Aerosmith. Жизнь на грани – самая откровенная автобиография рок-н-ролла

Глава 1. А что я такого сделал?. Невероятные приключения Стивена Талларико

Эту главу также можно назвать: «Две виолончели и байдарка»

Пеннакуки[9] называли большое озеро Су-ни-ппи «Гусиным прудом» из-за миллионов перелетных птиц, которые дважды в год заполняли собой небо над горами. Индейцы охотились, ловили животных и рыбачили вдоль берега озера и «Сахарной» реки до тех пор, пока не стали умирать от оспы, когда в 1760-е годы по старой Военной тропе с острова Род-Айленд и Массачусетса в Нью-Гэмпшир стали прибывать белые поселенцы. Легенда гласит, что последними двумя представителями племени Пеннакуки были двое молодых возлюбленных, которые нашли убежище от оспы, спрятавшись в «Индейской» пещере: большом скалистом образовании, с которого открывается вид на акваторию озера Санапи. Предположительно их останки были найдены многие годы спустя, когда охотники наткнулись на их убежище.

Городок Санапи населяли семьи с фамилиями Троу, Джордж, Колби, Смит. Следующие сто лет это была деревенская горная бухта, состоящая из ферм и мельниц, а летом сюда приезжали отдыхать – всех привлекали скалистые горы Санапи и Кирсардж и прогулки на паровом судне на территории огромного озера (12 км²). Стали появляться и другие городки: Джорджес-Миллс, Нью-Лондон, Ньюпорт, Клэрмонт.

В 1870-х были построены первые крупные отели, и озеро Санапи на протяжении 60 лет служило курортом для богатых жителей Нью-Йорка. Отель Granliden, построенный в 1906 году, привлекал важных политиков и должностных лиц, а в гостиницы Ben Mere Inn и Indian Cave Lodge селили жителей Бостона, которые позже купят здесь землю и построят для себя дачные участки. Отели же, в свою очередь, привлекали музыкантов своими местными оркестрами; позже именитые свинг-группы считали Санапи важной и приятной остановкой во время регулярных гастролей.

После Великой депрессии 1930-х Санапи перестал быть милым курортным местечком. После Второй мировой войны многие лесопильни закрылись, и местные жители стали подыскивать себе другое жилье. Все старые деревянные каркасные отели были снесены, и озеро Санапи постепенно превратилось в типичный тихий семейный курорт Новой Англии[10], где у детей были собственные моторные лодки, а субботним вечером можно было сесть возле гавани и насладиться рожком мороженого.

Это было удивительное место, где в конце 1950-х и начале 1960-х рок-н-рольные группы постепенно стали вытеснять эстрадные оркестры и джазовые ансамбли, развлекающие гостей озера Санапи по выходным. После того как «Битлз» произвели фурор, все закончилось. Озеро Санапи стало местом, где мир впервые столкнулся с суровым зверем по имени Aerosmith, который неуклюже двигался в сторону Бетлехема[11], где потом и появился на свет…

Стивен Тайлер: Существует некая жизненная сила, передающаяся нам от предков. История моя начинается с четырех братьев из Калабрии, безводного горного южного мыса итальянского сапога. Наша семья носила фамилию Талларико, и на протяжении нескольких поколений они жили в городке Контроне – там, где оливковые рощи, пасутся козы и по сей день существует феодальная экономика. Калабрийцы – народ суровый, известный своей музыкой и танцами, который покорял местные шумные фестивали, поэтому неудивительно, что мой дедушка, Джованни Талларико, и трое его братьев были профессиональными музыкантами.

В 1800-х годах Калабрию настигла засуха, после чего – сильные землетрясения, вынудившие тысячи калабрийцев эмигрировать в Америку. Джованни вместе с братьями прибыли в Нью-Йорк и стали выступать как профессиональные музыканты. К 1900 году Джованни был уже профессором музыкальной школы Кимбалл в Уотербери, штат Коннектикут. Квартет братьев Талларико давал концерты классической музыки: исполняли Моцарта, Шуберта, Мендельсона. Джованни с Франческо на мандолине, Мишель – на гитаре, а Паскаль – на пианино. У меня где-то есть гастрольная программка, и там реклама концерта братьев Талларико 1918 года в крутом отеле в Акроне, штат Огайо, «Резиновой столице мира»[12]. Они исполняли камерную музыку по всей восточной части США, и в 1920-х годах одной из любимых концертных площадок деда был роскошный отель Granliden на озере Санапи, известном курорте в Белых горах Нью-Гэмпшира, где к «Сухому закону»[13] относились несерьезно.

В 1912 году мой дед Джованни женился на Констанции Нейдхарт. Она была пианисткой и училась в Консерватории города Пибоди (штат Массачусетс). Жили они на углу 124-й улицы и Бродвея на Манхэттене, и бабушка давала уроки фортепиано, а один из двух роялей, стоявших в больших апартаментах, сдавала в аренду. Спустя годы некоторые из ее учеников стали знаменитыми. Она обучала и в конечном счете подарила один рояль местному пареньку из Гарлема, Сеймору Кауфману, ставшему бродвейским композитором по имени Сай Коулман. В 1950-х в гостиной занимались двое молодых ее учеников, Фераннте и Тейчер, которые позже исполнили «Exodus» и мелодии к другим популярным фильмам. Бабушку знали, как Миссис Т., и, поверь мне, она сыграла огромную роль в моей жизни.

В 1922 году дедушка работал на озере Санапи, когда кто-то рассказал ему, что продается собственность за бесценок. Ферма Троу-Хилл состояла из домика и сарая на территории 100 гектар земли и лесов, выходивших на шоссе 11, которое проходит по западной части озера, и, думается мне, он приобрел себе участок чуть меньше чем за 5000 $ у Генри Троу, чья семья заправляла местной лесопильней. Дед перевез туда мою бабушку и двух их сыновей, Эрни и моего отца Виктора, и в летнее время они стали главными представителями музыкального сообщества озера Санапи. В 1935 году они построили несколько лачуг на своей территории, и появился Троу-Рико – детский музыкальный лагерь, просуществовавший до 1940 года. После чего Троу-Рико превратился в музыкальный курорт, где посетители могли арендовать лачугу и насладиться музыкальными сольными концертами, которые бабушка давала в сарае по воскресеньям после обеда.

Мой отец, Виктор Талларико, начал играть на фортепиано еще маленьким мальчиком. Он занимался в Джульярдской школе[14] в Нью-Йорке и всю жизнь проработал музыкантом. В юности он играл в местных нью-йоркских группах: Ben Cutler, Lester Lanin, Mayer Davis, Joe Carroll, а позже, когда уже появился я, он работал музыкальным инструктором в старшей школе, а также давал частные уроки.

Родители познакомились, когда отец служил в армии, в Форт-Диксе, штат Нью-Джерси. Мама, Сьюзен Бланча, работала секретаршей, а отец встречался с ее лучшей подругой. Как-то вечером Виктор заехал за своей девушкой. Той дома не оказалось, и, когда Виктор услышал, как Сьюзен играет на фортепиано, решил пригласить ее на свидание. После войны они поженились и вместе с моими бабушкой и дедушкой поселились недалеко от театра «Аполлон» в Гарлеме, где и жили, когда в 1948 я появился на свет. Жили мы там до тех пор, пока мне не исполнилось четыре года.

Я рос, фактически сидя под отцовским роялем. Я сидел под его огромным роялем Steinway, играл в игрушки и притворялся, что занят делом, а сам каждый день по два часа слушал, как он играет. Так что я был буквально погружен в произведения Дебюсси, Шопена и Листа. Вот, почему музыка вызывает у меня такие эмоции. Отец был опытным музыкантом, которому нравилась техника игры. Он исполнял сонату Бетховена в гостиной, и я слушал, затаив дыхание. Так что я выражал все свои эмоции и чувства через музыку, что в два раза сильнее, чем в любом другом виде искусства. (Я благодарен отцу, потому что до сих пор сочиняю песни, сидя за роялем. И я играю что-нибудь в тональности до-мажор, фа-мажор, фа-минор. Если Джо или кто-нибудь другой сыграет несколько аккордов, я спою поверх них мелодию. Этот дар у меня потому, что в детстве я слушал игру отца).

Летом 1948-го – и потом каждое лето – родители отвозили меня в Нью-Гэмпшир, и вот здесь уже оживают мои детские воспоминания. Около семи утра мы выезжали из Нью-Йорка и ночью приезжали в Нью-Гэмпшир. По дороге туда мы видели на обочине рядом с Хартфордом огромного динозавра из камня. Мама курила в машине, мы считали количество электрических столбов, пока у меня не начинала кружиться голова, и мне нравилось останавливаться и перекусывать – яйца вкрутую с хлебом – возле деревушки Беллоус-Фоллс, Вермонт, которую в нашей семье всегда называли Fellows Balls («Яйца приятелей»). Отсюда моя любовь переставлять буквы местами и играть словами. Обычно, когда мы приезжали в Санапи, я уже спал, и отец относил меня на руках в дом. То есть просыпался я уже непосредственно там. Как только я научился ходить, обожал проводить время в горах – босоногий дикарь. Я ловил рыбу в нашем мелком пруду, охотился на птиц из рогатки – 20 железных пулек по деревьям, втух! – и домой приходил с висящими на ремне 16-ю голубыми сойками. Позже я ловил зверей в капканы и продавал шкуру. С июня по сентябрь никто меня даже найти не мог. С утра до вечера я пропадал в лесу, либо прятался на сеновале над сараем вместе с кузеном Оги. Я пребывал в своим мирке, это было как в раю, пока я не стал достаточно взрослым, чтобы управлять газонокосилкой.

По выходным семья Талларико и наши гости собирались на шоу и вечеринки в нашем сарае. Там был бетонный пол и стол для пинг-понга, бар, плита и автомат с «кока-колой», и я всем должен был наполнять стаканы. Также была «сцена», и даже можно было закрыть занавес, и вот там началась моя карьера в шоу-бизнесе, когда я каждую пятницу устраивал пародии и сценки. Моя тетя Филлис и дядя Эрни всех нас, детей, собирали вместе, и мы устраивали репетиции. Первым делом тетя Филлис научила меня пантомиме в песне «Animal Crackers», где пелось: «Схожу с ума по зверокрекерам… пирокрекеры не подойдут!» Это был гвоздь программы, настоящий хит. С момента, как мне исполнилось три года, мне постоянно кричали: «Давай, Стиви! Спой про крекеры!» Еще я пел: «А в ведре-то дырка, дорогая Лиза, дорогая Лиза». Тетя Филлис научила меня петь под фонограмму, слушая пластинки Нэт «Кинга» Коула[15], и все считали это забавным. Когда дети заканчивали свое выступление, взрослые ставили небольшие спектакли, мюзиклы, театр теней, читали стихи и танцевали.

Бывали и смешные случаи, когда дядя Эрни наряжался доктором, а тетя Филлис – медсестрой, и они принимали роды у одной из гостей – вытаскивая огромную куклу. Тетя Филлис была мне как вторая мать, а дядя Эрни – как второй отец, потому что мой папа всегда сидел в сарае и репетировал на пианино перед воскресным вечерним сольным выступлением. К нам приезжали даже из города, и мой отец, бабушка и несколько их учеников играли для всех. Именно тетя Филлис научила меня исполнять музыку. Спасибо ей за это.

Также в Троу-Рико у нас был еще один ритуал: осенью мы делали крепкий сидр: ходили во фруктовый сад, срывали яблоки, перемалывали их в яблочном прессе, а из сока делали закваску. Она пенилась, как шампанское, и была очень вкусной. Как-то вечером мы с Оги выпили всю бутылку, черпая бойскаутскими жестяными кружками – было это в моей лачуге.

Поначалу было здорово. Я пошел в сарай и стал там прибирать. Но вдруг меня накрыло и повело. Стало страшно. Я, пошатываясь, вышел на улицу и упал прямо перед одной из сдвоенных лачуг. На руках и коленях дополз до своей комнаты, по следам яблок, которые упали с деревьев прямо на дорожку. Я впервые почувствовал себя пьяным – такое не забывается.

Стивен Тайлер: В неприятности я стал попадать, еще толком не научившись ходить. В девять месяцев я проглотил монетку в один цент. Мне промыли желудок, достали монетку и положили в мой детский альбом – на память. Затем съел отраву от муравьев и снова попал в больницу. Сегодня меня назвали бы гиперактивным, но тогда, в 1950-х, я был проблемным ребенком. Все на меня постоянно орали, и моей мантрой было: «А что я сделал-то?»

Когда мне было четыре года, предки перебрались в апартаменты в Бронксе – Недерланд-Авеню, 5610 – и на следующий год я пошел в школу по адресу PS 81. Я был худощавым мелким ребенком, которого все задирали. На автобусной остановке меня часто называли «негритянским губастиком», но до четвертого класса все было нормально. Каждое утро мы собирались на линейку и маршировали в школу. На помойке я нашел разбитую лампочку – мне нравилось всякое барахло – и показал девочке, стоявшей рядом со мной. Она закричала – неправильно я начал знакомство, да? – и я побежал за ней. Она попросила свою мать вышвырнуть меня из школы. Следующие два года я провел в школе Хоффмана, где было полно засранцев и умственно отсталых. Затем мы с семьей снова переехали.

Родители купили дом в Йонкерсе, к северу от Бронкса, в пригородном округе Уэстчестер. Кругом зелено, никаких заборов, и было поросшее лесом водохранилище рядом с парком Спрейн-Брук, где я охотился на зверей. Я ловил небольших зверюшек в капкан, вырубал их палкой по голове, относил домой, снимал шкуру, а мех продавал, чтобы заработать немного денег. В школе говорили, что я воняю как скунс, и отправляли домой. У нас водились еноты и олени. Как-то раз я поймал детеныша енота, и на этом моя охота закончилась, потому что он стал моим лучшим другом. Мы с Бандитом (так я его назвал) вместе ходили на озеро и ловили рыбу. Бандит в итоге вырос в такого огромного енота, что мама заставила его продать парню, у которого в деревушке была автозаправка. Потом я услышал, что Бандит перегрыз какие-то провода в сарае своего хозяина, и домик сгорел. Кажется, больше мы на ту заправку не ходили.

И вот теперь я реально стал хулиганить. Вставил петарду лягушке в зад и наблюдал, как бедняга взрывается. Помнишь, Бивис и Батхэд играли в бейсбол лягушками? Так вот мы тоже этой хренью занимались! Я ловил серебристых чаек с огромным размахом крыльев, рисовал им под крыльями надпись ВВС (военно-воздушные силы) США и отпускал.

Каждый день отец по два часа продолжал играть на пианино в нашем подвальном помещении, и я пошел в шестой класс по адресу PS 32, на холме, в полутора километрах от дома. На следующий год пошел в среднюю школу Уолта Уитмана, а еще через год – в среднюю школу Рузвельта. Хулиганы на автобусной остановке продолжали называть меня «негритянским губастиком», и мне неслабо доставалось. От этого я люто возненавидел весь мир. От мысли о тех воспоминаниях слезы наворачиваются. Произносишь слово «нигер», и в голове сразу складывается картина: людей высекают, избивают. Я шел домой весь в слезах, но мама говорила: «Стиви, не думай о губах. Удобнее будет девочек целовать».

Затем я стал отращивать волосы, и все это еще до появления «Битлз» и прочего. Местная шпана надо мной посмеивалась, и по утрам я стал наливать стопку шотландского виски в апельсиновый сок, чтобы легче было пережить издевательства.

Я часто прогуливал уроки, ходил на водохранилище и лазал по деревьям. Нравился мне там один большой клен. Я считал его своим деревом. Однажды, в 1959 или 1960 году, я сидел на дереве и увидел, как какой-то парень лезет по веткам.

– Ты кто такой? – спросил я.

– Рэй-зан Человек-обезьяна! У тя какие-та праблемы? – ответил он.

И я крикнул на него изо всех сил:

– А НУ СЪЕБАЛ С МОЕГО ДЕРЕВА!!

Он спустился, но через пару дней, не сразу, хорошенько меня отпиздил. Вот так, в 12 лет, я познакомился с Рэйем Табано.

Рэй Табано: Сначала я увидел Стивена за пару недель до этого, сразу же, как мы с мамой перебрались в Йонкерс. Я изучал район, катаясь на велике, и какой-то парень крикнул мне, и я остановился, а другой парнишка – Стивен – выходит из дома и подначивает меня надрать тому парню задницу. Наверное, он издевался над Стивеном или что-то в этом роде. Затем Стивен прогнал меня со своего дерева, и пришлось показать ему, кто здесь хозяин. Но потом мы стали друзьями.

В Йонкерсе было два района, Тэнглвуд и Локвуд, и в каждом из них была своя банда: итальянская шпана – суровые ребята. Район Рузвельта, где мы жили, находился посередине, и банды там не было. Поэтому, когда мы учились в средней школе, я откололся от Тэнглвудских и организовал собственную банду, «Парни с Зеленых гор». Стивен называл нас «Робин Гудами из Йонкерса», мы воровали у богатых и отдавали бедным, то есть себе. В основном мы зависали возле бассейна «Тибетский ручей», или в «Искателях приключений» – зале игровых автоматов в пинбол на Центральной улице, который позже стал лавкой с хот-догами «У Нейтана». Наш девиз гласил: «Не связывайтесь с парнями с Зеленых гор».

Стивен хотел вступить в мою банду, чтобы его не трогали остальные, особенно после того как мы перешли в старшую школу. Но он был не такой, как мы. Стивен не любил общаться, ему нравились животные и прочее странное дерьмо. Если все шли купить хот-доги, он покупал маринованные носики ящериц. Если все носили мешковатые штаны, он ходил к портному, а тот делал ему брюки на резинке, чтобы выглядеть круто. И мы ему наконец сказали: «Ладно, можешь оставаться в банде, если голым пробежишься по Центральной улице и купишь нам фонарик для клуба». Еще ему нужно было кое-что украсть, пройдя таким образом посвящение в банду, но он облажался, и его арестовали за воровство.

В общем, мы приняли Стивена в банду, хотя суровым парнем он не был. Наоборот. Он дружил со всеми слабаками, неудачниками и инвалидами, над которыми мы угорали. Они ему нравились. Я подумал: «Блядь! А не святой ли, часом, наш Стивен?»

Стивен Тайлер: Да, в 13 лет я пробежал голышом по Центральной улице. Это была моя бар-мицва[16]. Парни с Зеленых гор больше напоминали клуб, нежели банду. Если ты не состоял в банде, ты не был крутым. Но мы только и делали, что кадрили девчонок и под акведуком пытались залезть к ним в трусики. В конечном счете эта «банда» стала моей первой музыкальной группой.

Музыкой я стал серьезно увлекаться в 12 лет. Радио было настроено на WINS, WMGM, WMCA, WABC, 24 часа в сутки. Я пытался заказывать крутые синглы, звоня по телефону и отдавая голос в опросах по заявкам. Как же я собой гордился, когда выбрал песню Дела Шеннона[17] «Runaway», ставшую большим хитом, когда никому из звонивших она не зашла!