Агрегатное состояние души
— Алло, — прохрипел я в трубку.
— Поздравляю, ты теперь не только моя личная рок-звезда, но и мой личный мэр!
— Зачем тебе личный мэр? — вздохнул я в трубку. — Совершенно бесполезная штука!
— Ты заболел? Голос что-то хриплый…
— Нет, это от эмоций, — руки с похмелья дрожали, и я уронил телефон под кровать.
— Эй, ты чего там? Упал?
— Не-е… Это пробка от шампанского стрельнула.
— Врешь ведь… Что там у тебя происходит? Цель достигнута — теперь опустошение?
— Да-а, жуткая пустота…— выдохнул я.
— И я далеко… Может, приехать? Самолет…
— Какой еще самолет. Открывай там свой «Параллельный атлас перевернутого мира»! Неси искусство в массы…
— Пообещай…— начал Ник.
— Обещаю. Все, что хочешь. Клянусь даже.
— Балбес ты! — вздохнул он. — Ладно, мне пора, через пару дней открытие выставки.
— Ты скоро приедешь?
— Да, открою выставку, посмотрю, какие будут отзывы, может быть, заказы какие появятся или выгодные предложения…
— Пусть у тебя все сложится!
— И у тебя! — я чувствовал, что мысленно он был уже среди своих картин.
Через полчаса снова раздался звонок — Марк. Я сбросил. Он звонил снова, снова и снова. Наконец, мне пришло сообщение «Возьми трубку, дурак, вопрос жизни и смерти!!!!!», и я нажал на вызов:
— Собирайся и поезжай в больницу, — кричал в трубку Марк, — у Артура инфаркт, поставили стенты. Состояние стабильно тяжелое. Хочет видеть тебя, боится не успеть.
— Не хо-чу, — отчеканил я.
— Но должен, — в голосе Марка послышался металл.
— Почему?
— Иначе никогда себя не простишь, идиот!
Я сидел на кровати, тупо уставившись в одну точку. Надо было собираться. Но почему я всегда делаю, как надо? Может, на этот раз малодушно сделать не как надо, а как хочу? Вернее, как не хочу…
В больнице мне дали халат и пустили в палату на пятнадцать минут, не больше. Берг выглядел смертельно уставшим — лицо серого цвета с синеватыми губами, испарина на лбу и тяжелое, частое дыхание. Монитор натужно пикал, показывая давление и пульс. Вырисовывал какие-то зигзаги. Увидев меня, он попытался приподняться, но медсестра, вошедшая со мной, сразу уложила его обратно:
— Лежите спокойно, Вам и говорить-то нельзя, но раз врач сделал исключение…
Она вышла, я сел на стул, не зная, что сказать. К счастью, первым заговорил он:
— Ненавидишь меня?
Голос был скрипучим, будто механическим
— Сейчас нет, — глядя на него, задыхающегося от того, что произнес пару слов, я реально испытывал что-то другое, не ненависть точно.
— Мне надо рассказать тебе, но плохо получается… — он перешел на еле слышный шепот.
— Тогда может лучше потом?
— Потом может не быть, — по губам прочитал я.
— Будет!
— Не уверен.
Он замолчал, устало прищурив глаза. А потом добавил чуть живее:
— Поэтому расскажу самое главное, — глубокий вздох, рука прижата к груди, — я всегда хотел сына. А сейчас, когда ты рядом, я понимаю, что все просрал.
— Ты помнишь маму? — робко поинтересовался я.
— Смутно, — чуть качнул он головой, — я любил женщин и пользовался у них популярностью, их у меня было слишком много. Когда открыл папку с досье на тебя, вспомнил девочку Сашу. Я тогда наобещал ей с три короба и уехал.
— Ты не знал обо мне? — заглянул я в его покрасневшие глаза.
— Я оставил ей телефон, она сообщила, что ждёт ребенка, а я убедил себя, что не от меня. А потом уехал на север.
— Из-за тебя я стал безотцовщиной и маменькиным сынком…
— Врешь! — отрезал он. — Ты вырос парнем со стальным стержнем внутри, настоящий Берг.
— Ага, мечтай! — отмахнулся я.
— Эрик Берг, красиво же, — мечтательно прошептал он. — Мама специально дала тебе такое имя…
— Мама из-за тебя плакала в подушку, работала на двух работах и осталась на всю жизнь одна.
— Это ее выбор, — заявил Берг.
— Не смей так говорить, это ты виноват!
— Знаю, только нет времени заслужить прощения…
Вошел врач, глянул на монитор и попросил заканчивать разговоры.
— Придешь завтра?
— Апельсинчиков тебе принести? — горько усмехнулся я.
— Нет, себя, — еле слышно произнес Берг.
Я уехал, а на следующее утро пришел к нему снова, сам не знаю почему. Артур выглядел чуть получше и говорил почти без одышки. Рассказал мне про деда Олафа, на которого я был, по его мнению, похож. Тот приехал в Россию после войны в качестве инженера-консультанта налаживать оборудование шведской фирмы SKF на подшипниковом заводе в Москве. Олаф познакомился с русской девушкой Катей, они поженились, и он остался в России. Артур был младшим и любимым сыном.
— Я тоже всегда хотел сына, — снова повторил Берг в тот день.
— Потому что твой маленький сын погиб?
— Александр не был моим сыном, — вздохнул он, — я женился на его матери, когда она была беременна от другого. Мне тогда нужен был наследник, а детей у меня не было. Только ты. Но о тебе я малодушно предпочел забыть, убедив себя, что девушка Саша обманула.
— А почему у тебя не было своих детей?
— Я, прости за подробности, во взрослом возрасте перенес неприятную инфекцию, осложнение — бесплодие. Поэтому единственный мой наследник — ты, родившийся еще до диагноза.
Он заглянул мне прямо в глаза:
— Ты сможешь меня когда-нибудь простить за все, что я наворотил?
— Не знаю, — честно ответил я. — Мне сейчас очень сложно.
Я просидел у него почти час, потом поговорил с доктором, который обнадежил, сказав, что сегодня показатели получше. Да и сам Артур крепкий и еще молодой мужик.
А ночью Берг умер.
На похоронах никто не плакал: родственников у него не осталось, а для остальных он был либо фигурой, либо помехой. Я стоял, не чувствуя ни вины, ни облегчения, и только потом понял, что сдерживаю дыхание, будто так можно не впустить эту пустоту внутрь.
Вечером позвонила мама. Я ничего не сказал ни про внезапное обретение отца, ни про его потерю.
А после похорон накатила жуткая апатия. Я с трудом заставлял себя встать с кровати, голова была пустой, а все мои планы, мечты и печали вдруг резко потеряли свою значимость. Жизнь утратила вкус и цвет. Глаза слезились, будто от дыма костра, в котором обуглилось то, что раньше давало тепло и свет. А в ушах звучал сбивчивый шепот, похожий на шелест осенней листвы: «Ты сможешь простить меня?» Что это было? Депрессия? Апатия? Или душа Артура, замершая на пороге вечности, пыталась передать мне недосказанное?
Марк пытался привести меня в чувство:
— Ты не забыл, что теперь мэр города? Люди ждут твоих действий, они доверились тебе. Делай хоть что-нибудь!
— Я все сделаю, можно только не сегодня…
Левицкий вздыхал и говорил, что поможет. Так что пока я приходил в себя, он взвалил на себя бремя забот о родном городе, помня, впрочем, больше о своей выгоде, чем о нуждах жителей.
Полтора месяца я подписывал бумаги, не читая, и позволял другим решать, что делать с городом. Это было удобно — не думать ни о чём, кроме собственных мыслей.
А потом вернулся Ник.
Его приезд стал лучом света, который, наконец, разогнал мою хандру. И одновременно шоком, которого я не ожидал.
— Эрик, тебя ни на секунду нельзя оставить! Ты на кого похож? Что за дела? — кричал он на меня.
— А что? — хмурился я.
— Ты вообще в курсе, что творится в городе? Ты зачем стал мэром? Чтобы здесь был полнейший беспредел? — вопрошал Ник.
— Что-то случилось? — удивился я.
— Ну, во-первых, ты, как я понимаю, дал разрешение на строительство мусоросжигающего завода, против которого были митинги еще при прошлом мэре. Это же катастрофа для экологии… Я понимаю, как это выгодно Марку, но….
— Это выгодно Марку? — тупо повторил я.
— Конечно, ведь он главный инвестор!
— Это во-первых, а есть еще во-вторых? — настороженно заглянул я ему в глаза.
— И во-вторых, и в-третьих! Люди недовольны планом переселения из ветхого жилья. Ты якобы разрешил строительство на окраине, а там проблемы с транспортом, инфраструктурой! А еще резкое повышение цен на услуги ЖКХ, которые и так на севере стоят, как чугунный мост. А главное ты сам! Тебя не узнать! Ты как медведь в зимней спячке, давай просыпайся и разгребай, что наворотил! Живо! — командовал он.
— Видишь, Лисенок, как дорого обошлись северному городу Аквагарду минуты моей слабости?
— Но тебя можно понять! Ты же тогда потерял своего папу!
— Да, и совсем запутался.
— Но ты ведь смог все исправить? — с надеждой взглянул он на меня.
— Не сразу, но я очень старался!
— А мой папа тебе помогал?
— Конечно, ведь он добрый волшебник, ты же знаешь.
Я приехал в администрацию, поздоровался с охраной внизу, поднялся на четвертый этаж. Все было непривычным и чужим. Нет, я, конечно, много раз здесь бывал в дни полузабытья. Но все было, как в тумане — лицо моей собственной секретарши вспоминалось размытым пятном, разговоры с коллегами — белым шумом. Прошлые полтора месяца я, кажется, был аквариумной рыбкой, отгороженной от всего мира стеклянными стенками. Я ничего не замечал вокруг. Просто плыл по кругу, пока собственные переживания заслоняли весь мир.
С приездом Ника стеклянные стенки разбились вдребезги, оцепенение спало, реальность хлынула сплошным потоком, оглушившим и ослепившим меня.
Интересно, такой удобный аквариумный мэр нравился всем или только Марку?
Я вошел в собственную приемную. Ко мне сразу подскочила секретарша, перешедшая мне по наследству от Артура (он же, помнится, упоминал, что я его единственный наследник).
— Эрик Александрович, здрасьте! Вам кофейку сделать, как обычно?
Интересно, а как она мне его делает обычно? Может, со снотворным, поэтому я в коме? И вообще не помню, пил я здесь кофе или нет, кажется что-то было, но…
— Так сделать? — настаивала она.
— Нет, спасибо, — мне было неудобно спросить, как ее зовут, ведь я наверняка должен был это знать.
— Что у нас сегодня намечено?
— Намечено?
Её духи пахли сахарной ватой — слишком приторно для этой приемной, где всё было тяжелым и темным. Артур, сам признавшийся в излишней любвеобильности, может и ценил эти излишества, но я предпочитал менее агрессивное воздействие.
— Какие-то встречи, рабочие поездки запланированы?
— Простите, обычно Марк Эдуардович занимается вашим рабочим графиком, — ее улыбка стала чуть виноватой.
— Марк Эдуардович теперь мой секретарь и мой лишн…, хм, личный помощник? — оговорка явно выдала мои подсознательные ощущения. Значит, Марк всё это время управлял не только решениями, но и моим расписанием. Я даже не знал, что у меня есть расписание.
— Эрик Александрович, может быть вы лучше у него все сами спросите? Я ж не в курсе.
Секретарь Марка Илона, строгая, профессиональная, организованная и аккуратная, всегда была в курсе всего. А я, видимо, заслужил только эту приторно-сладкую красотку. Спрашивать дальше не имело смысла. Я развернулся и пошёл в кабинет — туда, где всё ещё пахло чужой жизнью, которую мне предстояло как-то примерить на себя.
Табличка с моей фамилией на двери казалась чужеродным предметом. Как будто кто-то повесил её на дверь чужого кабинета, в который я просто зашел по ошибке. Все здесь было душным и давящим — и темные ламели из дуба, и стол с пыльным зеленым сукном, и грамоты, висящие чуть неровно за спинкой высокого кожаного стула, и затхлый воздух давно не проветриваемого помещения. Хотелось хоть чего-то личного и не казенного — хоть кактуса в смешном керамическом горшке, хоть забавного календаря с котятами на стене. Чего-то, что превращает помещение из безликого в уютное и живое. Надо срочно заняться кабинетом, здесь просто невозможно находиться! Погруженный в свои мысли, я вздрогнул от неожиданной трели телефона:
— Мальчик, ты чем там напугал Викусю? — ужас, значит, моя секретарша — Викуся, хуже не придумаешь.
— Доброе утро, Марк.
— Доброе. Ты очнулся? В очередной раз решил показать характер?
— Да, хотелось бы задать тебе некоторые вопросы о содержании вуалехвостов в аквариуме.
— Ты бредишь?
— Нет, просто твой аквариум был удобный и безопасный, в нем никто меня не тревожил, но жить в нем всю жизнь — непозволительная роскошь!
— О, какие яркие образы! Просто ты после смерти отца…
— У меня нет отца! — крикнул я в трубку. — И никогда не было!
— После смерти Артура ты был несколько не в том состоянии, чтобы принимать решения, серьезные люди тебе помогли, — успокаивал меня Марк своим гипнотическим голосом. — Меня, признаться, несколько тревожило твое состояние отстраненности и меланхолии, но знающие люди сказали, что это защитная реакция на стресс. Ты, видно, никого раньше не терял. Я рад, что ты выкарабкался.
— И теперь я в состоянии принимать решения сам.
— Честно говоря, сомневаюсь, — отрезал он, — И послушай мой совет, мальчик! Вспомни, кто посадил тебя в твое кресло, не забывай о людях, в чьих руках финансовые потоки. Их интересы — в приоритете. Забудь политические интриги, не заигрывай с публикой и делай, что велят.
От этих слов ладони стали влажными, а в груди что-то оборвалось. Это не совет, это предупреждение. И я наконец понял, что кресло, в котором я сижу, может в любой момент оказаться ловушкой.
Пауза затянулась. Боясь вот-вот услышать в трубке короткие гудки, я, запинаясь, судорожно выпалил:
— Мы можем встретиться? Это не телефонный разговор…
— Можем, почему нет, повеселишь меня своими фантазиями. Ты же знаешь, как я их ценю.
— Когда?
— Приезжай завтра к девяти, мой дорогой мэр! А сегодня давай без глупостей!
В тот день я малодушно хотел бросить все и уехать к Нику. Рассказать ему о семейных секретах, о найденном и тут же потерянном отце, о страшных вещах, которые говорил Марк. И о тупике, в котором я очутился по собственной глупости. А потом взять гитару, спеть «Выхода нет» и вернуться хоть на чуть-чуть в беззаботное прошлое. Но я не мог взваливать свои проблемы на Ника, не мог подвергать единственного друга опасности. К тому же, мне было стыдно рассказывать про все то, что я натворил.
— И ты поехал на следующий день в логово врага? Один и без оружия? — хитро улыбается Лисенок беззубой улыбкой.
— Конечно, сокровище мое, мы же договорились! А договоренности надо соблюдать, тем более с такими серьезными людьми, как Марк.
— Завтра расскажешь его историю? Я же чувствую, что он только притворяется злодеем
— Расскажу все, что ты захочешь! А сейчас — марш умываться!
Глава 12
Глава 12
«There is some good in the worst of us and some evil in the best of us. When we discover this, we are less prone to hate our enemies» — Martin Luther King Jr.
Трек: Human — Rag'n'Bone Man
Илона была эталоном, до которого моей собственной секретарше было примерно, как пешком до канадской границы. В своем строгом платье-футляре темно-оливкового цвета и туфлях-лодочках, она сегодня олицетворяла стиль, высокое качество и тонкий вкус. Она была визитной карточкой компании и одновременно правой рукой ее владельца. Илона была приветливой, но умела держать дистанцию и смотреть на окружающих с вежливым превосходством. Сухо поздоровавшись со мной, она попросила немного подождать, пока «биг босс» освободится. Ожидание явно было призвано подчеркнуть незначительность как цели моего визита, так и моей персоны в целом.
Наконец меня соизволили принять. Марк холодно поздоровался и кивнул на кресло:
— О чем хотел поговорить, представитель власти?
— О том, как мне жить дальше.
— С удовольствием, в полном здравии и счастливом процветании! — отозвался он с наигранным оптимизмом.
— Вряд ли это возможно. Совесть мучает! — парировал я.
— Совесть — рудимент в наше время, мальчик, — отмахнулся он.
— Во-первых, эта теорема требует доказательств, а, во-вторых, то, что приемлемо в мире больших денег, простым смертным кажется аморальным.
— Причисляешь себя к простым смертным? — усмехнулся он.
— Без сомнения!
— Твоя тонкая душевная организация тебя когда-нибудь погубит, — наигранно покачал он головой. — Чего только стоит твое невменяемое состояние после смерти отца, которого ты фактически не знал!
— Он мне не отец! — отрезал я.
— Отец по крови, этого не изменить. Тебя ведь мучила твоя пресловутая совесть из-за того, что ты так и не простил его перед уходом. А может даже винил себя в его скоропостижной кончине? — насмешливо поднял он брови.
У меня пересохло в горле, я не нашелся, что ответить. А Марк, безошибочно нащупавший мою болевую точку, продолжал улыбаться с притворным сочувствием. Тонкий психолог, он видел меня насквозь — и мою неспособность ненавидеть Артура, и вечную нужду в отце, в которой я не признавался даже самому себе. Он заметил и то, что я не могу простить ни себя, ни отца за наши отношения, прервавшиеся, так и не начавшись.
— Я видел, что, погрузившись в рефлексию, ты на время потерял связь с реальностью. Поэтому взял на себя решение проблем города, требующих безотлагательного вмешательства. Кто же знал, что мои методы не соответствуют твоим возвышенным понятиям о чести и морали? — продолжал ерничать Марк.
Он поднялся из-за стола, открыл глянцевую дверцу шкафа и плеснул в квадратный стакан Chivas Regal.
— Самое страшное то, что из-за моей рефлексии пострадали люди, едва сводящие концы с концами, — задумчиво протянул я, — а те, у кого счета в швейцарских банках, получили возможность заработать еще пару-тройку миллионов.
— Ради пары-тройки миллионов я бы даже пальцем не пошевелил, не говоря уже о том сложном и многоходовом плане, который мы провернули с твоей помощью! — он поболтал виски в стакане и сделал глоток. — Мальчик, может, тебе деньги нужны? Или ты все еще придерживаешься идеалов альтруистов-бессеребреников?
— Денег мне вполне хватает. А вот когда поумерит аппетиты финансовая элита города, мне неясно.
Он задумчиво посмотрел на меня:
— Как бы ты ни убеждал себя и окружающих, что ненавидишь отца, ты — его точная копия. Те же серые глаза, те же идеалы, далекие от реальности, те же красивые слова, которые никогда не будут подкреплены делами. Боюсь, что и судьба будет похожа — бессмысленная борьба, необходимость примириться с жестокой действительностью под давлением обстоятельств и ранняя смерть от душевных метаний.
Я застыл, понимая, что Марк в чем-то прав. Только вот его пророчество — это совсем не тот сюжетный поворот, к которому я стремился в своей жизни.
— Твой отец довольно долго барахтался, пытаясь в одиночку справиться с безнадегой и тупостью тех людей, о чьем благополучии ты радеешь, — Марк не отрывал взгляда от стакана. В комнате повисла тишина.
А потом он спокойно добавил:
— Семейная трагедия его сломила, а бессмысленная борьба завела в тупик. Ты сломался быстрее, может, это и к лучшему — хотя бы лишних жертв удастся избежать.
— Марк, это ведь ты стал причиной гибели его семьи? — наконец я осмелился произнести то, что мучило меня так долго.
— С одной стороны, хочется сказать, что твоей фантазии нет предела. Но с другой — мне на руку то, что ты считаешь меня кровожадным монстром. Немного страха необходимо для нашего с тобой дальнейшего плодотворного сотрудничества.
Мне безумно хотелось убежать, хлопнув дверью, а еще лучше — проснуться и понять, что все происходящее лишь кошмар, порожденный больной фантазией. Но у меня были еще вопросы, которые не хотелось бы оставлять без ответов.
— Про меня все понятно, а в чем причина твоей ненависти к Артуру?
— Это долгая история, — Марк подошел к окну, — но раз уж ты решил сегодня устроить день воспоминаний, то готовься услышать сказку без хэппи-энда. У меня подходящее настроение. Надеюсь, после этого ты избавишься от розовых очков — они тебе чертовски не идут.
Марк оказался чудесным рассказчиком — не слишком эмоциональным, излагающим факты суховато и без оценок, и не стремящимся приукрасить действительность.
— Прости, — начал он, — но для лучшего понимания сути вещей мне придется начать с моего не самого счастливого детства.
***
Он родился в состоятельной семье — отец, пожилой, уверенный в своей неотразимости академик, заслуженный изобретатель и руководитель НИИ нефтехимии. Мать — его пятая по счету жена: молоденькая и недалекая, но эффектная и предприимчивая певичка. Отец был вечно занят на работе, а мать, совершенно не обращавшая на сына внимания, жила своей жизнью. С детства мальчика приучали к ответственности: сын академика не может быть разгильдяем. К самостоятельности: ты уже взрослый и в состоянии решать все сам. И к сдержанности: без лишних эмоций, пожалуйста.
В школе Маркуша хорошо учился, дома не мешал родителям жить, был тих и послушен. Так продолжалось до шестого класса, пока в их дом не переехала семья со странной фамилией Берг, совершенно не похожая на Левицких — образцово показательных снаружи, но абсолютно пустых внутри. Артур Берг, белобрысый долговязый вратарь, хулиган и задира, был ровесником Марка. Они познакомились и уже через неделю стали друзьями не разлей вода — так часто бывает у абсолютных противоположностей. Семья Бергов приняла Марка, как родного. Маму Катю ее сыновья, Виктор и Артур, звали просто «мамой» в отличие от Марка, который называл собственную мать только по имени. Она целовала мальчишек в щеку, чего у Левицких категорически не допускалось, угощала домашними плюшками и не ворчала, если мальчишки задерживались допоздна. Отец со странным именем Олаф — поговаривали, что он приехал из Швеции — несмотря на солидный пост на заводе, после работы с азартом резался с ребятами в карты. Он хохотал, рассказывая густым басом анекдоты, а по выходным ездил с детьми на рыбалку. Берги любили друг друга, Олаф называл жену «мой котенок», а сыновей — ласково «пострелята». В сентябре братья Берги пошли в школу: Виктор, старший, — в десятый класс, а Артур, младший, — в седьмой, сев за одну парту с Марком. Артур — весельчак, спортсмен и красавец — мгновенно стал звездой школы, а Марк — его верным оруженосцем. Артур научил своего преданного «Санчо Панса» курить, ругаться матом и давать сдачи. Он показал, как прогуливать уроки, с милой улыбкой сочиняя оправдания для учителей, и галантно ухаживать за красивыми старшеклассницами. Академик Левицкий был в ужасе. Он попытался запретить мальчишкам дружить, но сын впервые в жизни сказал твердое «нет», пригрозив уйти из дома. Серьезный разговор с Олафом тоже не помог. Сосед лишь сказал академику:
— Мальчишки, что с них взять! Когда ж озоровать, если не в детстве? А серьезными профессорами со скучным учебниками и в круглых очочках еще успеют стать!
Академик решил, что сына надо спасать. План был надежным: отправить Марка после седьмого класса в Англию, благо и финансы, и связи позволяли. Дело оставалось за малым — сообщить о решении самому Марку. Боясь бунта, Левицкий-старший до самого лета держал свои планы в секрете, но сын согласился на отъезд неожиданно легко.
К тому времени Марк уже пресытился шалостями, глупыми выходками и ненужными поцелуями. Он осознал, что все-таки сделан из другого теста, чем добродушный балагур Артур Берг. А главное — ему надоело быть на вторых ролях, дублером при Звезде.
Артур, в отличие от Марка, принял новость об Англии близко к сердцу — кричал, топал ногами, призывал к побегу и даже не сдержал злых слез. Перед самым отъездом они обнялись, пообещав писать и никогда не забывать друг друга. Марк не слишком верил в дружбу на расстоянии, но не решался разочаровать Артура, который искренне клялся в преданности. Они договорились встретиться по окончании учебы, чтобы уж никогда не расставаться — тогда, в четырнадцать лет, это казалось единственно правильным финалом.
Чопорная Англия с ее академическим образованием, казенной муштрой и верностью традициям отшлифовала характер Марка до совершенства, превратив в бриллиант чистой воды — твердый и цельный. В чужой стране он научился полагаться только на себя, не демонстрировать слабость и смотреть на людей чуть свысока. После колледжа Святой Марии он поступил в Лондонскую высшую школу экономики. Марк стал стопроцентным европейцем: расчетливым, прагматичным и начисто лишенным русской сентиментальности. Получив диплом с отличием и степень бакалавра, он рассматривал предложения от престижных корпораций в Сити, когда пришло известие о смерти отца. Нужно было ехать в Москву. Его душа не рвалась на родину, ностальгия была чужда его холодному сердцу, но квартира в центре Москвы и солидное состояние Левицкого-старшего стоили внимания. Марк улетел без сожалений, ни с кем не прощаясь — близких друзей за годы учебы он так и не нажил.
Москву своего детства он не узнал. Постсоветская столица превратилась в бурлящий центр капитализма. Смена культурных ориентиров, строительный бум и жесткие правила игры подталкивали расчетливого экономиста к решительным действиям, но Марк решил сначала осмотреться. Состояние отца оказалось скромнее ожиданий, однако позволяло какое-то время не заботиться о хлебе насущном. Мать, успевшая к тому времени развестись и поэтому не получившая от бывшего мужа ничего, уехала во Владивосток с новым супругом — в отчаянной попытке поймать за хвост уходящее женское счастье. Других претендентов на наследство не было.