Комо
Я пришел на виллу Сербеллони чуть раньше ужина, зашел в залу с аперитивами и взял двойной бурбон. Официант Грегорио похлопал меня по плечу, ему было приятно, что я надел галстук; я постепенно осваивался, в своем ритме, и очень старался. Я подмигнул ему и взял еще бурбона. Он подмигнул в ответ и не стал забирать стакан у меня из руки. Он был очень доволен: вот, пожалуйста, – порядочный, приятный и опрятный молодой человек с галстуком. Обожает бурбон. Весело прищурив глаз, Грегорио обновил мой напиток. Ему понравилось наше перемигивание. Всё было в порядке. Потом пришло время переместиться в огромную столовую с двумя большими, длинными столами. Я взял с собой стакан с бурбоном и обнаружил себя за столом с тремя пожилыми дамами-интеллектуалками. Они были точь-в-точь как те престарелые мадам из американских фильмов, которые всё время восклицают: «Oh, God!» и «Oh, dear!» Они беседовали между собой, а я только посмеивался и потягивал свой бурбон. Потом перешел на красное вино, которое хорошо шло с жареным луком-пореем в каком-то соусе – очень вкусное блюдо. Ближе к концу ужина одна пожилая дама встала и постучала вилкой по бокалу. В зале раздался очень чистый, рассекающий воздух звон. Все замолчали, и она начала речь, посвященную другой пожилой даме, которая сидела рядом с ней и которая, как я смог уяснить, уезжала с виллы. Раньше они не были знакомы, познакомились здесь и сразу увидели друг в друге родственные души. Так прямо и сказала. Последовали громкие аплодисменты. Я похлопал вместе со всеми. Тогда третья дама произнесла речь на ту же тему, посвященную той же пожилой женщине, примерно в тех же выражениях, разве что добавила, что невероятно счастлива познакомиться с таким глубоким человеком, который так хорошо разбирается в людях, столько знает и всё понимает. Прямо вот так и сказала, что та дама всё-всё понимает. Пожилая женщина, о которой говорили, что она всё понимает, встала и поблагодарила. Когда она садилась, я увидел у нее в глазах слезы: ее это растрогало, все эти слова, и она заплакала. Было интересно смотреть на них и пить хорошее вино, которое отлично подходило к этому занятию – наблюдать за этими людьми, за высшим светом. Но, честно говоря, когда мы позже ели очень вкусную озерную рыбу с вареными овощами, эти три дамы сплетничали о некой женщине, которая приехала на виллу Сербеллони из Новой Зеландии. Они сказали, что она ужасно приземленная и недалекая и с ней вообще не о чем говорить. И каждая поведала, что, мол, пыталась, но толку не было, потому что женщина из Новой Зеландии такая вот банальная и неинтересная. Ну точно те американские старушки из фильмов. Наконец я встал из-за стола и попрощался, и пожилая дама, которая уезжала, сказала мне тихо и вежливо: «До свидания, желаю вам всего самого доброго». «Спасибо», – ответил я.
На улице я снял галстук, но узел не развязал, отнес в номер и повесил на спинку кресла. Поскольку настроение у меня было прекрасное, мне захотелось продлить этот вечер, и я спустился к городку. Белладжо, очевидно, было очень тихим, семейным местечком. Почти всё было закрыто. В тех ресторанах, которые еще работали, ужинали парочки и семьи. Я нашел одно заведение, где сидели в основном мужчины, они столпились у стойки и смотрели телевизор. Не стал туда заходить. А потом нашел другой бар, где не было никого, он назывался «Спиритуал». Я вошел, сел за стойку и на итальянском заказал вина. Молодая девушка-бармен спросила, хорошо ли я знаю итальянский, на очень плохом английском, и на английском, тоже плохом, но всё же значительно лучшем, чем ее, я ответил, что вообще не знаю итальянского. Мы познакомились. Ее звали Альда. Она была очень красивая, с длинными вьющимися светло-каштановыми волосами и зелено-голубыми глазами. Ее лицо с правильными чертами было нежным и ясным, кожа была гладкой, чуть более темного тона, чем волосы. Мы немного поговорили, но пересказать наш разговор сложно. По-английски она только и могла, что спросить, говорит ли собеседник по-итальянски. Потом я понял, что она пыталась у меня узнать, как долго я в Белладжо, и я ей сказал, что приехал четыре дня назад, но она не поняла. Тогда она нарисовала табличку с тридцатью квадратиками, написала, что это ноябрь, который сейчас шел, и я перечеркнул четыре квадратика – четыре дня, и она воскликнула: «A, si, si!» Поняла. Мне как-то удалось это ей объяснить. Потом я понял, что теперь она спрашивает, где я остановился. Я нарисовал холм и написал: «Трагедия», нарисовал обе виллы, двери и окна и одной точкой обозначил виллу и окно своего номера. Ей этого было достаточно. Наверняка тоже поняла. Так мы и коммуницировали, в баре никого не было, кроме нас. Мы махали руками, говорили какие-то слова, рисовали и писали на бумажке. В основном рисовали. Увлекательное занятие. Потом пришла ее коллега по имени Дора, она английский знала чуть получше – мы только смогли подтвердить то, что уже сумели передать с помощью рисунков и что уже друг другу объяснили. Всё это было очень забавно и необычно. А потом в бар зашли пятеро парней, фанатов «Ювентуса». Они распевали фанатские песни. Одна была о Дель Пьеро, футболисте «Ювентуса». Ребята были навеселе, спросили, откуда я, я им ответил: из Сербии, но им не было дела, я мог назвать любую страну. Тогда они спросили, люблю ли я «Ювентус», и вот до этого им уже было дело, для них это было важнее всего, и я ответил, что «Ювентус» я очень люблю, тогда они заказали для меня еще красного вина. Я остался подольше и напился с ними; они пели и кричали, Альда и Дора смеялись. В конце концов я заплатил за вино и встал. По-итальянски попрощался с Альдой, взял ручку и ту бумажку, с помощью которой мы общались, обвел еще один квадратик, следующий, и показал на себя пальцем. Это значило, что я приду завтра. Она рядом с тем квадратиком нарисовала бокал, раскрасила его, как будто он с вином, и показала пальцем на себя. Это, наверное, означало, что завтра она тоже будет здесь наливать вино. Надеюсь, что так. Здорово было. Потом я пошел обратно к холму. Полночь уже миновала, было около часа ночи, и на холме Трагедия стояла непроглядная темень. Я зашел к себе в номер и залез пьяный под одеяло. Уснул я в отличном расположении духа, которое не покидало меня в течение всего дня. Даже приемник не включал.
5
Меня разбудила горничная. Что-то бубнила себе под нос, когда вошла в комнату, наверняка была уверена, что я уже ушел. Было около десяти утра. Я резко пошевелился спросонок – она сильно испугалась и от неожиданности выронила тряпку. Потом начала извиняться, немножко по-английски, но больше по-итальянски.
– Нет-нет, всё в порядке, всё хорошо, уже и впрямь пора вставать, – сказал я ей и встал с постели. Я был в нижнем белье. Она испуганно молчала, стоя на пороге.
– Я подожду вас снаружи сколько нужно, извините, пожалуйста, не спешите, – проговорила она и вышла из комнаты.
Не знаю, почему я так долго спал, но, кажется, я уже начал помаленьку привыкать к такому ритму. Наверное, дело в том, что здесь так тихо и спокойно. Тишина и покой. Это меня и усыпляло – вместе с вином, конечно, и тем, что у меня тут не было никаких обязательств: никому ничего не должен и делаю что хочу.
Горничная ждала снаружи и не спеша курила. Всё было тихо и спокойно, и люди вокруг тоже были очень спокойными. Я немного привел себя в порядок и отправился в кабинет. Налил чашку кофе, взял из холодильника сок и сел за стол. Мне тоже здесь было спокойно.
Может, поработать немного, подумал я и посмотрел в окно. Там виднелся дым, он шел откуда-то из парка на холме. Небо было ясным. На фоне зелени всех тонов выделялись деревья, успевшие приобрести медно-бронзовый оттенок, а кипарисы чуть поодаль казались почти черными. Затем я увидел маленького черного дрозда; он показался из-за куста, пересек дорожку под окном, потом вдруг взлетел и быстро спрятался в листве другого куста. Действительно, можно было бы и поработать немного – можно поработать, а можно и не работать. Я немного поработал. Включил компьютер и начал печатать, отбивал на клавиатуре буквы, получалась абсолютная бессмыслица. И когда программа предложила сохранить файл, я кликнул «нет».
За обедом госпожа Кирскиллова спросила меня, почему накануне вечером я не пришел на концерт.
– На какой концерт? – спросил я. Я понятия не имел, о чем идет речь.
– Господин Менюдий снова играл, это был специальный концерт, посвященный госпоже Мэри, было просто чудесно, – сказала она.
– Я был занят. А кто эта госпожа Мэри?
– Ох, да вы же сидели с ней за ужином, вы и этого не помните? Вы даже разговаривали. Неужели вы ее не помните? Она сегодня, к сожалению, уехала.
– Я не знал, что ее так зовут.
– Да, ее так зовут. Чудесная женщина, – заявила она.
Тут появился сам господин Менюдий и сел рядом со мной. Он улыбнулся, мы поздоровались. Не знаю уж почему, но он был в хорошем расположении духа. Сказал, что сегодня я выгляжу очень свежим и отдохнувшим по сравнению с тем днем, когда мы познакомились – когда я первый раз сел за большой стол на вилле. Он был невероятно любезен. Я ему ответил: здесь правда прекрасно спится и мне нравится, что здесь так спокойно и тихо – может, благодаря этому и сон хороший. Тогда госпожа Кирскиллова вмешалась и перебила нас:
– Почему вас никогда не бывает на завтраке? – спросила она меня.
– Не могу проснуться, – ответил я.
– Вы пишете ночью?
– Да, да, пишу допоздна.
– Но всё равно жаль, что вы пропускаете завтрак.
– Знаю, здесь вообще жаль что-либо пропускать, но у меня очень много работы, – сказал я.
– Шлифуете свой роман? – спросила она.
– Да, шлифую роман, – подтвердил я.
– И как оно движется? Здесь прекрасно работается, не так ли?
– Да, работается прекрасно, хорошо идет, – проговорил я.
Похоже, госпоже Кирскилловой до всего было дело, и за меня она тоже в некотором роде беспокоилась, во всяком случае она хотела, чтобы мне на вилле было хорошо. Назойливая, но в общем-то приятная женщина. Она рассказала, что я могу попросить упаковать еду с собой и съесть свой обед где и когда угодно. Я об этом не знал и поблагодарил ее за информацию. Мы ели какие-то рулеты со шпинатом в соусе с кусочками свежих помидоров, и еще на столе были большие блюда с разными салатами. Было очень вкусно. Господин Менюдий громко наслаждался едой – неразборчиво комментировал и причмокивал от удовольствия, взяв в рот очередной кусочек, то и дело с его стороны звучало: «М-м-м-м!»
Госпожа Кирскиллова поглощала хрустящие пшеничные палочки, которые здесь принято ставить на стол вместе с хлебом. У нее был один золотой зуб, верхняя «тройка», – я обратил на него внимание, еще когда мы разговаривали. Она из Киргизии. Сейчас независимое, когда-то это государство было частью большого Советского Союза. Я вспомнил, что золотые зубы часто можно увидеть у тех, кто приехал из бывшего СССР, и даже подумал спросить ее, почему так, но решил не спрашивать. Это последнее, что мне пришло на ум во время обеда. После этой немного нелепой мысли мне сразу стало скучно, и я начал прикидывать, как бы мне поскорее отсюда смыться. Я частенько смеялся про себя без причины, достаточно было промелькнуть в голове мысли «А что я вообще тут делаю?», обратить внимание на себя и людей вокруг – и меня сразу разбирал смех. Эта стройная темнокожая ученая из Ганы, милая и тихая, всё время качала головой вперед-назад, легонько так, в своем ритме; супруга господина Менюдия, ворча, жаловалась другим гостям на официантов, а официанты, которые в этот момент стояли прямо у нее за спиной, хмурились и закатывали глаза. А смешнее всего было, конечно, то, что я тут оказался вместе с ними со всеми, хотя себя я со стороны, к сожалению, увидеть не мог.
Тогда я улизнул наверх, на холм, где можно и поулыбаться сколько душе угодно, и покурить. Единственно верное решение.
Я слушал, как тихо плещется вода внизу, на берегу. Ветерок нес запах озера. Вокруг всё было таким легким и воздушным. Без умолку пели птицы, но тем не менее было слышно, как тихо ложатся на землю сухие, хрупкие осенние листья. А потом я вдруг уловил, как далеко-далеко гудят и стучат колесами поезда. Как здорово просто быть здесь и сейчас, записывать, запоминать. А еще большее наслаждение – абсолютно ничего не делать, ничем не заниматься, просто держать глаза открытыми, слушать и стараться ничего не пропустить.
Холм не имел ничего общего с тем, что было внизу: с этими большими виллами и с людьми, что в них обитают. Между ними была огромная пропасть.
Перед ужином ко мне подошла госпожа Браун, одна из тех пожилых дам, которые еще не уехали, и спросила, нравится ли мне здесь. Наверное, она была очень вежливой и приятной, и еще, пожалуй, мне на самом деле хотелось с кем-то поговорить, поэтому я извинился за свой плохой английский и моментально разговорился. Рассказал ей о том, чем еще занимаюсь, рассказал о своей жизни в Белграде. За ужином мы с ней сидели вместе за столом и говорили обо всём на свете. У госпожи Браун были длинные седые волосы, на ней было плотное коричневое платье, почти до пола. Ей было лет семьдесят. Она занималась исследованием образа жизни фламандцев в семнадцатом веке. С ней было приятно разговаривать, ее было интересно слушать. Тогда же я познакомился с доктором Ванинаяке Мудиянселаге Сирисена, профессором социологии из Шри-Ланки. Он сел рядом со мной.
– Я точно не запомню имя и фамилию, – предупредил я его.
– Да, понимаю, я вот твое имя запомнить смогу, а фамилию вряд ли, – сказал он и дал мне визитную карточку.
– Я прошу прощения, у меня визитки нет, но я могу написать свое имя на бумаге, так будет проще. А как тебя зовут другие?
– Ванинаяке. А некоторые – Сирисена, – ответил он.
– Тогда я буду звать тебя Сирисена, – сказал я.
– Хорошо.
– А правильно «доктор Сирисена» или «господин Сирисена»? – спросил я.
– Просто «господин Сирисена», – ответил он без тени улыбки.
– Хорошо, – сказал я.
Он оказался очень серьезным и симпатичным дядькой, сразу включился в наш разговор, познакомился с госпожой Браун. Его интересовало, как живут люди в сербских селах. Я ответил, что не слишком хорошо осведомлен о том, как живут в сербских селах, но точно знаю, что сейчас в Сербии везде плохо, так ему и сказал. Тогда он поведал о селах своей страны. Вообще, как выяснилось, господин Сирисена изучал влияние Шри-Ланки на тайское искусство с тринадцатого по пятнадцатый век. Я послушал его, мы немного поговорили. Потом подали ужин. В конце ужина я встал из-за стола, попрощался со всеми, мол, мне пора. Госпожа Браун спросила, неужели мне нужно работать каждый вечер без исключений, и я ответил: да, нужно. И добавил, что я так привык. Солгал, конечно. Мне пришлось. Стало страшно, что меня отведут на какой-то концерт или что-то в этом духе. Я бы не смог отказать, но идти с ними мне совсем не хотелось. Поэтому я ушел от них и помчался в городок, прямиком к тому бару – пить хорошее вино и объясняться с помощью рисунков в тетради с Альдой, девушкой за барной стойкой. Вот чего мне хотелось: быть с ней, пить то ее вино. Как только я зашел в бар и сел за стойку, она налила два бокала вина, себе и мне, и мы чокнулись, сказав «чин-чин» – это то, что я знал по-итальянски. Потом она меня о чем-то спросила, но я ее, конечно, не понял. Тогда она взяла карандаш и тетрадь, нарисовала холм и виллы, показала пальцем на меня и нарисовала знак вопроса. Я подумал: наверное, она хочет спросить, что я там, наверху, делаю и как я сюда попал. Я не знал, как ей это объяснить. Тогда она нарисовала что-то вроде маленького микроскопа. Ученый ли я – вот что она пыталась спросить.
– Нет, нет, – сказал я.
И нарисовал карандаш, а рядом с ним нечто похожее на книгу. Альда глядела на мой рисунок и никак не могла его расшифровать. Тогда я взял со стойки газету, похлопал по ней ладонью и карандашом повел по напечатанным буквам, как будто пишу их.
– А, журналиста! – воскликнула она по-итальянски.
– Э, си, си, журналиста, – соврал я, чтобы мы больше не мучились вокруг этой темы – моей профессии.
Мы продолжили рисовать в тетрадке и махать руками, получалось что-то вроде пантомимы в сопровождении итальянского и английского. Она нарисовала холм, рукой показала на себя и замотала головой. Я догадался: она хочет сказать, что никогда не была наверху, на моем холме. А ведь она родилась здесь, в Белладжо. Я не мог понять, почему, как это возможно. И тут мы снова застряли. Она обвела тот микроскоп, что нарисовала до этого, и я понял, что в ее мире на этот холм приезжают только ученые и разные профессора. И еще понял, что в основном это пожилые люди; она передала это жестами и движениями: прошлась мимо меня, сгорбившись и прихрамывая. Потом показала рукой на меня и обвела свой вопросительный знак в тетрадке. «Откуда ты здесь, как ты оказался на этом холме?» – вот был Альдин вопрос, который она не произнесла, но который я сумел уразуметь.
Я попросил ее налить мне еще вина. Ведь я и сам не знал, как я очутился на этом холме, но мне до чертиков не хотелось ей это объяснять. Да и не знал я, как ей это растолковать. Нужно было еще вина. Поверить не могу, что она здесь родилась и никогда не поднималась на этот холм, на Трагедию. Попытался было ее об этом спросить, но что-то у нас перестало получаться: она не понимала, а я всё пил и пил; как я оказался на этом холме, и зачем, и как получилось, что она тут родилась и никогда там наверху не была, – ничего я не мог понять, и мы всё никак не могли объясниться, и в конце концов я напился. Взял тетрадный лист, нарисовал бокал с вином, нарисовал спираль, которая выходила из этого бокала, – хотел сказать, что у меня всё смешалось, помутнело в голове, – обвел этот свой рисунок и нарисовал в календаре квадратик, обозначавший завтрашний день. Она поняла. И пожелала мне спокойной ночи на английском.
6
Наступило воскресенье, день погожий и ясный. Побольше бы таких дней – солнечных, теплых, и чтоб не нужно было ничего делать, только бродить по холмам и озерным берегам да пить вино.
Я спустился в рабочий кабинет и сделал себе двойной эспрессо. К тому времени и газеты подоспели, но нет и нет – мне это не было нужно, читать новости не хотелось. Я просто сидел и наслаждался моментом. Открыл все окна, впустил в помещение воздух и солнце и отдыхал, глядя на кипарисы, густо растущие на окрестных холмах. За обедом я сидел с господином Сирисеной. Сейчас я уже мог его называть «господином Сирисеной» – так и звал. Он рассказывал мне о «Тамильских тиграх» – боевиках в Шри-Ланке[6]. Говорил о юношах и девушках – самоубийцах, с которыми невозможно бороться, об их невероятной жестокости, с ужасом на лице пересказывал то, что они делали с обычными мирными людьми. Описывал мне разные убийства. Рассказывал обо всём этом в деталях и красках. Звучало по-настоящему отвратительно. Господин Сирисена не объяснял, какая сторона конфликта хорошая, а какая – плохая, просто сказал, что всё это стоит денег, что официальные вооруженные силы обходятся дорого, да и вообще всякие войска, что платят обычные люди и что нормально жить нельзя. И что чересчур много насилия, ужасного насилия.
– Насилие требует огромных денежных вложений, – сказал он, – и кто-то за него платит. Просто немыслимо, что кто-то тратит деньги на насилие, а кто-то зарабатывает на нем.
Мы оба замолчали: он выговорился, а мне нечего было сказать.
На обед нам подали недоразумение, которое называется суфле. Все были рады, а я нет. Странное, глупейшее блюдо. К счастью, на столе было много салатов, я добавил побольше оливкового масла и поел салата с хлебом. Подошел официант подлить мне вина, я поднял руку и тихо сказал ему: «Я не буду, не буду вина».
Не помню, когда я в последний раз так говорил, но мне захотелось попробовать, хотя бы разок. На вилле Сербеллони все знают меру – все, кроме меня. Я застал официанта врасплох, его рука с бутылкой продолжила движение, и вино едва не пролилось на белую скатерть. Я уже их приучил, здешних официантов, что мне надо несколько раз подлить, будь то обед или ужин. А вино было чудесное: красное сухое, обволакивающее и питкое, от которого окрашиваются зубы и темнеет язык, которое легко глотаешь, оно льется тебе в желудок, проходит по стенкам и течет вниз. Я отказался от этого. Отказался от вина.
– Что? – удивился официант.
– Отдохну немного.
– Разумно с твоей стороны.
– Ну хотя бы до вечера.
– Конечно-конечно, – сказал он.
* * *После обеда я всё-таки полистал газету – взял ее со стола в одной из комнат и вышел на улицу. Газета была на английском, и я учил слова – читал вслух на ходу. Вдруг с дерева соскочила белка, подхватила что-то и снова забралась наверх. Я сложил газету и бросил ее в урну. Потом пошел к себе и взял книгу, которую привез из Белграда, – короткие рассказы Роберта Вальзера. Она лежала на столе рядом с кроватью в моей белградской квартире, когда я в спешке собирался в дорогу, и поэтому я просто бросил ее в сумку с другими вещами. Я широко распахнул окно в спальне, и в комнату едва не проникла длинная ветка каштана – решила составить мне компанию. Не знаю, сколько раз я перечитывал эти рассказы – могу читать их бесконечно. Я скользил глазами по строчкам Вальзера, но в какой-то момент уснул и проспал до вечера. Когда проснулся, солнце уже заходило. Золотистый лист каштана упал на пол спальни. Я поднял его и положил на стол. Надел вязаную шапку, куртку, обулся и поспешил наружу на тропинку, что вела вокруг холма. Дай, подумал, обойду этот холм, пока светло, – но так и не обошел его в тот день: обленился во всей этой роскоши, от нее клонило в сон. А на холме всё по-другому: падает листва, в парке холодно и тропинки зовут вперед. Парк – тоже часть этой роскоши, но всё-таки это парк, почти лес, и дорожки в этом лесу – всё-таки лесные дорожки. Радуясь перемене, я топал по твердой земле. Мне нравятся такие перемены. Хотя есть перемены и неприятные. Человек вообще перемен не любит, и поэтому нужно периодически что-то менять. Радость и счастье живут лишь в переменах. Я топал по твердой лесной дорожке, покрытой опавшими золотыми листьями, вокруг холма. Наступил на упавшую ветвь, посмотрел на нее: выдержала, не сломалась под моим весом. Почти весь остаток дня провел в лесу.
Потом я спустился к вилле – вернулся к людям. Проголодался. Захотелось выпить. Я выпил двойной бурбон. Еще один взял с собой в столовую. На ужин подавали суп из тыквы, рыбу, ризотто и салат. Я сидел с доктором Эзенвой Огаэто, поэтом и профессором английского языка и литературы из Нигерии. Но мы не разговаривали, потому что у него болела спина. Он не мог говорить от боли. Сказал только, что у него ишиас, воспаление, и больше ничего не мог сказать. Поел лишь тыквенного супа: ничего больше не мог есть. Потом пришел господин Менюдий, он был полон сочувствия к господину Эзенве – сказал, что это ужасная боль и что у него тоже так болело. Когда доктор Эзенва Огаэто встал из-за стола и, согнувшись, ушел, не видя ничего вокруг от боли, господин Менюдий мне сказал: только итальянцы умеют готовить настоящий тыквенный суп, и ему он здесь определенно нравится. А еще он мне рассказал, что тот поэт, доктор Эзенва Огаэто, пишет сборник стихов под названием «Языки пламени».
– Наверняка будет отличная книга, – сказал господин Менюдий.
– А какие стихи он пишет? – спросил я.
– Понятия не имею, ничего у него не читал, – признался он и усмехнулся.
Я поспешил в бар «Спиритуал», к Альде, взял с собой тетрадь и две ручки. Одну ручку собирался подарить ей. Альда показала указательным пальцем на часы у себя на руке, постучала по ним и сказала что-то по-итальянски. Наверное, это значило, что я припозднился. Налила нам два бокала вина. Сейчас у каждого было по ручке. Очень забавная получалась коммуникация. Теперь у нас была тетрадка; всё, что мы рисовали и писали до этого момента, Альде нужно было перенести туда, чем она и занялась. Потом нарисовала дом и людей, стоящих рядом с ним. Это была ее семья: старшая сестра и младший брат, низенькая и круглая мать. Отца она нарисовала последним. Некрасиво так, и что-то цедила сквозь зубы, пока рисовала. Думаю, ругала его. Не любила отца. А мать, сестру и брата любила – вокруг них нарисовала большое сердце. Отец был за пределами этого сердца. И подчеркнула их вместе с домом, причем отца и здесь не включила. Я понял, что он с ними не живет. Общение у нас налаживалось. Мы рисовали до глубокой ночи. Она время от времени обслуживала гостей, их было немного, и снова возвращалась за стойку. Под рисунками мы писали: она – несколько слов по-итальянски, а я – по-сербски и по-английски. Учили слова и пили вино. Она пила меньше, поскольку всё же была на работе. Вот так я пытался учить итальянский, с вином. Никогда столько вина не пил. Шансов, что я выучу итальянский, не было, но зато рисовал я всё лучше и лучше. Никогда в жизни столько не рисовал.