В Москве всё найдёшь…

Глава 7

Валентин родился в послевоенной Москве, к её восьмисотлетию, в семье художника и библиотекаря. Родители беззаветно любили позднего и единственного сына, и вместе с тем воспитывали в некоторой строгости.

Против последнего Валик ничего не имел — как известно, строгость ни в коем разе не подобает равнять с вредностью и самодурством. Нет. Строгость — синонимы ответственности, дисциплины, скромности и пунктуальности. Эти свойства Мария Николаевна и Максим Евгеньевич прививали сыну сызмальства.

Валик не являлся сугубым «зубрилой» и «ботаном». Не чурался и игр со сверстниками, и баловством на переменах — в меру, конечно. И не в ущерб более важным вещам — учёбе, помощи родителям. Сделал дело — гуляй смело.

В аспекте перечисленного было бы безумно странно, если бы Валентин бонусом к аттестату не получил как минимум серебряную медаль.

Она ему и досталась. Родители пришли в дикий восторг. С такими исходными данными образовательный процесс прекращать просто недопустимо.

Куда идти? Понятно, что не в ПТУ. И куда же, как не в институт! На что-нибудь естественнонаучное — география там, биология…

Пять лет пролетели как один миг. Валентин уверенно шёл на красный диплом, но несколько предметов не по профилю подпортили картину.

Досадно — ведь с красным дипломом не нужно ехать по распределению, а к родителям юноша привязан, и те уже немолоды.

Да и жить в незнакомом городе… Кого-то это манит романтикой, впечатлениями. Кого-то — длинным рублём. Вале же от таких перспектив было, честно говоря, неуютно. Если не сказать — страшновато.

— Не бойся, сынок, — подбадривала мама, которой от грядущих метаморфоз в жизни сына испытывала не меньший страх. — Мы всегда с тобой, где бы ты не был.

— И ни при каких обстоятельствах не отчаивайся! — твёрдым голосом припечатал папа, старый фронтовик. — Даже если… Нет, не «если», а «когда» — мы покинем этот мир, всё равно останемся с тобой. И советую помнить, что с тобой в любом случае Господь Бог.

Валентин грустно улыбнулся. Он, выпускник института естествознания, комсомолец — о Высших Силах, как и все, не мог не слышать. И, как советское большинство, не особо порывался воспринимать крупицы, доходящие до простого советского человека, в качестве основы основ.

Да и в семье Илларионовых беседы на тему религии почти не велись. Но и не избегались — Рождество и Пасху отмечали, да и в церковь на те же праздники захаживали. Валю пару раз за это стыдили перед всем классом — всё-таки на дворе стояла хрущёвская эпоха, в чём-то давшая народу вольно вздохнуть, а в чём-то и закрутившая гайки.

Стыдили, правда, беззлобно — устав атеистической пропаганды не приветствовал бестактности, в первую очередь потому, что сие имело все шансы привести к диаметрально противоположному результату. На следующий день все обо всём забывали. «На карандаш» брали только детей из сектантских семей, как исповедующих убеждения, неподконтрольные Совету по делам религий. Православных, мусульман и прочих «традиционных» «прорабатывали» формально, посещения ими храмов и мечетей старались огласке не предавать — религия отнюдь не мешала прогрессу, кто бы что по этому поводу не думал, да и традиции население уважало и ценило.

Валентин относился к народным ценностям именно как к народным ценностям — в тонкости познания потустороннего мира молодой человек вдаваться не спешил. Всё же перед поездкой, по настоянию матери, зашёл в церковь и взял благословение.

Сойдя с поезда в Омске, Валентин поехал на закреплённое за ним место — научно-исследовательский институт, деятельность которого была связана с сельским хозяйством.

Вечером молодого специалиста ждала небольшая комната в квартире на шесть семей.

— Принесла нелёгкая, — заворчала открывшая дверь пожилая неопрятная тётка в засаленном халате. — И так теснота — ни бзнуть, ни пёрнуть… Откелева будешь-то?

— Из Москвы я, — отрекомендовался Валентин.

— Час от часу не слаще… Уже и из Москвы к нам попёрлися. Чаво в Москве-то своей не сидится?

— Так распределили же, куда я денусь?

— Ой, батюшки! Сидел, что ли? Привалило счастье, ой-ой-ой, доля моя горемычная!

— При чём тут «сидел»? После института распределили. Вы что, не знаете?

— Ааа… Ну, я старая, мне простительно не знать. А тебе таперя доведётся изучить усе наши правила — у нас, понимаешь ли, дюже терпеть ненавидют, кады оне нарушаются. Завтра с тобой Зина, главная по квартире, потолкует. Ну а покамест я пойду — спать хочу.

Бабулька шумно зевнула и исчезла за широкой засаленной дверью.

В комнате Валентина стоял нехитрый набор мебели — кровать с панцирной сеткой, облупленный шкаф для одежды, стол и тумбочка.

Вновь прибывший достал из сумки комплект постельного белья.

— Даже подушки нет, — посетовал про себя Валентин.

И, обернув комкастый матрас чистой выглаженной простынёй, не без усилий запихал в наволочку сложенное в несколько раз покрывало, завёл будильник и нырнул в объятия Морфея…

Проснуться новосёлу довелось гораздо раньше — на кухне кто-то загремел кастрюлями.

Спустя минуту донеслась ругань:

— Егоровна, растуды тебя через забор, ты чего, на часы не смотришь? — гремел заметно громче тех самых кастрюль властный голос, принадлежащий женщине помоложе и покрепче, но, по всей слышимости, тоже пенсионерке.

— Дык, я того… — возразил знакомый голос. — Есть вот захотела. Иди поспи, не буду греметь.

— Угу, уснёшь с тобой, колобродка. Весь дом перебаламутила, кикимора лесная. «Есть захотела»… Что тебе днём не похарчеваться?

— Дык кухня-то с гулькин нос, — оправдывалась Егоровна. — Постоянно кто-то что-то здесь творит. Нельзя побыть в тишине.

— Так нельзя, что биологические ритмы сбились, — ехидно парировала соседка.

— Чё случилось-то? — добавился заспанный и пропитой мужской голос.

— Тёща утопилась… Да опять Егоровна… С ней уж давно случилось — ложится в шесть, встаёт в три…

— Главная, видимо, — решил Валентин. — Судя по интонации и голосу, с этой тётенькой не забалуешь.

И от греха подальше отключил будильник.

С утра, прождав битых полчаса засевшего в туалете соседа, Валентин помчался на службу, не успев попив чаю.

Может, и не зря — крепкий напиток из щедрой солнечной Грузии предложил ему директор, встретивший его в фойе.

— Доброго утречка! — поздоровался упитанный лысеющий мужчина в коричневом двубортном костюме (да-да, опять и снова!) и тёмно-вишнёвом плаще.

— Здравствуйте! — в унисон ответили Валентин и вахтёрша, улыбчивая тощая бабуська с крашеными синими чернилами волосами, аки облако обрамляющими её прямоугольное лицо.

— Молодой человек, — осведомился директор. — А это не вы к нам из Москвы?

— Да, я.

— Товарищ… Илларионов?

— Так точно.

— Как-то неважно вы выглядите сегодня, товарищ Илларионов… Не выспались, что ли?

— Да, вы правы, — виновато пробормотал Валентин. — Только вчера заселился, да ещё соседи…

— Ах, соседи… Понимаю-с. Сам — дитя коммуналки.

— Да я тоже в коммуналке вырос, — развёл руками Валентин. — Но там было совсем не так.

— Коммуналка коммуналке рознь. Кому как повезёт. Ступайте за мной, хочу с вами переговорить.

Заварив ароматный чай, Виктор Савельевич, по классике жанра, выложил перед новым подчинённым две повестки — хорошую и плохую. Начал, как и водится, с плохой.

— Нелегко вам придётся, Валентин Максимович, ох нелегко. Знаю я эту квартиру — уже четверых селили, и долго никто не выдерживал.

— Но если вы знаете…

— А куда деваться? Общага пока строится. Но могу и порадовать — квартиры для сотрудников мы выбиваем на раз-два. В течение трёх лет. Уж поверьте моему слову. А на соседей постарайтесь не обращать внимания. Слышали сказку про наговорную водицу?

— Читал.

— Надеюсь, поняли, что же помирило старика со старухой?

— Конечно. Она просто не отвечала на нападки мужа.

— Ну вот. Люди битые жизнью, с тяжёлыми судьбами. Будьте снисходительнее к немощам человеческим.

Насколько сказанное Виктором Савельевичем соответствует истине, Валентин убедился тем же вечером.

По возвращению с работы нового жильца ждало знакомство с соседями, под руководством старшей по квартире.

Тётя Зина — дородная, безвкусно разодетая женщина — чуть ли не силой затолкала Валентина на кухню, где по случаю заварила некрепкий чай, и немедленно представила всех домочадцев, попутно обличая их во всех грехах — и смертных, и не очень.

— Вот Егоровна, — показала глазами на известную нам бабушенцию тётя Зина. — В молодости была более-менее, а когда Сталин подох — как с цепи сорвалась. Теперь Иосиф Виссарионыч для ей святыня номер один…

— Окстись, Зинка, — цыкнула Егоровна. — Креста на табе нету!

— Ой, а ты-то его давно носила-то?

— Ага-ага, в детстве, кады не соображала ещё…

— Ага-ага, — передразнила тётя Зина. — А сейчас самая сообразительная, как я погляжу.

— Религия — опиум для народа, — буркнул потёртый небритый мужичок в столь же потёртом и засаленном пиджаке. — Эту премудрость неплохо бы знать.

— А ещё лучше знать её полностью. Кто знает?

С ответом попали в заминку все, включая Валентина.

— …Она облегчает его страдания! — довольно провозгласила тётя Зина. — Здесь-то согласится даже такой безбожник, как наш Агапыч. При условии, что серое вещество не пропил.

— Да я и раньше не видел в религии никакой пользы…

— Чья бы мычала! От тебя-то какая польза? Только еду на говно переводишь и портишь воздух тупыми вскукареками. Да и в буквальном смысле, что говорить…

— Ась?

— Вот тебе и «ась». Вчера все стены в уборной улил своим переработанным пивом. Вонизм был на всю квартиру!

— Не, — помотал головой дядька. — Это не я!

— Нет, я! — сорвалась на крик тётя Зина. — Ногу подняла и обоссала! Нашкодил — так вину бы признал. Мужик называется! Ты-то, часом, не употребляешь? — повернулась старшая к Валентину.

— Я-то? Нет, совсем не переношу.

— Смотри у меня! А то хватит нам и одного «водолея». Не, двух.

Тётя Зина махнула рукой в сторону молодой, бедно одетой женщины с ребёнком лет двух, мусолящим погремушку.

— Слышь, тёть Зин, ты Сашку-то моего не цепляй! Сама, что ли, в его годы на горшок просилась?

— А как же. И читать научилась в пять лет. А он? Хорошо, если в пять говорить научится. Подозреваю, что он у тебя отстаёт в развитии…

— Ой, что ты знаешь о детях! Своих-то никогда не было!

— Не было. Хотела замуж за любимого человека, а он, кобель, другую выбрал.

— Я его понимаю. С твоими-то тараканами…

— Зато ты пошла по лёгкой дорожке. Не подумав, куда придёшь. Родить не пойми от кого — много ли ума надо. А дальше что? Кому ты нужна, мать-одиночка? Третий сорт на брачном рынке.

Такую смачную характеристику выдала старшая по квартире младшей соседке. Но та, невзирая на юные годы (а может, и наоборот — благодаря им), дерзить умела не хуже.

— Да ты-то и не третий сорт. Ты отбраковка.

Тётя Зина вспыхнула.

— Не смей так со старшими!

Затем, глубоко вздохнув, произнесла спокойным, немного грустным голосом:

— А ты права. Кто бы меня взял-то?

— Да я взял бы, — оживился Агапыч. — Пойдёшь?

Все грохнули со смеху.

— Ой, не могу! — схватилась за живот тётя Зина. — Ай да Агапыч! Что мне в тебе нравится, так это твоя самооценка и чувство юмора. Но ты не обольщайся, дорогой соседушка, твою кандидатуру я не рассмотрю даже от большой нужды!

— И… что — мы и будем жить как брат и сестра?

— Как… брат и сестра?.. Хотя да, как брат и сестра мы и живём. Мой-то брат, Серёжка, вообще был вылитый отец — пил, бил. От него я сюда и сбежала после смерти матери. Сказала — теперь мы с тобой только на том свете встретимся. А он возьми да помчись туда — через полгода пришла весточка, что скончался от алкогольного отравления. Ох, сколько народу эта водка сгубила…

На основе увиденного и услышанного Валентин понял, что своим здесь он не станет. Без особых задержек начались упрёки на ровном месте.

Не там вешаешь бельё, зажёг не ту конфорку, наследил в коридоре — было лишь верхушкой айсберга.

Валентин ни с кем в пререкания не вступал — не в его принципах. Соседи же принимали данную позицию за бесхребетность и придирались по поводу и без — и Зинаида, и Маша, а о Егоровне вообще молчу…

Один Агапыч относился к временному постояльцу благожелательно — может, из мужской солидарности, может, пытался построить союз против склочных соседок, а может, и просто потому, что сам по себе был безобидный дядька. Хотя по выходным и праздникам «доставать» мог со всех сторон.

— Накатим по «губастому»11? — заговорщицки подмигивал пьяница.

— Нет-нет, извините, не пью, — вежливо, но твёрдо уклонялся Валентин.

— Эх… И не скучно тебе жить? Вроде неглупый парень, а тут…

Прошёл год.

Валентин так и не привык к соседским придиркам. Как же, привыкнешь, если те и не думают сходить на нет.

— Кошмар, — рассуждал молодой специалист в день, знаменательный для каждого коммуниста — двадцать второго апреля 1970 года. — Нет, надо срочно справляться насчёт общежития.

Через призму навалившегося наш герой не удосужился вспомнить о юбилее вождя мирового пролетариата. И даже о Чистом четверге.

Проблема разрешилась быстрее, чем Валентин рассчитывал. Двадцать седьмого апреля его вызвал директор.

— Христос воскресе! — приветствовал Виктор Савельевич.

— Воистину. Воскресе. — удивлённо ответил Валентин. Для него было неожиданно слышать религиозное поздравление от директора крупной организации, за спиной которого горделиво возвышалось ярко-красное, с золотистым оттенком, знамя на толстом дубовом древке, а чуть выше висели два портрета.

На первом хитро щурился тот, чьё столетие страна активно отмечает и кому памятники стоят в каждом советском городе.

Человек на втором фото на первый взгляд казался хмурым — из-за широких, тяжёлых бровей. Но, бросив на теперешнего рулевого второй взгляд, нельзя было не заметить его добрую улыбку и смеющиеся глаза, излучающие позитив сквозь маску протокольного вида.

В таком же приподнятом настроении находился и Виктор Савельевич.

Предвкушённо улыбаясь, начальник достал из папки на столе командировочный документ.

Валентину предстояло поработать месяц в одном из столичных НИИ — том самом, где проходил преддипломную практику. Сказать, что он пришёл в восторг — не сказать ничего. Да и сказать нечего — целый месяц жизни в своей квартире, с мамой, без опостылевших соседей.

После приезда в Москву поток сюрпризов не иссяк. Временной начальницей командированного оказалась подруга его матери.

Пригласив на чай с печеньем, Инга Владимировна, высокая стройная дама со стильной стрижкой густых тёмных волос, в бордовом жакете и чёрной кожаной облегающей юбке, развела стажёра на откровенный разговор.

— Валя, как тебе Омск?

— Да нормально…

— Но Москва лучше, не правда ли?

— Конечно. И сама по себе, и к тому же родина.

— Смею предположить, хочешь домой?

— А кто меня отпустит? Мне там ещё два года куковать. Хорошо, что квартиру скоро дадут.

— Значит, никаких не два. Ты это прекрасно понимаешь. Да, тебя никто не обманывает. Квартиры действительно дают в течение трёх лет.

И, припав к уху сидящего командированного, заведующая вкрадчиво зашептала:

— Всё просто, как пять копеек. Селят в коммуналку со склочными соседями — специалист с нетерпением ждёт квартиры — получает, празднует новоселье, прописывается — и всё, никуда он не денется.

Но хорошо ли это? Если жил раньше в тмутаракани, где Макар телят не пас, то в городе ему и коммуналка в радость. А если москвич, как ты — потеряешь неизмеримо больше. Выпишешься с прежнего места регистрации — и всё, московская квартира не твоя.

Инга Владимировна выпрямилась и резво зашагала по кабинету, нацелив взор в потолок.

— И мама у тебя в возрасте. Хотелось бы, чтобы пожила подольше, и всё же все мы смертны, неоспоримо, да и здоровье у неё — сам знаешь. Папы уже нет, а ведь он поздоровее был, покрепче. Прости, что затронула эту тему, я о том, что лучше возвратиться. И маме будет сподручнее, и квартирка ваша за тобой останется.

— Понял. От квартиры в Омске откажусь. Потерплю два года и приеду.

— А зачем два года терпеть? За два года, милый ты мой, может случиться всё. В том числе — и то, о чём мы только что говорили. На это мы повлиять, увы, не в силах — все под Богом ходим. А относительно квартиры — на Бога надейся, а сам не плошай. Здесь ситуация пока и в наших руках.

— Но… как я уеду?

— Положись на меня. Кто твой начальник в Омске?

— Кузнецов. Виктор Савельевич.

— Не переживай, всё согласуем.

Инга Владимировна пообещала уверенным тоном, как будто всё уже согласовали.

Вы удивитесь, но так и было. Виктор Савельевич — её закадычный друг со школы. И, когда Валентин готовился к диплому под кураторством Инги Владимировны, она, будучи в составе комиссии, выписала сыну подруги направление в Омск. А потом вместе с Виктором Савельевичем состряпали лазейку для досрочной репатриации Вали в Москву.

В конце мая Валентин снова поехал в Омск. Забрать трудовую книжку с предприятия.

Вещи из квартиры он по-тихому вывез утром, после чего доехал до вокзала и сдал чемодан в камеру хранения — чтобы завершить всё поскорее и больше не видеть злополучных соседей.

Правильно поступил. Иначе вляпался бы в переделку, из которой, присутствуя на адресе лично, мог и не выпутаться.

Старуха Егоровна в тот день случайно нашла на кухне ржавый ключ. И, даже не пытаясь превозмочь врождённую (или приобретённую — без разницы) въедливость, принялась ковыряться во всех дверях.

Комната коммунальной владыки оказалась не заперта — та спешила и забыла повернуть ключ дважды. А один оборот не доводил засов до запорной планки.

Егоровна, не отдавая себе отчёта в том, что Зинаида может прийти в любой момент, изучила, как под микроскопом, всю обстановку, сунула назойливый нос в каждый ящичек.

Наткнувшись в письменном столе на аккуратную пачку денег, пожилая шпионка недовольно поморщилась.

— Капиталистка сраная, — процедила Егоровна и, выйдя из комнаты, ткнула ключом в скважину теперь уже бывшей берлоги Валентина.

Ключ подошёл.

В помешанную голову Аглаи пришла мысль, целиком и полностью воплощающая поговорку «что старый, что малый». Прийти-то это в голову может кому угодно, а осуществить (вдобавок спланировав крайне неудовлетворительно) по плечу разве что девиантному подростку с похожими отклонениями.

Вредная бабка опять прокралась к тёте Зине. Спустя минуту заначка старшей очутилась в кармане поношенного плаща Валентина — эту деталь гардероба хозяин не взял, поскольку та не поместилась в чемодане, да и надоела изрядно.

Пропажу денег Зинаида заметила к вечеру. Понимая, что соседей пытать бесполезно, да и не все они дома, старшая вызвала милицию, по приезду которой обвинила в краже именно того, на кого сумасшедшая Егоровна и хотела перевести стрелки.

Та с радостью подтвердила подозрение.

— Он, он, родимец его возьми, больше некому. Вот, здеся он обретается.

Высокий серьёзный капитан толкнул дверь.

— Ключи есть?

— Только у него.

— К домоуправу сходите, — прошамкала ядовитая карга.

— Это не Валькин? — послышался голос Маши. — В почтовом ящике лежал.

— Смотался, — констатировала Зинаида. — С моими-то сбережениями.

— А ведь я с самого начала догадалася — уголовник он! — скрипнула Егоровна.

— Жуть, — выдохнула Маша.

— А на вид весь такой интеллигент из себя! — вспыхнула старшая. — Тьфу!

— Подобное случается сплошь и рядом, — объяснил высокий милиционер. — Дайте-ка ключи, посмотрим его комнату.

Открыв дверь, опер улыбнулся.

— И правда уехал. Ну ничего, мы его живо найдём.

С этими словами милиционер распахнул дверцы шкафа.

— Плащ оставил, — обронил блюститель порядка.

— Старый плащ, — отметил боевой товарищ-прапорщик. Потому и оставил.

— Ну элементарно — на кой кляп он ему, когда может позволить новый, какой захочет, — заключила тётя Зина.

— Гражданочка, потише, — одёрнул всполошённую лидершу представитель власти.

— А вот, что это? — его коллега, аки Арутюн Акопян на сцене, явил взору всей аудитории пачку десяток.

— Мои деньги! — крикнула Зинаида. — С кем мы целый год жили-то, а?

Егоровна, забившись в укромный угол, зашлась в приступе сдавленного смеха.

— Значит, уехал, — сыронизировал высокий милиционер. — Манатки забрал, а плащ оставил. Нет, ну с плащом-то всё понятно — древний, изношенный. Но деньги-то он зачем туда положил? Да ещё в наружный карман, при том что наличествуют два внутренних, в каждый из которых свободно поместится три таких пачки. Он что, извиняюсь — из ума выжил?

Цепкий взор прапорщика упал на старуху.

— Аглая Егоровна, — шагнул к ней милиционер. — Я вас вспомнил. Вас два года назад принудительно госпитализировали, верно?

— Да… А чё я-то?

— Придётся проехать с нами, — отрезал капитан.

И, обращаясь к старшей, сказал:

— Зинаида Петровна, получите ваши деньги. Кроме верхнего и нижнего листа в пачке. Они нам потребуются как вещественное доказательство. На неделе вернём.

По улицам бывшей белогвардейской столицы шустро гнал фиолетовый «ГАЗик» с ярко-красной полосой вдоль борта, бодро подпрыгивая на узких колёсах с дисками, выкрашенными под цвет только что упомянутой полосы. На переднем сиденье внедорожника весело болтали стражи закона, чрезвычайно довольные столь гладко разрешившимся делом.

В заднем же отсеке, тоскливо провожая помутившимся взглядом верхние этажи домов сквозь зарешечённое окошко, сидела на скамеечке и тихо скулила Аглая Егоровна, совершенно не чающая, как объяснит свой поступок, и через сколько месяцев (если не лет) вновь заселится в коммуналку, где ей уже сейчас не больно-то и рады…

Глава 8

Пятнадцатого октября Мишка поехал в Сокольники.

Частная клиника детской хирургии и реабилитации располагалась в уютном дворе за первой линией домов на Стромынке. Четырёхэтажное типовое здание имело интерьер далеко не типовой — цветные треугольники, квадраты, круги и параллелепипеды впечатляюще пестрели на белоснежных стенах корпуса.

Холл больницы был оформлен по последнему слову — если и не техники, то дизайна — точно.

На ресепшен дежурила эффектная блондинка в персиковой кофточке.

— Чего изволите?

— По объявлению, насчёт работы, — выпалил юноша.

— Я вас поняла. Одну минуточку.

Блондинка подняла трубку и нажала три кнопки на аппарате цвета «хаки».

— А… Артём Эдуардович, — пропела дежурная. — К вам… молодой человек, насчёт работы.

Положив трубку, блондинка подобострастно отрапортовала:

— Ждите. Вас сейчас встретят.

«Русский час — шестьдесят минут», — Мишка вспомнил поговорку, которую частенько слышал в школе от учительницы русского, украинского и литературы.