Комо

7

Миновал полдень. Господин Роберт Сомерман очень хотел попасть в орнитологический музей в городке, который назывался Варенна. Ужасно хотел. Но ему сказали, что музей в тот день работать не будет. Поход пришлось отложить, и поэтому он был сильно расстроен. Мы с ним стояли в большом салоне виллы. Господин Роберт Сомерман был математиком, профессором и директором специальных проектов в Институте математики и научных исследований в Беркли[7], Калифорния. Он был здесь вместе с госпожой Дженет Роузмери, своей супругой, шекспирологом и профессором английского языка и литературы там же, в Беркли. Она тоже очень хотела в этот музей и тоже расстраивалась. Они были очень симпатичные, им было за семьдесят. Едва мы познакомились, я понял, что нам будет приятно общаться. Случайно встретившись, мы частенько останавливались поговорить. Крайне приятные, хорошие люди. Господин Сомерман меня позвал как-нибудь сходить с ним в этот музей, если, конечно, мне интересно. И тут же объявил, что посмотреть экспозицию музея очень важно. Я ответил, что с удовольствием сходил бы. Потом, пока мы стояли в салоне, к нам подошел доктор Кларк М. Клерис. Он был профессор Нью-Йоркского университета, изучал наследие Руссо и писал книгу о различиях между частной и публичной жизнью в религиозном аспекте. Утром мы с ним уже виделись: когда я выходил из своего номера, он глубоко в раздумьях прогуливался по дорожке через парк виллы с руками за спиной. Он был в ярко-красном свитере и выглядел худым. Волосы у него были черные и гладкие, он носил очки в массивной черной оправе. Спросил меня лишь, знаю ли я Людвига Витгенштейна и люблю ли я читать его труды, я ответил, что люблю его и с удовольствием читаю. Он остановился, кивнул, смотря куда-то себе под ноги, проговорил: в истории не было более великого философа и мыслителя, чем Витгенштейн, – и молча пошел дальше. Когда он подошел к нам в салоне, господин Сомерман и его позвал в орнитологический музей; господин Клерис сказал, что будет рад туда сходить. Потом господин Сомерман и господин Клерис начали спорить о каких-то религиозных вопросах. Это было нечто среднее между дискуссией и дебатами. По отдельным вопросам их взгляды не совпадали. Я не мог уследить за ходом их дискуссии и потому отошел в сторону. Поближе к столу. Подошел к нему, моя рука сама собой поднялась, стакан был пуст, подошел официант Грегорио и налил мне бурбона. У всех был океан тем для обсуждения, а у меня – полная вилла прекрасной дорогой выпивки. И я пил как не в себя. Все делали то, что любили, я брал максимум от Рокфеллеровой стипендии. На улице шел дождь. В салоне было тепло. У меня было всё что нужно, никуда не хотелось идти и ничего не хотелось делать. Подниму стакан, выпью до дна – и Грегорио его наполнит снова. Он заверил меня: волноваться не о чем – на вилле полно выпивки, – и волноваться я перестал. В конце концов все разошлись по своим делам. Или на обед, не имеет значения. Я выпил бутылку бурбона и ушел к себе спать. Проспал я до самого вечера.

Дождь перестал, и, когда я проснулся, уже стемнело. Я был голоден.

За ужином в большой столовой ученые из Ганы прощались со всеми: это был их последний вечер. Госпожа Браун произнесла короткую речь, сказала, что многое от них узнала и что благодаря им на вилле было веселее и интереснее. Доктор Кларк М. Клерис встал и сказал, что ему нечего сказать. Потом он молча постоял так какое-то время, все тоже молчали. Наконец он сказал, что восхищен ганской командой исследователей и их работой, и сел. Затем встал Алекс Назар, крупный темнокожий мужчина с приплюснутым носом и толстой шеей, похожий больше на боксера, чем на ученого. Он был шефом команды из Ганы, координатором проекта о болезнях в африканских селах. Он поблагодарил всех и сказал, что пребывание в Белладжо было весьма плодотворным: они завершили работу над финальным отчетом по итогам их исследования. И еще сказал, что никогда не забудет время на вилле Сербеллони. Раздались аплодисменты, и все налегли на рыбу и овощи. Мне после бурбона и дневного сна это было очень кстати. Официанты наливали мое любимое красное вино, Luna di Novembre. Мне всё нравилось.

После ужина я прогулялся до городка Белладжо. Было пусто, нигде не было ни души. В одном доме открылась большая тяжелая дверь. Оттуда вышел пожилой мужчина, из-за дверей донесся гул голосов. Внутри стоял густой дым, за столами сидело много других мужчин, они играли в карты и кричали. Потом человек, который выходил, закрыл за собой дверь. Злой, он бубнил себе что-то под нос, два раза плюнул на землю, а потом перекрестился и гневно посмотрел на церквушку неподалеку. Глянул на ее вершину, на крест, и плюнул. Судя по всему, этим вечером карта ему не шла; может быть, прежде он был уверен, что сегодня точно выиграет.

Я прогулялся по пустым улочкам, поднялся по лесенке и потом спустился. Там я встретил бабульку, которая выгуливала миниатюрную собачонку. На собачонке был непромокаемый жилетик, но всё равно ее била дрожь от холода. Сильнее всего она задрожала, когда присела справить нужду. Я стоял и смотрел. Пока из нее выходило дерьмецо, всё ее маленькое тельце тряслось, словно ее включили в розетку. А когда какашка окончательно вышла, собачку сразу перестало колотить, и она пару раз поскребла за собой своими задними лапками. Я рассмеялся, вышло довольно громко. Получается, ее дрожь была из-за той какашки. Бабулька бросила на меня гневный взгляд, наверное из-за моего смеха – я смеялся не во весь голос, но, похоже, она всё равно услышала. Мне было немного неловко, но слишком смешно. Тогда я вдруг подумал: а что будет с той собачонкой, если какашка вдруг однажды не выйдет? Я живо представил собачку в миниатюрном инвалидном кресле. И потом заключил, что мне, пожалуй, стоит поубавить с алкоголем и взять ненадолго паузу в отношениях с бурбоном.

Немного погодя на одной из улочек я внезапно налетел на доктора Фреда Бинку, одного из тех ученых из Ганы. Он был весьма нетрезв и очень весел. Позвал меня выпить в бар. Я того бара не знал, он мне ни разу не попадался. Мы вместе с доктором Бинку зашли внутрь; там уже сидели доктора Алекс Назар, Роберт Алириджия, Пьер Ньом, Корнелиус Дебюр и Рофина Набану Азуру – единственная среди них женщина. Команда исследователей в сборе. Я уже со всеми был знаком, и они меня позвали за свой стол. Все уже были пьяные. Основательно так. Они заказали мне пива, и мы чокнулись. Они периодически что-то выкрикивали, но я их с трудом понимал. Доктор Алекс Назар, самый старший и самый серьезный во всём коллективе, рыгал и икал, громко заявляя, что перед пивом пил водку, мартини и коньяк и именно поэтому так опьянел. Он повторял и повторял это, громко так, каждый раз перечисляя, что он выпил. Самым пьяным среди них был доктор Корнелиус. Его смех всякий раз начинался коротким «хе-хе-хе», а потом продолжался какими-то странными звуками: «Хи-хи-хи, хи-и-и-ю, хи-и-и-ю…»

Доктор Пьер Ньом был озабочен: он мне поведал, что у него всегда наутро после попойки ужасно раскалывается голова, и теперь неясно, как он завтра перенесет дорогу. Он несколько раз повторил, что изрядно выпил. Но, прижимая руку ко лбу, пил, и пил, и сокрушался, какая головная боль ждет его завтра. Доктор Роберт Алириджия – тот самый, который баловался во время обеда, – единственный был одет в национальный костюм, на его одежде я увидел наклейку в форме сердца. Он был настолько пьян, что ничего не мог выговорить. Только вздыхал. Рядом с ним сидела доктор Рофина Набану Азуру, которая всё время качала головой взад-вперед. Сейчас она так же раскачивалась и еще подхихикивала. Смотрела куда-то перед собой, качала головой и смеялась, тоже очень пьяная. Только доктор Фред Бинка был сдержан в своем пьянстве: он попросил официанта поставить Уитни Хьюстон. Доктор Алекс крикнул: «Не смей, это не музыка, а дерьмо! Не надо нам тут ставить всякое дерьмо!»

Тогда все немного повздорили на тему музыки. Выяснилось, что только доктор Фред Бинка хотел слушать Уитни Хьюстон. Доктор Алекс хотел французский шансон, доктор Пьер Ньом требовал классику, доктор Роберт Алириджия настаивал на регги, а доктор Рофина Набану Азуру его поддерживала – она качала головой, громко повторяя: «Регги, регги, регги!» Хуже всех было слышно доктора Корнелиуса: «Хи-хи-хи, хи-и-и-ю, хи-и-ию!» У доктора Корнелиуса как раз случился приступ смеха. Все были в стельку. Официант включил регги, Боба Марли, на столе высилась гора пустых бутылок, передо мной уже стояло с десяток банок пива, пустых и полных, – доктор Фред Бинка их постоянно заказывал, и официант их постоянно приносил. Я пил не спеша, говорить с ними было невозможно, но меня это не смущало, мне и не нужно было с ними говорить, мне было достаточно просто смотреть на них и смеяться. Когда зазвучала музыка, кто-то запел, но кое-кто уже не мог. Пьяные ученые, уставшие от исследования малярии и других заразных болезней, которые губили и убивали людей в их стране, честно выполнили свою работу, как велел их долг, и заслуженно напились. Доктор Пьер Ньом спросил, бывает ли у меня сильная головная боль по утрам после попойки.

– Да, – признался я.

– Сильно болит? – спрашивал он.

– Сильно, да, прямо раскалывается голова, – отвечал я.

– И прям так же сильно, как у меня?

– Я понятия не имею, как у тебя болит голова.

– Точно тебе говорю, у тебя не как у меня, у меня сильнее болит, – сказал он и глотнул пива.

– Хорошо, ладно, у тебя болит сильнее, – улыбнулся я.

– У меня болит сильнее, чем у тебя. Что ты сейчас пьешь кроме пива? – спросил он.

– Ничего, только пиво.

– Надо еще что-нибудь, возьми джина, – сказал он.

– Что?

– А чтоб прочувствовать утром, как у меня болит голова.

Я джина не взял, как и чего-нибудь еще, пил только пиво. А они правда пили как сумасшедшие и, хотя уже были в стельку, всё не останавливались. Никто ничего не говорил, они не общались, разве что кто-то что-то воскликнет – и снова замолчит. Остальные при этом не реагировали. Пели регги. Доктор Фред Бинка меня обнял, посмотрел мне в глаза и уронил голову. Хотел что-то сказать мне, но не мог. Пытался, но каждый раз только вздыхал и повисал у меня на плечах. Мы лишь чокались пивными бутылками.

Под конец мы попрощались, я встал из-за стола и пожал всем руки. Кто-то едва протягивал мне руку, не мог встать или даже поднять головы. Встать вообще никто не мог. У кого-то закрывались глаза. Они наказали мне обязательно позвонить, если я вдруг выберусь в Гану, выпить вместе. Приехать поскорее. Я сказал, что так и сделаю, позвоню им, как только доберусь до Ганы. Пьян был и я, снова.

Я вышел на улицу и пошел к «Спиритуалу». Он был закрыт. Альда уже ушла домой.

Нигде не было ни души. Я прогулялся немного по Белладжо. Было пусто. Всё было закрыто. И я пошел наверх, к своей вилле. Завалился на кровать – и услышал тихое гудение. Как будто жужжание, но больше похоже на чье-то едва слышное, размеренное, монотонное завывание. Протяжное бормотание, которое тянулось и тянулось. Это не первый раз, когда я слышал этот звук в своем номере на вилле Маранезе. Я не мог определить, откуда точно исходил этот звук, становившийся мало-помалу тише и потом полностью сходивший на нет. Так повторилось и этой ночью: сначала слышалось это протяжное бормотание, потом оно кончилось и ничего больше не было слышно. Наступила полная тишина. Полное спокойствие и тишина. Меня усыпляла, убаюкивала моя белая комната, как и всё, что я выпил. Обычно монотонное завывание обрывалось и я об этом благополучно забывал и засыпал. Так было не первый раз.

8

Опустился туман, густой пеленой моросил по округе мелкий дождь. Я валялся на большой двуспальной кровати с четырьмя подушками и двумя скомканными одеялами и слушал музыку на приемнике. Был хмурый день. С кровати через открытые окна были видны всё те же холмы и кипарисы. Пейзаж выглядел иначе. Темнее. И озеро было темным. Я не ходил на улицу: долго спал, потом валялся до обеда, листал журналы, лежавшие на первом этаже виллы Маранезе, ел фрукты и смотрел в окно. Наблюдал, как меняются в течение дня цвета, отмечал про себя все полутона, все оттенки красок, которые спускались с небес через Альпы, через густые леса, чтобы добраться, наконец, до озера и разлиться кругом. Потом прогулялся под дождем и под конец дня пошел на ужин.

Там я познакомился с госпожой Дорией де Ниво, она подошла, пока я стоял с Грегорио и пил ради разнообразия ирландский виски «Джеймсон». Сказала, что мы с ней живем на одной вилле, в соседних номерах. Я ее до этого момента ни разу не видел и не знал, кто живет в другом номере на вилле Маранезе. Маленькая, живая, красивая женщина, лет сорока с небольшим, с острыми чертами лица, короткими волосами и темной кожей. Я узнал, что она работает финансистом во Всемирном банке в Вашингтоне. Она проводила сравнительное исследование финансовой ситуации в Албании и Таджикистане – так она мне сказала и позвала меня сходить с ней вместе на концерт, последнее выступление господина Менюдия на вилле Сербеллони. Сказала, что никогда не была здесь ни на одном концерте и ей из-за этого неловко.

– И я ни на одном не был, ничего страшного, – ответил я.

– У меня правда не было времени, так жаль, его концерты никак не укладывались в мое рабочее расписание, – сказала она.

– В мое расписание они тоже никак не укладывались, – заметил я.

– Мне неловко идти одной.

– Таксовсем необязательно ходить на эти концерты.

– Знаю, да, но я про него слышала, он замечательный исполнитель, и я хотела бы его послушать, но никого тут не знаю, мне неудобно идти одной, а ты с людьми общаешься.

– Ну, больше всех я здесь с Грегорио общаюсь, с официантом, мы с ним друг друга лучше всего понимаем, – сказал я, заметив, как Грегорио улыбнулся.

– Мне ужасно неловко идти одной, я совсем никого не знаю, – повторяла она.

Грегорио подошел, взял мой стакан и кивнул мне, мол, было бы хорошо сходить с ней на концерт. И в конце концов я согласился. Мы вошли в большую залу с огромным роялем. Господин Менюдий играл Моцарта, Бетховена, Дебюсси и произведения, как он сказал, одного своего друга, но я сразу забыл имя этого друга. В паузах он читал что-то вроде коротких лекций и шутил. Все смеялись. Господин Менюдий выглядел весьма элегантно, не так, как обычно. Его жена была в восторге от его игры. Она стояла сбоку и перелистывала ноты. Профессор Гилхарт жмурился и внимательно слушал. Я сидел на стуле у дверей, госпожа де Ниво сидела рядом со мной, было чудесно, музыка гармонично вписывалась в эту картину. На диване передо мной сидел человек, которого я видел впервые. Одной рукой он подпирал голову, в другой держал бокал с коньяком. Я бы вспомнил, что сюда можно с напитками, если бы Грегорио не забрал у меня стакан. А потом кое-что меня отвлекло. Красно-черный жук полз по белому покрытию дивана, залез на плечо того человека, еще немного прополз и свалился на пол. Профессор Менюдий встал, объявил короткую композицию Дебюсси и вдруг громко заявил, цитируя Набокова: «Бог – в деталях!» Сел и снова заиграл. Я наступил правой ногой на жука. Было слышно, как тихо щелкнуло раздавленное мной насекомое. От этого Дебюсси мне показался еще более захватывающим. Однако я знал, что в следующий раз на концерт не приду. Не из-за музыки, а из-за воздуха в этом помещении. Музыка была хорошая. Но всё слишком долго длилось. Воздух был спертый. Стул неудобный. Концерт кое-как закончился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Кафана – питейное заведение на Балканах, часто с живой музыкой и блюдами национальной кухни. – Здесь и далее – примеч. пер.

2

Балканская традиция – разбрызгать или вылить воду вслед тому, кто отправляется в путь, чтобы дорога была легкой и удачной.

3

Распад Югославии в 1990-х годах сопровождался рядом кровопролитных вооруженных конфликтов, в том числе на национальной и религиозной почве. В результате к осени 1998 года, когда разворачивается действие романа, на территории Балкан образовались новые независимые государства, включая Хорватию. Эти события закрепили обособление официальных литературных норм: если в середине XX века в Югославии декларировалось существование единого сербскохорватского (хорватско-сербского) языка, то к концу века в нормативных документах независимых государств определяются статусы сербского и хорватского языков.

4

Действие романа происходит во время острой фазы вооруженного конфликта в Косово (1998–1999).

5

Газета Danas была основана в Белграде в июне 1997 года. Издание отличала независимая редакционная политика, оно критиковало правительство Слободана Милошевича. Осенью 1998 года редакцию газеты закрыли, и тиражи стали печататься в типографиях Черногории, чтобы избежать цензуры. 21 октября 1998 года вступил в силу закон о публичной информации, который позволял властям оперативно закрывать оппозиционно настроенные СМИ и вводил большие штрафы для журналистов под предлогом защиты территориальной целостности Югославии. Закон критиковали за размытые формулировки и нарушение принципа свободы слова.

6

Радикальное сепаратистское движение, действовавшее в Шри-Ланке в конце XX – начале XXI века. Признано террористической организацией в Индии, США, ЕС и других странах. Боевики использовали террористов-смертников, в их рядах были несовершеннолетние. На момент действия романа в 1998 году сепаратисты контролировали территории на севере острова и располагали значительными силами, страна была охвачена гражданской войной, которая потом продолжалась еще десять лет. В 2009 году после крупной операции правительство Шри-Ланки заявило о победе над боевиками.

7

Признан нежелательной организацией на территории РФ.