в мире, и если спина уймется и не будет мешать, я тоже буду там всего через 24 коротких часа.
Погода наверху сегодня отличная, – 25 °C, а ветер – менее 7 метров в секунду. Прежде чем стартовать, я хочу сесть и попробовать вытянуть спину, но места не хватает. Трудно даже поворачиваться, пока Ками заменяет мне кислородный баллон для предстоящего восхождения. Этот процесс на некоторое время отвлекает меня от боли, но когда я снаряжен, судороги возвращаются с удвоенной силой. Нет больше сил стоять вертикально. Навалившаяся боль заставляет скорчиться между палатками, где я размышляю о своем положении.
На работе я взял двухмесячный отпуск, оставил дома (несчастную) жену и двух замечательных детей и расписался над пунктирной линией, взяв 40 000 долларов под залог дома, чтобы оплатить кредит за это приключение. Проваливаясь в уныние («скорее всего, моя мечта никогда не сбудется, много времени, сил и денег потрачено впустую»), вдруг ясно вижу Южную Вершину над правым плечом. Она мучительно близко и до нее осталось всего около суток пути. Снова шевелится надежда: может быть, смогу, может, надо просто прекратить скулить… Разве нельзя пересилить себя и преодолеть это?
Знаю, у меня не так много времени, чтобы понять, справлюсь ли я. Вижу и слышу, как другие затягивают страховочную систему и поднимают рюкзаки. Сейчас или никогда! Но я в мучительной нерешительности и не уверен, должен ли пойти со своей командой.
В голове крутятся вопросы: если сегодня повернусь спиной к вершине, дождусь ли еще одной попытки? Смогу ли позволить себе это? Согласится ли на вторую попытку жена? Останется ли у меня вообще жена после такого?
Если я пойду, как это повлияет на шансы подняться на вершину для моих товарищей по команде? Скорее всего, они останутся со мной, особенно если спине станет хуже, или я попаду в трудное положение. Честно ли это по отношению к ним? Речь идет не только о моем самопожертвовании. Если боль усилится, и рухну, умру ли я? Окажутся ли мои товарищи по команде в смертельной ситуации, и тоже будут рисковать своими жизнями?
«Пытаешься подняться, да?» – голос шерпа Ками выдергивает меня из мучительного раздумья, и я вижу этого постоянно улыбающегося Железного Человека из Гималаев. Он смотрит на меня с серьезным беспокойством.
Не уверен, что собирался сделать именно это, но, хотя мне не хватает ни твердости, ни сил, решаюсь проверить. Поясницу полностью свело, я с трудом поднимаюсь на ноги и занимаю очень неустойчивое положение. Пока спина карает меня за каждое движение, я стою, задержав дыхание, а затем, несколько секунд спустя, медленно начинаю прокладывать путь к четким линиям крутых скал всего в пятидесяти футах от меня. Иду как переломанный человек Франкенштейна, но это лучшее, на что я способен. Может быть – ну, теоретически – моя спина расслабится, как только я пойду.
Не впервые сталкиваюсь с такой дилеммой. Иногда просто некуда идти, кроме как вверх.
Глава 2
В ожидании развязки
«Хороший альпинист планирует восхождение наперед»
– Джон Лонг, «Как заниматься скалолазанием»
Саут-Платт, Колорадо, 1992 год
Я на какой-то сумасшедшей высоте и за каким-то чертом залез сюда без страховки между мной и Джоном. Если что-то и помешает мне скатиться к самой начальной точке маршрута – то россыпь зубчатых валунов на пути.
Остальной мир исчезает, оставляя меня наедине с почти безупречно гладкой каменной стеной. Я тщательно осматриваю крутую гранитную глыбу на предмет потенциальных трещин, куда можно вставить небольшое кулачковое устройство типа эксцентричной закладки с проволочной петлей.[19 - Также известное как пробка (Сhockstone). – Прим. авт.] Я бы отдал все, что угодно, за крюк и карабин на этой стене. Падение с высоты в 30 или 40 футов будет очень, очень болезненным. Похоже, я влип.
Растопырив руки как геккон, прижимаюсь к грубому граниту, чувствуя крошечные неровности в камне – нет ничего, за что можно зацепиться.
Вижу трещину слева. Подойдет? Нет, слишком далеко.
Но справа что-то есть; небольшой выступ, до которого я дотянусь, если смогу продвинуться еще на 10 футов или около того. Что-то похожее на шишку. Могу ли я подтянуться на дюйм выше? Нет, тоже не могу. Ничего твердого, на что можно было бы наступить, только микроскопические шероховатости в желтовато-коричневом граните, куда можно просунуть пальцы. Мне придется сделать рывок к этой шишке, но она выступает недостаточно, чтобы зацепиться за нее, поэтому я застрял, застыл на месте, подошвы распластались по скале и прилипли к ней из-за трения, сомнений и быстро нарастающего страха.
Вдыхаю запах нагретых солнцем скал и сосен, а руки потеют несмотря на магнезию[20 - Для увеличения надежности хвата скалолазы обсыпают ладони спортивной магнезией – мелко размолотой солью магния, которая подсушивает руки и увеличивает коэффициент трения.]. Чувствую, как начинает колотиться сердце. Икроножные мышцы горят, а потом начинают безудержно дрожать, словно в эпилептическом припадке. Не ноги, а иголка в швейной машинке. Вот это очень плохо. Это значит, я у границы истощения и паники. Смотрю вниз – теперь и Джон знает, что у меня проблемы.
– Не могу вбить ни одного колышка, – говорю я Джону, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно, но он немного срывается. – Эй, где следующее место, куда можно закрепить страховку?
– Просто продолжай, – Джон, как обычно, немногословен и хладнокровен.
Вот дерьмо.
Неподходящее время для смерти: я только-только собрался уехать в Хьюстон.
Выбранный из тысяч добровольцев для подготовки в астронавты, я надеюсь воплотить в жизнь свою детскую мечту. У меня перед глазами уже бегут унизительные заголовки: «После падения новобранца-астронавта с 30-футового обрыва остался огромный кратер». Та-дам… Жалкий конец.
Мы с приятелем Джоном Макголдриком выехали из Денвера рано утром, побросав альпинистское снаряжение в кузов моего пыльно-синего «Рэнглера». Подпевая гитарным риффам с затертой кассеты Dire Straits, я еще не осознал, насколько подойдет название этой группы[21 - Название британской рок-группы, основанной в 1977 году Марком и Дэвидом Нопфлерами, Джоном Иллсли и Пиком Уизерсом переводится на русский как «Стесненные обстоятельства».] к предстоящему подъему. Мы направились к Саут-Платт недалеко от Колорадо-Спрингс и Пайн-Джанкшн, обширной области гранитных куполов, скал и утесов, где на сотнях квадратных миль раскинулось больше двух тысяч альпинистских маршрутов. Планировалось подняться по трассе «Лефт-Аут» на скале Бакснорт, где есть некоторое количество классических трасс по прекрасному граниту. Печально известная «Щель Сфинкса», один из самых сложных технически скалолазных маршрутов в Америке, притаилась через дорогу. Мы приехали поздним утром и бросились с места в карьер, готовясь к первому восхождению за день.
Мы с Джоном участвуем в программе ординатуры по обучению неотложной медицинской помощи. Худой и обветренный Джон немного старше меня. Несколько лет он вкушал прелести жизни на Аляске: работал рудокопом, плотником, золотоискателем и альпинистом-инструктором, ночуя то в кузове своего грузовика, то в сломанном школьном автобусе, а потом и в доме, который выстроил себе сам. Затем продал все нажитое и вернулся с Аляски, чтобы в 48 лет поступить в мединститут. «Обычный путь в карьере медицинского работника», ну, вы понимаете… Сейчас Джон – главный ординатор программы по оказанию неотложной помощи, чертовски хороший альпинист и мой наставник по скалолазанию.
Будучи опытнее и старше, он часто выступает ведущим в нашей паре. Вместе с ним я уже ходил на «Лефт-Аут»; мы устанавливали верхнюю страховку, чтобы подняться на утес с левой стороны, а также якорь (систему блоков) в верхней части трассы. Вся прелесть верхней страховки в том, что если сорвешься, твой напарник, контролирующий веревку, не даст пролететь больше пары футов.
Для преодоления более сложных маршрутов ведущего альпиниста страхует ведомый, а это означает серьезные пробелы в безопасности и, возможно, падения с больших высот. Если сорвешься, находясь в десяти футах над последней точкой привязки, придется пережить стремительное падение, по крайней мере, на двадцать футов, до момента резкой остановки. При условии, что у партнера молниеносная реакция.
Утро я начал готовым к захватывающей задаче – идти по трассе первым, на верхнем конце веревки, с нижней страховкой. Я готов был отринуть комфорт и окунуться в проблемы, волнения и опасности скалолазания.
Смена ведущего на подъеме – это нечто особенное, что трудно объяснить людям, которые никогда этого не испытывали.
Но теперь, когда я повис на стене, разум под воздействием адреналина постепенно проясняется. Я осознаю, что пренебрег проверкой сложности этого конкретного маршрута. Не будь я столь небрежен, и я бы понял, что эта особенно гладкая гранитная стена с очень небольшим числом точек крепления – без трещин, зацепок, выступов, шлямбуров, без верхней страховки на экстренный случай – это нечто.