– Как они это допустили? Это невозможно.
– Ты слышала новости? О мутации.
– Но… я не думала, что охрана детсада такая дерьмовая.
– Да, блять, я тоже! – восклицает муж, дергая головой, как индюк, и отходит в сторону. Из угла в угол… из угла в угол…
– Короче, – говорит наконец, – у него кожу прожгло до костей, медик сказал, от новых токсинов пока ничего нет… Я не знаю, что делать!..
Мужчина впадает в панику. Ира поворачивает голову к смотровому стеклу и видит, как к носу сына приставляют маску и пускают газ. Мальчик быстро моргает ресницами, не отдавая отчет, что с ним происходит. Все измученные части тела накрыты.
Болезненную больничную тишину разрывает звонок мобильника. Ира снимает трубку и зловеще вслушивается.
«Что?»
Ее брови сдвигаются, горб на носу будто бы растет, губы искривляются в мрачной сосредоточенности. Она медленно превращается в ведьму, и Степана охватывает страх. Этот страх где-то в груди заряжается тоненьким электрическим хвостиком и щекотливо бежит вниз по животу.
– Вадим… – хрипло начинает жена и, прокашлявшись, продолжает: —…упал с лесов. Сильно покалечен. Подозрение на позвоночник… Черт!!
Она слегка верещит, роясь в рюкзаке.
– Мне срочно нужно… срочно на пятую улицу…
Из женских рук все валится, мужчина хватает ее за запястья.
– Ира…
– Это ты виноват! – внезапно рявкает женщина, кусаясь острым взглядом.
– Да что ты несешь?.. – Электрический хвостик кусает бёдра…
«Она перенервничала. Она не в себе. Она мать».
– Я же говорила, оставь детей дома, никуда не пускай! Видишь, какая ситуация в стране?! Какого хуя ты шлялся по городу?!!
Степан молчит, опешив.
– Ничтожный отец!..
Муж поворачивается в сторону сына, который уже почти потерял сознание. Малыш расслаблен и одинок, один среди пугающих усатых докторов. Они точно сделают больно, он уверен в этом. Но он готов. Глеб еле заметно шевелит крошечными губами, пытаясь донести что-то. Степан присматривается и больше по его глазам, нежели по слабому шевелению губ, осознает: сын отчаянно зовет маму.
Жена срывается и бежит вдоль коридора, поспешно звоня кому-то по телефону. Мужчина давится напряжением, его топят два противоречивых чувства. Они выжигают его – отца – дотла.
«Ненавижу».
Он боязливо опускает голову вниз – э р е к ц и я.
Водка
Тело воспринимается тяжелым мешком с костями, которым трудно передвигать. Ходячий полуфабрикат, недавно размороженный. Морозильный иней еще сверкает на коже, но постепенно туша возвращается в первоначальное состояние убитого животного. Вот только прежним этот полуфабрикат никогда не будет – он уже полуфабрикат.
Еле хватает сил закрыть входную дверь на ключ и дойти до кухни. Слабо светит лампа, окна плотно закрыты. Ее рука крепко сжимает край столешницы, голова опущена. Она стоит будто подстреленная и подвешенная.
«Она снова пьет».
Лениво обегаю ее взглядом, глазницы чешутся, и я больше не сдерживаюсь.
– Ира?.. – зову свою пантеру, нуждаясь в помощи. Но она не смеет мне помогать, ласкать, утешать. Губы предательски дрожат: теперь мне по-человечески хочется стать слабым.
– Что с Глебом? – хрипит жена, пряча лицо под черными паучьими лапками. Я вижу только ее подбородок.
Подхожу ближе.
– Ир… – мой голос срывается на дрожащее блеяние, – они не спасли его.
Я произнес это вслух, теперь уже не отвертеться. Тупая тишина душит нас обоих, снова интуиция предвещает что-то страшное.
Она шумно выдыхает, тянется к бутылке и наливает половину стакана. Похоже на воду, но это не вода. Это моя жена, и я ее прекрасно знаю.
– Если бы не твоя беспечность и сучья натура, наш ребенок был бы жив, – заводит монотонную, травящую мозг речь. – Если бы не ты, придурок, у моего сына не было бы перелома позвоночника.
Женщина выпрямляется, и я вижу родное лицо, ожидая долгожданных эмоций, но ничего нет. Красная помада окрасила кривые зубы, немного размазалась от водки. Она продолжает говорить такие чудовищные слова, при этом не повышая голос ни на тон:
– Если бы не твоя вытраханная до дыр память, ты бы оставил их дома и сохранил бы нашим детям жизнь.
Я сжимаюсь от ее черствого голоса, но какая-то импульсивная дьявольщина выскакивает наружу:
– Вот только твой ребенок жив, а мой… – запинаюсь, теряя всю уверенность. Выдыхаю, захлебываясь в накатывающей панике, но пути назад уже нет, —…мой ребенок…
Я не в силах продолжать. Мозг ломается изо всех сил, только бы защитить меня.
– Ты снова делишь их на «мой» и «твой»?! – орет жена, швырнув в меня колющий взгляд, пробирающийся сквозь паучьи лапки. Страх пробегается ежиком по спине. – Даже сейчас, когда вопрос касается жизни и смерти?! Урод.
Ира обзывает меня так… по-настоящему. С таким неприкрытым отвращением, что мне хочется расплакаться, но вместо этого сознание окутывает всеобъемлющий страх и почему-то волна страсти. Плохой страсти – ведь я знаю, что сейчас будет.
– Встал на колени, – она диктует, выпивая еще один стакан водки залпом. – Быстро.
Не смею произносить ни слова против.
– Мне стыдно признавать, что ты мой муж.
Ира заводит красивую, но неприятную речь таким гипнотическим голосом, что мои колени дрожат. Я знаю этот голос. Она наливает полный стакан водки. Зажмуриваюсь.
– Ты разочаровал меня.
Жена присаживается на корточки и резко плещет мне в лицо спирт. Я испуганно выдыхаю, дернувшись, и чувствую ее ладони.
– Умойся, – злобно шепчет, растирая по моему лицу водку. – Смой с себя причастность. Хотя бы символично смой.