– Где твой сын? – спросил Мехмед. Он подошёл к дивану, на котором спал младенец. – Нет, я не стану делать из него янычара. Я сделаю его своим приближённым, и он будет представлять Османскую империю перед королями Европы.
Наконец, Мехмед оставил Софию с ребёнком и подошёл к матери Александра. Он стал расспрашивать её о самочувствии, о том, довольна ли она условиями размещения в Гареме. Потом пообещал ей, что её и других женщин семьи князя Феодоро не продадут на невольничьем рынке, так как они – его личная добыча, а переведут в иной дворец, где они смогут спокойно жить. Но если ханум примет мусульманство, то её можно будет выдать замуж за мусульманина, и тогда она сможет стать полновластной хозяйкой в новом доме.
Наконец, султан вышел, а ещё через некоторое время в комнату вошла маленькая девочка, лет восьми и сказала по-гречески, что, Софию приглашает к себе хасеки. София встала, и пошла следом за девочкой, которая привела её в богато украшенную комнату, где сидела на ковре, поджав под себя ноги, хасеки – одна из жён падишаха, родившая ему сына. Ничего турецкого не было в её бледном, ещё молодом лице. Плотно сжатые губы и гримаса надовольства ясно показывали её отношение к происходящему.
– Тебе ещё не дали имя? – спросила она.
– Меня зовут София. Только что султан назвал меня Чешмирой.
– Забудь своё старое имя. Здесь ты будешь жить и умрёшь с новым именем.
– Как меня будут здесь называть – для меня не имеет значения. Мама назвала меня Софией. Это имя останется в моём сердце навсегда.
– Не будь горделивой. В Гареме гордость – чрезмерная роскошь. Ты знаешь, что султан приказал приготовить тебя для встречи с ним сегодня вечером?
– Что значит «для встречи»? Я с ним уже виделась сегодня, и ни о какой новой встрече речь не шла.
– Не прикидывайся дурочкой! Султан изъявил желание узнать, какова ты в постели.
– В постели я безумна. Но только со своим мужем. Никто другой наслаждения от меня не получит.
– Вот и сделай так, чтобы султан остался тобой не слишком доволен. Иначе, ты окончишь свои дни на дне Босфора. Впрочем, если он совсем уж будет тобой разочарован, то ты тоже рискуешь оказаться в кожаном мешке.
– Он собирается меня изнасиловать?
– Нет. Он собирается воспользоваться услугами своей рабыни.
– Я не рабыня!
– Рабыня. И ты это прекрасно знаешь. Не забывай, что у тебя ребёнок. Именно ребёнок тебя делает рабыней, даже если ты сама в душе свободна. Здесь тебе не приходится выбирать. Но выбор есть всегда, и ты должна на этот раз выбрать между жизнью и смертью. Смотри, не ошибись. Я тебе всё сказала. Теперь тебя приготовят. И помни мои слова, даже когда наслаждение напрочь оторвёт тебе голову.
– Никакого наслаждения не будет! Насильник может использовать меня, если стоит вопрос о жизни моего ребёнка, но сама я останусь холодной и чистой перед своим мужем и перед Богом,– сказала София, повернулась и пошла к себе в комнату.
Через некоторое время пришли два чёрных евнуха и увели Софию. Они передали её служанкам, а те повели княгиню в баню – хаммам.
София любила хаммам. Но теперь она безучастно лежала на горячем камне, пока одалиски массировали её упругое тело, готовя его к ночи наслаждений. Растерянность, возмущение, ненависть и страх терзали её. Что ей делать? Она взвешивала, хватит ли у неё сил задушить этого жирного старого попугая, который готовился испоганить её тело. Но потом она подумала о сыне, и отбросила прочь свои планы. А ещё ей хотелось спросить у султана об Александре, и навредить своему мужу она опасалась более всего.
Настал вечер, и её, одетую лишь в халат на голое тело, провели в отдельную комнату, где горел камин, и под балдахином находилась огромная кровать, застеленная белыми простынями. Рядом с кроватью на низеньком столике стояла ваза с фруктами. В комнате было тепло, и даже немного душно. София села на край постели, со страхом прислушиваясь к шагам за дверью.
Он вошёл. Посмотрел на неё и спросил:
– Почему ты не раздеваешься, не ложишься в постель? Ты хочешь, чтобы я тебя раздел?
– Нет. Я вообще не хочу раздеваться.
– Мне это нравится! Сопротивляйся! Мне никто никогда не сопротивляется, не противится, не противоречит, а это скучно.
– Я люблю своего мужа и не хочу тебя. Что с моим мужем?
– Твой муж – неудачник. Он сидит в башне и решает сложную задачу: превратиться в моего раба или умереть. Сегодня он стал свидетелем казни генуэзцев, армян и своего брата. А значит, дух его сломлен, и скоро он выберет долю раба. Ты хочешь оставаться верной рабу?
– Мой муж доблестный воин, рыцарь, и не его вина, что судьба оказалась неблагосклонной к нему. Я тоже волей Бога стала твоей рабыней. Не зазорно рабыне любить раба.
– Зато почётно рабыне любить своего господина. Вот и люби меня, покорителя Европы и Азии, самого могущественного государя на Земле. Скоро не останется в мире стран, не подвластных Турции, её падишаху.
Мехмед подошёл к Софии, взял её за локти, приподнял, поставил на ноги, а потом резким движением сбросил с неё халат, и он скользнул на пол по обнажённому телу. София хотела нагнуться, поднять халат, но Мехмед наступил на него ногой и сбросил свой халат. Она попятилась в паническом страхе, упала на кровать, а Мехмед навалился сверху, словно огромный боров, с размаху неожиданно вошёл в неё, раздирая всё на своём пути, словно таран, который взламывает ворота крепости. И этот таран продолжал раскачиваться, нанося удары уже где-то глубоко, в самом животе. Она содрогнулась, и почувствовала, как что-то дикое, необузданное, первобытное просыпается в ней. Словно растёт в животе её какое-то сказочное, горячее, ненасытное чудовище. Оно не подчиняется разуму, не слушается воли, а требует всё больше и больше этих ужасных, этих пронзающих ударов, чтобы напиться, утолить извечный первобытный голод, который, оказывается, жил в ней всегда и был неутолим, как бывает неутолим омут под мощным водопадом. На мгновение её мозг пронзила ненависть, острая ненависть к своему телу. Она пыталась остановиться, отпрянуть, избавиться от ворвавшегося в крепость врага, но тело предательски само понеслось навстречу жаркому всепроникающему тарану, заполнившему её всю, стало биться об него, сладостно тереться, словно котёнок об ноги хозяина, пока мощные судороги не скрутили её всю и спазмы не опоясали её тело широкой волной. Она содрогалась, словно это был последний миг жизни, и почувствовала, как содрогается тот таран, который пронзил её, и как исторгает он тугую струю, ударившую, казалось, под самое горло, отчего дыхание пресеклось, и она потеряла сознание.
София очнулась среди ночи. Догорали свечи на столике у кровати. Рядом кто-то спал. На мгновение ей показалось, что она опять в княжеском дворце, и сейчас проснётся Александр, погладит её по голове и пожалеет: «Моя принцесса чем-то расстроена?».
Постепенно до неё стал доходить весь ужас произошедшего, и ненависть к себе, ненависть к Мехмеду, храпевшему рядом, стала овладевать её сознанием. Никогда она не чувствовала себя столь униженной. А самое главное унижение она испытала от собственного тела, которое не захотело подчиняться её воле, а бросилось в пучину наслаждений, потеряв стыд и предав Александра. Возникло твёрдое намерение убить султана и убить себя. София вскочила с кровати и бросилась к халату Мехмеда. Она искала саблю, нож, но никакого оружия не нашла. А потом вспомнила о сыне. Надела свой халат и пошла к себе в комнату, нисколько не заботясь, что с ней будет завтра за этот самовольный поступок. Ещё в коридоре она услышала плач младенца, и, открыв дверь, увидела свекровь, которая качала внука на руках, пытаясь упокоить. София взяла сына, сунула ему в рот набухший от молока сосок и опустила голову под пристальным взглядом свекрови.
– Бедная моя девочка,– сказала свекровь, а потом добавила: – Бедные мы все.
Глава 38. Последний выбор
Пришла весна. Александр почувствовал её по запаху ветра, дувшего с Мраморного моря, по крикам птиц, возвращавшихся домой на Север. Он всегда любил это время года, ждал его, и наслаждался им. Но не сейчас. Весна сделала его слабым. Ему захотелось жить. Радоваться солнцу, первым цветам, первому купанию в ещё стылом море, первому загару. Но больше всего ему захотелось увидеть свою семью, лицо жены, матери, сына…
Наконец, за ним пришли. После полутёмной камеры в башне, голубое небо над головой и яркое солнце потрясли Александра, и слёзы выступили на его глазах. Он посмотрел на древние камни городской стены, построенной Феодосием, и увидел пробивающийся сквозь камни коричневый цветок с жёлтыми рыльцами. Словно коричневые глаза гречанки, которая жила здесь когда-то, а потом погибла, канула во мраке столетий. Князю показалось, что получил он привет из глубины веков. Чувство единства крови с той, давно исчезнувшей жизнью, наполнило его израненную душу нежностью и любовью.
Его руки расковали, а потом повели пешком вдоль стены, примыкавшей к Мраморному морю. Александр смотрел на город, когда-то бывший центром Мира, и понимал, что время изменилось. Уже никогда не будет Константинополя, не будет Готии, Феодоро. Его мир умер, а народился новый, чуждый ему мир с острыми шпилями минаретов, завываниями мулл, летучими кливерами турецких кораблей, которыми были заполнены пролив и бухта Золотой Рог. Теперь и Мраморное, и Понтийское море – лишь внутренние моря Великой Османской империи. Самый большой на Земле Храм Мудрости Божьей – Святая София, мимо которого вели пленника, превращён Мехмедом в мечеть. Сотни мусульман, стоя перед ним на коленях, бились лбом о землю, выпрашивая у своего Бога Аллаха земные блага и загробный рай.
Шли по улицам древнего Города. Прохожие останавливались и с любопытством смотрели на процессию. Александр узнавал лица греков, армян, евреев… Десятки наций, народов и народностей стали теперь новыми жителями опустевшего Города. Некоторые уцелели после его падения, но большинство были привезены турками для заселения в пустующие дома проданных в рабство и убитых граждан Ромейской империи.
Через ворота пленника вывели на площадь перед Изразцовым павильоном. Александр увидел балкон с балюстрадой, сидевшего в высоком кресле падишаха. Рядом с ним находился только Главный Чёрный Евнух. Свита султана располагалась внизу возле входа в запретный для всех Харем: Великий Визирь, визири, кадиаскер, руководивший судами и образованием, каймакам – стамбульский градоначальник, дефтердар – управляющий казной, стольники и ключники, постельничие и сокольничие, стремянные и егеря, главный придворный астролог, хранители шубы и чалмы, стражи любимого соловья и попугая, главный собачник и главный конюх, доктора и знахари, шейхи, имамы и придворный муэдзин. Перед фронтоном павильона растянулись лентой янычары – личная стража султана под командованием янычарского аги. Александр удивился тому, что все лица, и не только янычар, но и самого Мехмеда, всей его свиты, были не восточного, а европейского типа. Европейцы правили этой могущественной империей, разрушающей Европу.
На балконе несколько в стороне от султана находилась группа женщин. Их лица были закрыты.
Александра вывели на середину площади. Султан поднял руку, и тут же прекратились разговоры, все замерли.
– Князь Александр, сын Олубея, бывший Владетель княжества Феодоро и Поморья, готов ли ты принять Бога нашего Аллаха, пророка нашего Мухаммеда и веру нашу, Ислам? Пусть услышат все о выборе твоём, ибо твой выбор – это не только твоя судьба, но и судьба твоего народа, твоей семьи.
– Я сделал свой выбор, Султан. Мой выбор – смерть! – ответил Александр, не задумываясь, тихим, но хорошо слышным голосом.
– Подумай ещё раз, пока не стало поздно. Здесь стоит твоя жена с ребёнком и твоя мать. Подумай, что будет с ними, если ты ошибёшься.
– Моя семья – это моя личная боль. Преодолеть её можно только смертью. Отречение от веры предков сделает имя моё символом предательства. Пройдут века, тысячелетия, но не забудется ничто: ни верность, ни измена. Умираем ли мы навсегда, или возродимся на Земле вновь, ждёт ли нас загробная жизнь, или только вечный тлен и вечное забвение – это не меняет ничего в сознании живущих: предатель будет проклят, а герой будет восславлен в веках. Для меня добрая память людская дороже жизни.
– Ты меня убедил. Пусть будет по-твоему! Умри так, как умирают особы королевской крови: без её пролития!
Султан махнул рукой, и двое стражников накинули на шею Александру шёлковую петлю. Но в тот момент, когда они собирались натянуть её, Александр выкинул руки в стороны, схватил палачей за одежды, и изо всей силы ударил их друг об друга головами. Оба палача потеряли сознание, их тюрбаны покатились по земле, словно отрубленные головы, а князь ещё раз ударил их друг об друга, размозжив черепные коробки. Потом отбросил трупы в стороны и выпрямился, гремя цепями на ногах.
– Зачем ты убил моих рабов, князь?– спросил Мехмед.
– Потому что я воин, а не жертвенная овца, и сражаться буду до конца, хоть зубами. Это бессмысленно, но мне наплевать.
– Ладно, пусть эти два жалких раба послужат тебе утешением! – улыбнулся султан, и махнул рукой.
Все стражники бросились к князю, но он сомкнул руки и вместе обеими руками ударил сначала одного, потом другого, третьего.… Словно гигантскими маятником людей сшибало с ног, и они катились по камням, а потом оставались лежать неподвижно, уткнувшись лицом в землю или навзничь, раскинув руки. Но наконец, стражникам удалось скрутить Александра, связать ему руки верёвкой и набросить шёлковую удавку на его шею. За оба конца длинного шнурка держались сразу несколько человек.