Агрегатное состояние души
— Значит, он неуязвим? — обреченно прошептал Марк.
— Как сказать… — подбирал слова Богдан. — Есть у него сын. Настоящий. Еще до всех болячек заделал, сам того не зная. Парень — копия папаши нашего мэра, я лично фотографию в альбоме его матери видел.
На лице Марка появилась болезненная улыбка —впервые за несколько недель.
— Богдан, надо бы познакомиться с мальчиком.
— Сделаем, босс.
— Но как?
— Это не твоя забота, приедет в город — приведу его тебе.
— Только без грубостей, хорошо?
— Даже в мыслях не было! — оскалился Богдан.
Вот тебе и объяснение моего появления в северном городе. Я-то думал, мы сами приняли решение, а оказывается, нас мастерски подтолкнули. Богдан подослал к нам того «северного мужика», что заливал Нику о прелестях Аквагарда. Специально подобрал того, что умеет быть убедительным…
Правда, первое время Марку было не до меня. София «зажигала»: устраивала истерики, требовала от отца решительных действий и рыдала по ночам. Как Марк и ожидал, любовник испарился, стоило Софии заговорить о чем-то серьезном. Она пыталась воевать: звонила жене Артура, грозила скандалом в прессе, но мэр был непрошибаем. К концу лета она затихла.
— Мне кажется, здесь каждый знает о моем позоре! — сказала она отцу однажды со странным спокойствием. — Я хочу уехать. Оплати мне учебу за границей.
Марк не смог отказать, хоть сердце было не на месте. А через две недели грянуло: жена и сын Артура погибли в авиакатастрофе.
***
Как сейчас помню, как Марк тогда устало откинулся на спинку кресла:
— Теперь ты знаешь все. Ну, как тебе моя история?
— Я собирался ненавидеть тебя, а теперь…
— Прощаешь? — он слабо улыбнулся.
— Нет, но ненавидеть уже не могу. Кажется, даже начинаю понимать…
— Может, ты уже пойдешь? — устало махнул он рукой. — Я полдня травлю себе душу воспоминаниями…
— Нет, хочу спросить еще об одном.
— Ладно, спрашивай, раз уж сегодня день откровений.
— Ты изучал меня, рассматривал под микроскопом. Хотел с моей помощью отомстить отцу, — Марк слабо кивнул. — Это я понимаю. Но сейчас ты достиг всех своих целей? Или игра продолжается?
Марк задумался:
— Вся наша жизнь — игра, мальчик мой. Правда, моя игра подходит к концу, ставки биты, а твоя — только начинается.
Марк замолчал. Мне было жаль, что история заканчивается. Я сыграл в ней свою роль как мог: может, не слишком талантливо, но искренне. В истории Марка и Артура не было победителей — только жертвы, искалеченные жизненными обстоятельствами.
Марк вздохнул, погруженный в свои мысли:
— Знаешь, я сначала хотел понаблюдать за тобой на расстоянии. Оказалось, ты достойный парень. А когда увидел тебя вживую…. Сначала онемел. Ты как две капли воды похож на Олафа: та же мимика, выражение глаз. На Артура ты тоже похож, его улучшенная версия, я бы сказал. Последний романтик.
Теперь я видел весь его план целиком: он хотел отомстить Артуру моими руками. Отец отдал всю жизнь мэрскому креслу — я должен был отобрать его, победив на выборах. Он мечтал о сыне — меня умело запрограммировали на ненависть, сыграв на детских обидах.
Артур, надломленный семейной трагедией, до последнего надеялся, что в наших отношениях можно все исправить. Ведь он так и остался неисправимым оптимистом, по-детски искренне верящим в хеппи-энд.
Желал ли Марк смерти своему близкому врагу? Конечно, нет. Когда у Артура после моего избрания случился инфаркт, Марк, я уверен, многое бы отдал, чтобы повернуть время вспять. Его сердце разрывалось: он ненавидел своего бывшего лучшего друга и одновременно вспоминал его с какой-то мучительной теплотой.
И еще: я никогда до конца не верил, что Марк виноват в авиакатастрофе, унесшей жизни сына и жены Берга. А в тот день я понял окончательно — подозревать его было абсолютным абсурдом. Но кто тогда? Думаю, он что-то знал, но раскрыть эту тайну не пришло еще время.
Я просидел у Марка весь день. Он старался выглядеть собранным, но я видел: воспоминания разбередили его душу. И я готов был поспорить, что его тяготило что-то еще.
— Я могу чем-то помочь тебе? — наконец, решился я.
— Я думал, ты сам будешь просить помощи… — он удивленно поднял бровь.
— Справлюсь сам. Хотя бы постараюсь… Разгрести последствия того, что натворил, пока был в тумане после смерти Артура.
— Даже не обвиняешь меня? — Марк пристально смотрел на меня своим цепким взглядом.
— Ты такой, какой есть. Одинокий воитель. Противники видят только железные латы. А то, что под ними живая плоть со шрамами, ты не показываешь никому.
Марк подошел ближе:
— Я бы хотел, чтобы все сложилось иначе. Например, чтобы ты был моим сыном. Но я не заслужил… — он отвернулся, спрятав от меня свое лицо. — Жизнь редко дарила мне подарки, в основном — удары, с которыми с каждым годом все тяжелее справляться.
— Но мы справимся. Постараемся, по крайней мере…
Мне нестерпимо хотелось обнять его, но я не решился — и потом долго себя корил.
— Иди, последний романтик, — негромко сказал он, — Я и так наговорил много лишнего.
— Но как же так? — возмущается Лисенок. — Это не может быть конец! А как же мой папа Ник, София? Как же люди в Северном городе, которые так надеялись на тебя, своего мудрого правителя? А Марк? Ты же обещал, что после всех испытаний он найдет счастье…
— Лисенок, в нашей книге судеб еще осталось несколько страниц, которые раскроют все тайны. Злодеи будут наказаны, а герои будут почивать на лаврах.
— А разве в твоей сказке есть злодеи? — удивленно посмотрел он на меня. — Я думал, Марк — злой колдун, а он просто несчастная душа, которая ищет свою любовь… И никак не найдет. Я думал, Артур, твой отец, — грозный и жестокий правитель Аквагарда, а он просто потерял всех близких и не находил себе места.
— Солнышко мое, ты прав, нет плохих людей, а вот несчастных и заблудившихся много.
— И им надо помогать, — уверенно заявляет он.
— Согласен с тобой, Лисенок.
— Продолжишь свой рассказ завтра?
— Конечно, — целую пушистую макушку.
Глава 15
Глава 15
«If you're going through hell, keep going» — Winston Churchill
Трек: Fix You — Coldplay
На следующий день я пришел в мэрию. Голова была такая пустая, что, казалось, я слышал, как в ней на разные голоса завывает ветер. Я понятия не имел, с чего начать. Чьи советы в трудных ситуациях вспоминают хорошие мальчики из приличных семей? Конечно, мамины. Она учила: «Сначала наведи порядок, а потом принимайся за работу! Чистый дом — чистые руки — чистые помыслы!»
Неделю я занимался «уборкой». Уволил отцовскую секретаршу Викусю. Вместо нее нанял личным помощником Аркадия Сергеевича Четверикова — грамотного экономиста, скрупулезного и четкого, как швейцарские часы. Его мне посоветовал Богдан:
— Он еще в девяностые на Сонькиного деда-авторитета работал. Деньги из воровского общака отмывал, доходы легализовывал. Финансист-юрист-экономист в одном лице. Немногословен, педантичен, аккуратен. И ума палата.
Подчиненные, кстати, долго припоминали мне кадровые перестановки: отказаться от сексуальной красотки ради пожилого зануды-бухгалтера!
В кабинете сделали ремонт. Вынесли огромный стол с пыльным сукном, массивное кожаное кресло и демонтировали тяжелые дубовые панели. Стало светло и свежо.
В понедельник Аркадий Сергеевич зашел ко мне с пухлой папкой.
— Здесь то, что требует Вашего немедленного решения, — отчеканил он.
— Целая папка? — я невольно сглотнул.
— Да.
— И что мне со всем этим делать?
— Для начала ознакомиться.
Проблемы сыпались как из рога изобилия: прорывы теплотрасс, воровство управляющих компаний и несанкционированные свалки. В довершение всего на столе лежала петиция против строительства мусоросжигающего завода и уведомление об организации митинга.
Мой светлый отремонтированный кабинет показался мне хрупким плотом посреди шторма.
Признаваться в беспомощности не хотелось. Я подписал разрешение на митинг, а следующим вечером стоял перед активистами. Всю ночь накануне я готовился: читал о минимизации вреда для экологии, выписывал плюсы и минусы утилизации отходов. Мне казалось, что я готов выступить перед людьми, но все пошло прахом. Галдящая толпа выкрикивала лозунги и не искала компромиссов, абсолютно меня не слушая. Хорошо хоть помидорами не закидали и до мордобоя не дошло. Припомнили все: и то, что я «варяг» и «засланный казачок», и мои предвыборные обещания. И вечное «Все разворовали!» тоже довелось услышать.
Я обвел глазами разъяренную толпу, и вдруг увидел среди людей Богдана. Он здесь, значит, Марк меня не бросил. Мне стало спокойнее. А потом я вспомнил отца и просто рявкнул:
— Прекратить причитания! Даю слово: вместо мусоросжигающего завода будет построен современный мусороперерабатывающий комплекс!
— Да какая разница?! — выкрикнули из толпы.
— Огромная! Это экологическая безопасность и новые производства. Мы внедрим раздельный сбор мусора и больше не будет отговорок, что «все равно все сваливают в одну кучу и жгут». Мы вместе будем работать над будущим города — хотите вы этого или нет.
В толпе заспорили. Недовольные гудели, как потревоженный рой пчел. Но слышались и голоса тех, кто поумнее:
— Это рабочие места!
— И развитие бизнеса!
— Налоги в бюджет!
— Все равно деваться некуда, свалки-то растут!
Вечером я шел на дрожащих от напряжения ногах, с одной единственной мыслью: без охраны больше из кабинета —ни ногой.
Но трудный день, как оказалось, не окончен. У дома меня ждал черный внедорожник Богдана. Он пожал мне руку.
— Пригласишь к себе, Артурыч?
— Я Александрович!
— А сегодня вел себя прям как батя твой покойный. Я аж перекрестился, как голос твой командный услышал.
Мы поднялись в квартиру. Он достал из пакета пиццу и бутылку коньяка.
— Жрать-то, поди у тебя нечего? На вот, — он протянул мне кусок пиццы, — гадость, конечно, редкая, но закусить сгодится.
— Спасибо!
— На, выпей, сегодня можно, — он откуда-то достал два граненых стакана и плеснул в них, — за первое боевое крещение!
— И за тебя! Спасибо за поддержку!
— Мне-то за что? И это … слышь, охрану-то свою мэрскую гони поганой метлой, не справляются!
— Я сам пошел…
— Нормальная охрана всегда с боссом! — сказал он, и мы подняли стаканы. — Помнишь, я Андрюху с Климом тебе перед выборами посылал. Хорошие ребята, не пожалеешь. Клим вообще потом начальником безопасности сможет…
— Спасибо за заботу!
— Сочтемся! Ты что делать-то теперь будешь? Наобещал народу… — ухмыльнулся он.
— К Марку завтра поеду, буду договариваться по поводу мусороперерабатывающего комбината.
— Ну, давай, мозги он тебе, конечно, прочистит, но все равно успеха.
Мы попрощались, а наутро у подъезда стояла машина Клима.
— Куда едем, босс?
— К Марку.
Марк встретил меня холодно.
— Ну и чего приехал?
— Поговорить.
— А то, что мне некогда, в твою светлую голову не пришло, — он демонстративно уткнулся в экран компьютера.
— Марк!
— Что? Ты теперь сам все решаешь и разруливаешь, вот и давай, шуруй вперед, в светлое будущее! — он явно нервничал.
— Я хотел попросить твоей помощи!
— Ты ошибся, мальчик, — отмахнулся он, как от назойливой мухи. — Мой холдинг — не благотворительная организация, и я не Дед Мороз, исполняющий все желания.
— Ты умный и прагматичный бизнесмен. Ты сам поймешь выгоду, если не будешь вставать сейчас в позу…
— Скажи, — он подошел ближе, — зачем ты вообще разрешил этот митинг?
— Но свобода слова…— пролепетал я.
— Господин мэр, запомни, свобода вредна для народа. Не читал «Убить дракона»? А ситуация-то один в один с твоей. Благородный рыцарь Ланселот хотел избавить народ от тирана, а сам…
— Вот именно, вторым тираном я не стану!
— Не зарекайся, — сердито сверкнул он темными глазами, — народ нашего захолустья получает того правителя, которого заслуживает. Еще не понял на митинге? Свободы эти люди пока не достойны. Зачем она им? Свобода — это ответственность, мальчик. Кто готов ее взять на себя?
— Я!
— Тогда ты больше не последний романтик, ты —идиот, — нахмурился он.
— Марк, я….
— Я знаю, ты все просчитал, знаю, что этот комплекс — хорошее вложение с весьма отдаленными перспективами, но у меня нет ни времени, ни сил ждать.
— Но почему, Марк?
Он задумался. На миг я увидел в его глазах черную бездну, затягивающую меня, будто водоворот. У Марка, кажется, было что-то, что тревожило его намного больше, чем комбинат. Но что? Марк опустил взгляд, и его лицо вновь превратилось в непроницаемую маску.
— Ладно, мы изменим проект, и в городе будет построен мусороперерабатывающий комбинат. С тебя — государственные субсидии и льготное кредитование. Все, иди! И постарайся в ближайшее время не докучать мне своими мэрскими делами!
В эту ночь я спал спокойно. Впервые за последние несколько месяцев.
Строительству комбината предшествовал настоящий бюрократический ад. Я штурмовал пороги областного начальства, где меня в лучшем случае снисходительно выслушивали, а в худшем — вежливо выставляли за дверь. Удача улыбнулась лишь у губернатора. Я держал осаду у его кабинета второй день. Наконец, меня пригласили. На столе у него стояла свадебная фотография: он с молодой женой в пышном белом платье и пара постарше.
— Женился вот недавно, — мечтательно улыбнулся губернатор. — Жена моя родом из вашего города. А это — родители ее.
— Так тесть ваши с тещей у нас сейчас живут?
— Ну да, — удивленно подтвердил он.
— Тогда вы как никто другой поймете…
Я расписал чудесные перспективы: экологически чистый город-сад на месте Аквагарда.
Личные мотивы сыграли в мою пользу: холдинг получил из области и субсидии, и льготные кредиты.
А дальше завертелось колесо рабочей рутины: встречи, планерки, трудные решения. Я учился на ходу, совершал ошибки и пытался их исправлять, спал по три часа в сутки, бесконечно пил кофе. Аркадий Сергеевич уже не смотрел на меня со скепсисом — он оказался незаменимым: точным, немногословным и абсолютно преданным. Его советы были бесценны.
Я научился давать отпор и говорить «нет». По утрам отрабатывал перед зеркалом жесткий взгляд и командный голос — применял новую роль.
Ник заехал как-то вечером. Я был искренне рад его видеть, но сил на разговор с ним не было. Мы просто молча пили чай с пирожными, которые он привез с собой. А потом он принес из машины холст.
— Я так тобой горжусь, Эрик! — сказал он, улыбнувшись. — Смотри, это — новый ты!
Я снял упаковочную бумагу. С портрета на меня смотрел мужчина с суровым взглядом и складкой между бровями. На нем была теплая куртка и тяжелая меховая шапка. За спиной — замерзший водопад, напоминающий причудливые пещерные сталактиты. Солнце искрилось на снегу, отражаясь в льдистых глазах, и высветляло челку почти до платины.
Красивый мужик, но бесконечно одинокий в этой ледяной пустыне.
— Ты здесь настоящий викинг, — тихо сказал Ник. — Воин света, который устал от бесконечной битвы. Тебе бы еще световой меч… А лучше — погреться у камина. Чтобы лед растаял.
Мой волшебник всегда видел больше, чем остальные. Водопад замерз, бурный поток застыл, а душа закрылась, покрывшись коркой льда. Об этом ли мы, два юных идиота, мечтали, приехав в Аквагард? Моя судьба, кажется, снова свернула не туда…
Я старался не беспокоить Марка, помня наш последний разговор. Но строительство комбината было почти закончено, нужно было планировать торжественное открытие. Я позвонил Илоне, чтобы договориться о встрече с Левицким. Она сказала, что Марк занят и никого не принимает. Я позвонил через неделю — ответ был таким же. Обратился к Богдану — тот тяжело вздохнул и сказал: «Ничего говорить не велено!»
Я поехал к Нику посоветоваться. Вместе мы придумали план, который любой здравомыслящий человек назвал бы по-детски смешным. Мэр города и его друг, прославленный художник, лауреат премии Кандинского, решили поехать к дому Марка и караулить вечером там, дожидаясь его с работы.
Мы сидели в машине, Ник нервничал:
— А вдруг он уже дома? Свет горит…
Но тут подъехала машина, и мы увидели темную фигуру, в которой я с трудом узнал Левицкого. Всегда безупречный и подтянутый — сейчас он казался собственной тенью. Лицо осунулось, щеки ввалились. Взгляд, прежде ясный и цепкий, потух. Вся его фигура будто потеряла внутренний стержень и сжалась. Он шел к дому медленной, шаркающей походкой, опустив голову и сгорбившись.
Мы подошли к нему. Он не удивился, не обрадовался и даже не разозлился.
— Что вам надо, господа? — хрипло спросил он.
— С тобой поговорить!
— Не хочу я никаких разговоров! — он пошел к дому.
Я догнал его и взглянул внимательнее: глаза опухли и покраснели.
— Марк, постой! Стой, тебе говорят! Скажи, что случилось? Чем тебе помочь?
Голос сорвался на сдавленные всхлипы:
— Никто не может помочь! Теперь уж точно!
Я схватил его за подрагивающие плечи.
— Марк, так нельзя! Ты себя в могилу сведешь! Что с тобой?
Он стиснул зубы, сделал пару глубоких вдохов и сказал нарочито спокойно:
— Пойдем в дом. Нечего тут представление для соседей устраивать!
Я никогда не был у Марка дома, но представлял чистоту линий в стиле тихой роскоши: панорамные окна, подлинники на стенах и библиотеку с удобным креслом. Все было иначе. Неуютный хай-тек: стекло, хром и жесткая геометрия. Стерильная чистота и тяжелый запах лекарств.
— Пап, ты приехал? — раздался звонкий голос.
В прихожей появилась девушка, похожая на инопланетянку: огромные черные глаза на бледном, чуть одутловатом лице, стройная фигурка и абсолютно лысый череп со шрамом.
— София, это Эрик и Ник, мои друзья, — представил нас Марк.
— Хорошо. Я пойду к себе?
— Иди. Тебе ничего не нужно?
— Нет.
У нее была странная, чуть раскоординированная походка.
Мы застыли на пороге. Марк окликнул нас, и в его голосе я услышал резкость, за которой обычно прячут отчаяние:
— Заходите, чего встали? Теперь, надеюсь, все понятно? Ничего объяснять не надо?
— У нее …рак? — сказал я и тут же пожалел о своих словах.
— Глиобластома, — Марк тяжело опустился на диван. — Первые звоночки появились давно, еще до твоей предвыборной кампании. Потом — Майами, экспериментальное лечение. Улучшение, надежда ... снова рецидив. Операция, облучение, химия — и так по кругу. Она устала. И я тоже.
Марк спрятал лицо в ладонях. А потом тихо добавил:
— Сегодня она еще ничего, а бывает, не узнает меня, плачет от боли. Зовет Артура, свою единственную любовь. Оставляю ее с сиделкой и вздрагиваю от каждого телефонного звонка.
Голос Марка сорвался:
— У меня есть все: деньги, связи, влияние. Но я не могу ей помочь! Зачем тогда это все? Ради чего я жил?
Я сел рядом с ним. Он удивленно посмотрел на меня: синеватые губы дрожали, на лбу выступила испарина. Моя мама — медсестра, она рассказывала о таких признаках. Вид Марка мне не нравился.
— Марк, тебе надо в больницу. Прямо сейчас!
— В какую больницу? Ты в своем уме? — он попытался отмахнуться, но рука бессильно упала. — Как я ее оставлю?
— Мы с Ником присмотрим!
— Я никуда не поеду, — прошептал он, — все равно жизнь бессмысленна без нее…
— Ты поедешь, ты нужен ей живым, слышишь?
Я почти насильно довел его до машины, он так ослаб, что даже не сопротивлялся особо. Ник остался с Софией.
В приемном покое подтвердили: предынфарктное состояние.
Теперь я сидел в пустом больничном коридоре. Врач что-то говорил о «стабильном состоянии» и «необходимых мерах», а я вспоминал, как приходил в эту больницу к отцу. Я не мог потерять еще и Марка! Почему столько испытаний выпало на его долю?
Меня уговаривали ехать домой, но я боялся. Казалось, только закрою дверь, раздастся тот самый звонок, что станет для меня кошмаром и чертой, за которой лишь пустота.
Я позвонил Нику. Там все было спокойно: София спала. Он решил пожить у Левицких, пока Марк будет в больнице. Просил только привезти ему кое-что из вещей, холст, кисти и краски — без них художнику никак.
На следующий день прямо из больницы, где мне все-таки разрешили переночевать, я поехал к Нику собрать вещи, а затем — к Левицким. И застал идиллию: Ник и София вместе пили чай. Девушка уже не казалась такой потерянной, как вчера, и в ее огромных глазах больше не отражался страх.
В больнице с Марком я так и не увиделся. Врач сказал, что ему сейчас нужен отдых, спокойствие, сон и нормальное питание — он совершенно загнал себя, в последнее время находясь в постоянном нервном напряжении.
На следующий день все повторилось: сначала к Нику и Софии, потом — в больницу к Марку.
А через неделю Ник показал мне портрет. На нем Софии была настоящей эльфийской принцессой. В огромных глазах — воинственный свет, подбородок упрямо вздернут, в руках — меч с резной рукоятью. За ее спиной полыхал костер, искры поднимались в небо. Это было волшебство: София оставалась собой и одновременно была другой — сильной и бесстрашной…
— Она борется, видишь? Настоящая королева воинов! — улыбнулся Ник. — И ее глиобластома отступает. Эрик, почему у самых страшных болезней всегда такие красивые названия?
— А костер? — я глаз не мог отвести от холста.
— В нем сгорают страхи ее прошлого.
София вошла в комнату. Речь была слегка заторможенной, но осознанный взгляд заставлял забыть о страшном диагнозе.
— Ник — гений, его искусство исцеляет…
Я всегда знал, что мой друг — волшебник, но я же не ребенок, чтобы верить в чудеса? Или чудеса приходят только к тем, кто в них верит?
Марк в тот день меня тоже порадовал. С лица ушла болезненная бледность, он чуть посвежел и уже не выглядел тенью.
— Как там София?
— Хорошо, — успокаивающе кивнул я.
— Я позвонил сиделке, она говорит, что общество Ника идет ей на пользу. Эрик… я не умею просить, привык полагаться на себя, а вы… Вы сделали то, что никто и никогда для меня не делал.
Его голос дрогнул, и я невольно испугался за его сердце.
— Ты слышал про портрет? — я поспешил сменить тему.
— Слышал от сиделки, но пока не видел. София наотрез отказалась фотографировать, говорит, камера не передаст атмосферу. Так что жду выписки, чтобы увидеть вживую.
Спустя неделю врач сообщил мне, что Марка можно забирать. Я сказал Богдану, что поеду сам. Левицкий слегка опешил, увидев меня в палате.
— Ты чего опять здесь?
— Приехал за тобой. Отвезу домой.
— Я в состоянии сам доехать…
— Вот твои вещи, одевайся. Машина у ворот.
— Сам мэр работает у меня водителем? Это чересчур…
— Поехали уже, учись не отталкивать руку помощи!
Перед домом Марка на качелях сидели Ник и София. Девушка подошла к отцу, обняла и поцеловала колючую щеку.
— Как ты, принцесса? — растаял он.
— Давно не чувствовала себя так хорошо…
Она посвежела, взгляд стал живым и осмысленным.
— Ник, у меня просто нет слов! — Марк выглядел ошарашенным, глядя на дочь.
— Софии нужно общение, — мягко сказал Ник, — она устала от одиночества и от этой стерильности. Разрешите нам и дальше видеться. Нам интересно вместе.
Марку требовалось время на раздумья, поэтому я решил вмешаться:
— Софии нельзя мерзнуть, пошли в дом!
В холле уже висел портрет. Марк застыл в изумлении:
— Боже… какая же она красавица!
— Пап, Ник верит, что я смогу бороться…
— Огненная богиня с волшебным мечом… — протянул Марк. — Конечно, малышка, мы еще повоюем!
— Картины моего папы правда творили чудеса? — Лисенок снова погружается в задумчивость.
— Да. Люди искусства видят то, что скрыто от других, — я провожу пальцем по его нахмуренным бровкам, разглаживая упрямую складку. — Видят не глазами, а душой. Когда Ник рисовал портрет Софии, он понимал: ей не хватает веры. А победить можно, только если веришь в свои силы. Она увидела себя его глазами и стала бесстрашной воительницей, готовой биться до последнего.
— И она сражалась?
— Да, смело и честно.
— И победила?
Я замолкаю, подбирая слова, а потом отвечаю:
— Она перехитрила своего противника.
— Расскажешь мне про это?
— Обязательно, Лисенок!
Лисенок берет меня за руку.
— Скажи, я смогу так же рисовать чудеса? Например, нарисую бабушку без очков, и она станет лучше видеть. Или тебя… А каким же тебя нарисовать?
Он погружается в свои мысли, а потом улыбка расцветает на его лице: