Северные волхвы
Вдруг, появился Сваг. Вид у него был бледный, а на лице не было жизни. Вий сам подошел к нему и обронил всего одну фразу:
– Сегодня в полночь будь у древа. С этими словами он ушел прочь. Тем временем стройка продолжалась. Мы сможем сделать то, о чем попросил ты меня.
Сваг поначалу ничего не понял и никак не отреагировал. Но вдруг его осенило «я понапрасну переживал, они приняли! Они приняли наше предложение!» «Нужно срочно обрадовать старика!» С этими мыслями он помчался в палату старейшины. Оказавшись внутри, он увидел Перуна, обсуждавшего со стариком стройку. Его резкое появление прервало их диалог, и они обратили свой взор на мальца. Старец заговорил:
– Что случилось, сын мой?
– О отец, у меня хорошие вести, но я вижу, что вы заняты важным обсуждением. Поэтому не смею вас прерывать. Новость подождет и сообщу позже. С этими словами он выскочил с той же скоростью из палаты, с какой влетел в нее.
«Черт, я чуть не потерял бдительность. Вот же болван». Несколько позже ему все же удалось наедине порадовать старца хорошими вестями с первыми лучами, которые начали уходить с этого поля в закат.
Вечерело. До полуночи оставалось еще 5 часов и как назло время тянулось неутолимо долго. Сваг не находил себе места, а Вий покорно сидел неподалеку от Великого древа. В воздухе висело спокойствие и невинность. Казалось, что все застыло и этот миг тянулся словно вечность. Луна показалась на небе. Свет озарил все поле и было так светло, словно днем. Это было знаком. Вий встал и направился в сторону древа. Сваг застыл от беспомощности. Когда Вий подошел, то легким взмахом руки показался сам Чернобог. Он выходил медленно и статно всем видом, не замечая своего военачальника, который покорно поклонился ему в ожидании приказов. За ним одним за другим стали прибывать чёрные воины. Их было так много, что казалось не хватит и недели, чтобы они все вышли из портала. Но благо, впереди была вся ночь и они медленно заселяли поле, пока все другие отдыхали.
Поначалу все шло слишком плавно и гладко, но по прошествии нескольких часов армия черных сильно множилась и их шум уже невозможно было скрыть. По счастливой случайности первая, кто отреагировала на странные звуки, оказалась Изера. Она ворочалась и ее сон тревожили звуки, периодически раздающиеся со стороны Великого древа. Изера накинула на себя легкий сарафан и вышла проверить источники шума. Подобравшись поближе, она была в недоумении и не могла поверить своим глазам. «Чёртов, предатель!! Я знала, что ему нельзя доверять! Надо срочно сообщить Перуну» Она только хотела развернуться и побежать в надежде, что ее не заметили, как вдруг на ее плечо опустилась рука Чернобога:
– Вот так встреча – заговорил он. Сама Изера собственной персоной. Уж кого-кого, но тебя не ожидал увидеть здесь
– Ах, это ты, бог тьмы. Не подавая вида, паника ответила она: а какими судьбами вы пожаловали в этот мир? Насколько я помню, в приглашенных гостях ваше имя не фигурировало
– Ну – ну, что же ты так холодна и не рада мне? Я ведь тоже очень хочу «помочь» вашей стройке – почти с ехидным тоном произнес он
– Как же, знаю я вас – с этими словами она замолчала. Потом сделала глубокий вдох и закричала во все горло: Стража, внимание на нас напали!!! Страж…
В этот момент Чернобог перекрыл ее рот, достал кинжал и резко перерезал горло. В ярости он закричал на своих подданных:
– Ускорить приход войск! Организовать оборону портала! Позвать моего военачальника с его личной гвардией, выполнять немедленно!
Предсмертный шум Изеры не мог не привлечь внимание. Отовсюду в портках и пижамах начали выскакивать участники стройки. Кто-то был более подготовлен и успел схватить кирки или лопаты, у кого – то были луки, схваченные на скорую руку без колчанов спросони. Чернобог с отрядом Вия тут же бросались на этих бедняг в атаку и рубили одного за другого. Вскоре подскочили, и боги и началось оживленная схватка с размахом.
Схватка развернулась не на шутку, когда появился Перун. Он извергал молнии направо и налево. Они тут же схлестнулись с Чернобогом. Силам света с участием их предводителя немного удалось оттеснить врагов, но их столь резкое появление, а также сосредоточенный удар вкупе с численным перевесом сыграли свою роль. Перун достойно держался, пока подлый Вий не обошел его сбоку и не ранил в плечо. Он был вынужден отступить назад, а чуть позже и вовсе затрубил всеобщее отступление. Но враг не собирался так просто их отпускать. Они были заинтересованы в полном уничтожении своих противников. Тогда Перун, видя всю эту картину, сделал свой последний рывок к великому древу. Он обнял его и прошептал про себя заклинание, и спустя 10 секунд всю поляну озарил яркий свет, который слепил полчища тьмы. Под прикрытием света он выиграл минуту, и они смогли уйти вглубь леса.
Чернобог был очень раздосадован таким исходом, но был бессилен в данной ситуации. В гневе он позвал своего полководца и приказал ему:
– Сожги это чёртово дерево, уничтожь его!
– Но, повелитель, – возразил Вий – тем самым мы ведь замедлим свое продвижение
– Ты смеешь ослушиваться моих приказов?! – возмущенно произнес Чернобог
– Ни в коем случае. Слушаюсь и повинуюсь вашей воле.
С этими словами Вий низко поклонился и удалился прочь. Спустя пять минут ствол некогда великого и спасительного для многих древа полыхал огнем. Так закончилась первая битва с великим злом
Все, кто в этот момент отступал стыдливо понимали, что их предали. Перун вовсю обдумывал только одну мысль в голове: «будет битва. Куда крупнее и масштабнее этой. И за что такой рок выпал этим несчастным людям. Старик… кажется я видел его тело убиенным возле своих палат. Хороший был мужик»
– Что будешь делать? Обратился неизвестный голос к Перуну
– Как что, готовиться к финальному сражению. Если мы не остановим его, то он поработит и этот мир, как и другие
– Должны ли мы это сделать и воспрепятствовать?
– Мы обязаны. Раз уж пообещали закончить стройку, то свои слова нужно держать. Те немногочисленные уцелевшие бедолаги поверили в нас. К тому же это наша вина, что мы проглядели тьму прямо у себя под носом, поверив в добрые мотивы. Поэтому и нам нести это бремя!
– Отлично сказано!
После этого разговора прошел ровно месяц. С того момента оба лагеря скопили силы и были готовы дать генеральное сражение. Местом битвы была выбрана безжизненная равнина, на которой практически ничего не росло. В финальной схватке схлестнулись лучшие представители противоборствующих сторон. Битва начиналась наравне, но в какой-то момент тьма начала теснить свет. Славные герои были вынуждены отступить к темной горе, впоследствии прозванной пиковой горой. У подножья находилась крупная пещера, и Перун, вместе с разбитым отрядом вынужден был укрыться в ней. У входа уже скопились их противники и готовы были вот-вот начать осаду. Отчаяние было в глазах остатков света. Чернобог окреп и собрал мощную армию. Он представлял великую угрозу и даже Перун теперь прекрасно понимал, что уже не сможет его остановить. Тогда, славные герои предприняли свой последний отчаянный шаг, и решили попытаться хитростью лишить своего врага их главу. Им удалось хитрыми переговорами заманить Чернобога внутрь, и стать вокруг него полукольцом. С помощью мощнейшего артефакта – нефритовой трости они начали заклинать сильное заклинание, с помощью которого удалось заточить Чернобога в тюрьму грез, откуда невозможно выбраться самостоятельно. Он был заточен туда на веки вечные, и время внутри этой тюрьмы длилось непомерно долго. Один день там длился словно год в нашем мире. Им удалось лишить стан врага главнокомандующего, но и цена заклинания была высока – Перун погиб. Это было запретное заклинание, так как в обмен на заточение в великой тюрьме одной души требовалась другая душа в обмен.
Та битва была окончена хитростью, а враги, лишившись своего предводителя, не придумали ничего лучше, как бежать с поля боя. Хоть Чернобог и был повержен, но он не был побежден. Его силы никуда не делись, а лишь разбрелись по миру, а посему, бог тьмы все также представлял угрозу для всего живого. Умирая, напоследок Перун успел назначить хранителя той тюрьмы Айу, и строго настрого приказал сторожить его, и ни в коем случае не допустить его освобождения.
Великой стройке, что пророчили белокаменные стены и зеленые сады, так и не суждено было окончиться. А руины тех немногочисленных зданий, что успели заложить, и по сей день можно найти у подножья сгоревшего древа. Остатки народов, лишившись Перуна и великого древа, понимая, что не смогут вернуться в свои миры, решили осесть в здешнем. Они ассимилировали со здешними обитателями и осели в разных уголках света. Эльфы предпочли уйти в тихие леса, поближе к природе. Дворфы предпочли заняться своим любимым делом и взялись за кирки. Остальные существа тоже нашли свое место в этом мире. Так была закончена великая битва. Она была закончена, но не выиграна ни одной из сторон, ведь враг все еще представлял угрозу, а их главный генерал – Вий не был убит, и никто не знал куда он скрылся, и какие у него были намерения. Поэтому угроза возвращения Чернобога, а вместе с ним и объединенной армии тьмы все еще представляла опасность для этого мира.
Глава 1. В глубине леса
Но уйдем от событий, которые происходили более тысячи лет назад. На дворе уже идет XI век от Рождества Христова и вовсю кипит жизнь в славянских племенах.
Дальнейший рассказ пойдет от лица северян.
Это был один из солнечных дней, небо было голубым и безмятежным, словно огромный кусок вымытой весенним ветром бирюзы, растянутый над миром. Воздух в дремучем лесу, который был домом и крепостью племени северян, звенел от птичьего многоголосья, наполнен запахами молодой хвои, влажной земли и первых робких цветов, пробивающихся сквозь прошлогоднюю листву. Зима, долгая и суровая владычица, наконец-то отступила перед натиском весны, и народ Леса готовился встретить Радоницу – день памяти и тихой радости, когда завеса между мирами живых и ушедших предков становится тонкой, как паутина, омытая утренней росой.
В селении, затерянном среди вековых дубов и ясеней, ветви которых сплетались в своды, достойные самого Манво, царило несуетливое оживление. Дымок от очагов, обычно стелившийся низко, сегодня устремлялся ввысь тонкими струйками – словно дорожки для душ предков, спускающихся на землю. Люди, крепкие и молчаливые, как стволы дубов, которые их защищали, облачились в чистые, хоть и простые одежды из льна и шерсти. Женщины, с лицами, озаренными серьезным светом предстоящего обряда, несли в руках глиняные горшки и плетеные корзины, наполненные особыми дарами: круглыми, пышными караваями хлеба, испеченного с медом и травами; красными яйцами, узорчатыми, как рассветное небо; горшочками с зерном и кусками сыра, пахнущего летним лугом. Запахи сливались в единый, теплый и хлебный гимн жизни.
Глава рода, старый Витень, чьи глаза видели смену многих зим, и чья седая борода была белее первого инея, стоял у края священной рощи. В руках он держал чашу из темного дерева, вырезанную предками в незапамятные времена. Его голос, низкий и глубокий, как гул земли перед грозой, зазвучал над собравшимся народом, не заглушая шелеста листьев и щебета птиц, а сливаясь с ними воедино:
– Пришла Радоница, дети Леса! День, когда поминаем ушедших, но не скорбью черной, а светлой памятью! Когда духи предков наших, могучие и мудрые, ступают по тропам знакомым, вдыхают запах родной земли! Встретим же их не слезами, а хлебом да солью, песнями да теплом очага, что они для нас хранили!
Толпа, строгая и сосредоточенная, замерла. Даже дети, обычно резвые, как белки, притихли, чувствуя важность мгновения. Затем началось шествие. Медленно, с достоинством, словно кортеж древних королей, двигались северяне по тропе, усыпанной свежей зеленью, к месту упокоения предков – холмам-курганам, поросшим мягкой травой и полевыми цветами, что сияли, как самоцветы в зеленой оправе. Воздух здесь был иным – тихим, задумчивым, наполненным шепотом веков.
У подножия каждого кургана, под сенью стражей-деревьев, люди раскладывали принесенные дары. Крошки хлеба рассыпали по земле, говоря тихие слова привета и благодарности:
– Деды-прадеды, идите к нам, хлеба-соли откушать!
Красные яйца, символ жизни вечно возрождающейся, аккуратно клали на дерн. Лилась брага из деревянных ковшей – сначала на землю, в уста предков, а потом и живые пригубливали, ощущая связь поколений, крепкую, как корни старого дуба. Пели песни – не веселые, но светлые, протяжные, как сама память, повествующие о подвигах ушедших, о мудрости их советов, о силе, что они оставили в крови потомков. Это не был плач, нет. Это было пение – воспоминание, пение – обещание помнить. Эти обряды и шествия продолжались с утра и до самого обеда.
После обряда на курганах, когда солнце начало медленно клониться к верхушкам исполинских сосен, окрашивая запад в золото и пурпур, народ стал возвращаться в селение. Но день Радоницы не кончился. На большой поляне, где земля была утоптана многими поколениями ног, стали заготавливать место под костер. Не маленький очаг, а большой, яркий, чьи языки лизали сгущающиеся сумерки, отбрасывая пляшущие тени на лица людей и стволы деревьев. Отовсюду несли ветви и хворост для розжига, а затем складывали в одну большую кучу. Через час приготовлений ветви деревьев наконец сложили воедино, да так, что в высоту они превышали рост взрослого человека. Костер будет на потеху всему селению! Через несколько часов солнце стало уходить в закат. Теперь наступило время тихой радости. Разожгли костер, да так ярко, что языки его пламени взмывали высоко в небо, громко потрескивая горящими ветвями, освещая на поляне все вокруг. А рядом уже стояли накрытые всевозможными яствами столы. Ели поминальную трапезу – ту самую, что частью отнесли предкам, чувствуя, что духи разделяют с ними трапезу незримо. Пили медовуху, сладкую и крепкую, вспоминая истории об ушедших – не о смерти их, а о жизни! О том, как дед Игнат медведя голыми руками отогнал от ульев, как бабка Ульяна знала травы, что лечили любую хворь, как юный Ратибор сложил песнь, от которой плакали даже суровые воины. Смех, тихий и добрый, теперь смешивался с песнями. Молодые парни и девушки водили хороводы – не буйные, а плавные, мерные, словно само дыхание пробуждающейся земли под звездным небом. Их движения повторяли течение рек, рост деревьев, полет птиц – круговорот жизни, в котором нет окончательной смерти, а есть лишь переход и вечная память.
– Теодор, сын мой, – обратился к одиноко сидящему за столом мужчине старец Адон – чего же ты сидишь один-одинешенек?! Не видишь, какие красавицы хороводы крутят? Присоединись и ты к танцам.
– Спасибо за беспокойство, папаня, – отвечал спокойно Теодор, – но я не смогу разделить их радость. Меня гложут воспоминания о деде моем.
– Сын мой, не грустью должно быть наполнено твое сердце, а радостью! Радостью за те яркие моменты и потчеванием моего отца. Вспомни все хорошее и не стоит омрачать и оскорблять светлый праздник плохими мыслями! Соберись-ка лучше, на, возьми-ка эту медовуху, ее делал в свое время сам дед Игнат!
С этими словами они отхлебнули вместе из чана и видно было, как лицо Теодора постепенно прибодрилось. Пропустив пару стаканчиков, он и вовсе развеселел, уже горланил вовсю, а вскоре пустился в пляс вместе с молодыми девами.
Так длилось до самой полуночи. Вся поляна озарялась светом костра, смехом и громкими разговорами племени северян. Безмятежная и тихая жизнь длилась словно вечность, потому что время в этот миг словно застыло. И когда последние угольки в костре стали угасать, превращаясь в россыпь алых звезд на земле, а на небе зажглись настоящие звезды – холодные и ясные, как слезы Велеса, – наступила глубокая тишина. Люди сидели вокруг, смотрели на тлеющие угли и на мерцающие светила. В этой тишине не было пустоты. Она была наполнена присутствием тех, кто ушел, их благословением, их незримым участием. Они были здесь. В шелесте листвы над головой, в тепле угасающего огня, в спокойном дыхании спящих детей, в крепком рукопожатии мужчин, в мудром взгляде старейшин. Они были частью Леса, частью земли, частью самого народа северян. Радость Радоницы – это не веселье пира, а глубокое, умиротворенное чувство связи, вечности рода, уверенности, что нить жизни не прервется, ибо корни уходят вглубь времен, питаясь памятью и любовью. Вскоре их предки, повторяя утреннее шествие северян, стали покидать поляну, и колонной уходили в свои покои на курганах. Северяне их мирно провожали взглядами, а когда образы предков окончательно растворились, стали и сами разбредаться в свои жилища.
Глава 2. Борьба
Так жили безмятежные племена славян. Помимо северян были и другие – много их было: и кривичи, и вятичи, и дреговичи, и поляне, и иные роды. Жили они мирной жизнью, не нарушая покоев и традиций своих предков. Однако эта мирная жизнь постепенно затухала.
В эти земли пришли князья русские. Они уже не первый десяток лет строили русскую государственность и потому считали проживавшие здесь племена своими подданными, а посему хотели обложить их данью. Однако не все желали так запросто подчиняться. Гордые и свободолюбивые роды вставали на защиту своих интересов, что приводило к стычкам с регулярной ратью. Такими были и северяне. С переменным успехом – то бравые воины князей порабощали их, то спустя время вспыхивало восстание, и племя освобождалось от бремени княжеской власти.
Так произошло почти сразу после Радоницы. В один из ясных дней объявилась киевская рать и обманом подчинила себе северян, пообещав защиту и охрану от внешних угроз. Поначалу те восприняли это с воодушевлением и с радостью приняли предложение. Однако спустя время ближе к лету, когда рать вновь появилась в здешних местах – уже с поборами дани в пользу киевской власти, – северянам стало ясно, что именно произошло. Они были решительно против: их свободолюбивый и гордый дух воспротивился, и тогда были убиты гонцы, а племя стало готовиться к обороне.
Ближе к осени князь прислал сюда основную рать. Случилась битва, из которой северяне вышли победителями и смогли освободиться от подданства.
После освобождения северяне вновь принялись за восстановление своей земли и мирной жизни. Но это была не единственная напасть, пришедшая в эти края. Зачастую князья не могли поделить между собой границы владений. Это приводило к тому, что на одно племя претендовали сразу несколько государств. Людей призывали в рать, беря дань кровью: с каждого дома требовалось выставить по одному человеку в регулярные части. На этом фоне зарождались первые ростки ненависти и межплеменной борьбы. Мирная и беззаботная жизнь постепенно угасала.
Не прошло и пары месяцев с момента освобождения, как в эти земли вторгся новый князь, считавший себя единственным и законным хозяином. Он полагал, что ослабленное племя не окажет серьёзного сопротивления, а потому был уверен в успехе.
Это был день, когда тишину леса разорвали стук копыт, лязг железа и звериный рёв людской толпы. Небо, ещё недавно лазурное, словно потемнело от зловещей тучи, надвигавшейся с востока. То была не туча – то была княжеская рать. Первый снег уже несколько дней как выпал и обелил землю вокруг, и потому тёмные войска казались ещё более мрачными.
Князь – алчный и надменный, жаждущий новой дани, несмотря на уже выжатые до капли соки, – вёл своих воинов железным клином, вонзавшимся в родные дубравы. Кольчужные и чешуйчатые доспехи тускло отсвечивали под рваными облаками. Копья, словно лес мёртвых деревьев, покачивались над головами. Гул голосов, ржание коней, бряцание оружия – всё слилось в единый, нарастающий гул, предвещавший кровь. От дыхания людей и лошадей поднимался лёгкий пар.
Северяне не бежали. Они встретили врага на опушке, у священной рощи, где ещё весной звучали поминальные песни Радоницы. Теперь здесь стояла напряжённая тишина, натянутая, как тетива лука.
Воины леса не выстраивались железным строем – казалось, сама чаща ожила. За могучими стволами вековых дубов и ясеней, в густом подлеске орешника и колючего тёрна, затаились они. Щиты, обтянутые грубой бычьей кожей, были прижаты к корням. Лица – суровые и сосредоточенные. В руках – не только мечи, унаследованные от дедов, но и тяжёлые секиры для рубки леса, ставшие грозным оружием, длинные рогатины и луки. Много луков.
Тетивы из жил туров были натянуты, стрелы с кремнёвыми и костяными наконечниками, смазанными ядом папоротника, ждали своего часа.
Первой на рать обрушилась туча стрел. Не гудящая лавина – тихий, смертоносный шелест смерти из чащи. Свист рассекал воздух, сменяясь глухими ударами в щиты, звонкими ударами о шлемы или страшным, мокрым звуком, когда острие находило щель в доспехе или впивалось в шею коня. Кони вздыбились, рванулись в стороны, сбрасывая всадников. Первые ряды дрогнули, по строю пробежало замешательство.
Раздались крики боли и ярости, команды воевод.
– Вперёд! Вперёд, на этих лесных гадов! – проревел княжеский воевода, подняв меч.
Рать ринулась в атаку. Тяжёлая конница смяла передовых стрелков, но увязла в первой линии обороны – в ямах, замаскированных хворостом и травой, вырытых за ночь. Кони ломали ноги и падали, увлекая седоков под копыта следующих. Пешие ратники, проваливаясь, становились лёгкой добычей для северянских секир, выныривавших из-за деревьев.
Тяжёлые лезвия с ужасающей силой рубили кольчуги, крошили щиты, находили плоть. Воздух наполнился звоном мечей, скрежетом железа по дереву, лязгом секир, сносящих шлемы вместе с частью черепа.
И тогда из самой чащи, словно вырвавшись из недр земли, прикрытые лесными сугробами, вышли дополнительные силы северян. Не стройной стеной, а яростными, сплочёнными группами, прикрывающими друг друга щитами.
Их вёл Теодор под началом своего отца. Дон крикнул:
– Теодор, в атаку! Заходи сбоку! Сбоку заходи!
После этих слов они стремительно ринулись вперёд.
Их мечи – длиннее и тяжелее княжеских, предназначенные прежде всего для рубки, – взметались и опускались с ужасающей силой. Удары звенели, отскакивая от закалённых щитов княжеских дружинников, но куда чаще находили цель: пробивали кольчуги, отсекали руки, вонзались в животы. Северяне дрались не за князя – за каждое дерево, за каждую пядь земли, политой потом их отцов.
Они знали каждую кочку, каждую тропу. Отступая, заманивали врага глубже в чащу, где строй рати неизбежно ломался.
Особенно страшны были рогатины – длинные, с широкими, рваными наконечниками. Ими били под щиты, в животы коням, цепляли за ноги воинов, стаскивая тех в грязь под смертоносные удары секир. Земля под ногами превращалась в кровавое месиво из грязи, листьев, обломков оружия и тел.
Князь, видя, как его отборная дружина тонет в этом лесном аду, как воины гибнут один за другим под ударами из чащи, пришёл в ярость. Он сам ринулся вперёд, окружённый телохранителями. Его богато украшенный меч сверкнул, срубив одного северянина у корней дуба.
Старик Витень встретил его ударом щита. Казалось, он врос в землю. Его ответ был не быстр, но страшно точен: секира, описав короткую дугу, со скрежетом снесла гребень шлема одного из княжеских стражников. Тот рухнул, как подкошенный.
Но и Витень был ранен – копьё пробило кожаную броню в боку. Старик пошатнулся, но не упал: сородичи подхватили его. В тот же миг раздался оглушительный, нечеловеческий рёв – будто сам лес зарычал. Северяне, увидев раненого старейшину, обрушили на врага последнюю ярость.
Княжеская рать дрогнула окончательно. Потеряв строй и силы, терзаемая стрелами и ударами из чащи, она начала отступать. Знамя князя покачнулось и рухнуло в грязь.
– Отходим! К князю! Защитить князя! – раздался отчаянный крик воеводы.
Сам князь, понимая, что дальнейший бой погубит остатки его людей, велел отступать. Ему было важно сохранить боеспособность для будущих междоусобных войн.
– Чёрт с вами, живите, гордый народ! – бросил он напоследок. – Рать, отступаем!
Отступление длилось недолго. Изрядно уставшие воины спешно покинули эти земли.
– Теодор! Теодор! Сын мой, ты где? – взволнованно звал старик Дон.
Он долго не мог найти сына и уже мысленно похоронил его, но вдруг заметил тело, придавленное лошадью. Дон застыл, а затем увидел едва заметное движение груди.
Он жив.
С помощью нескольких крепких мужей Теодора вызволили и унесли в палатку, где перевязали раны.