Глава третья
Стас позвонил утром предупредить, что дня три его в Москве не будет, нужно съездить по делам в Подмосковье.
— Я специально позвонил тебе, чтобы сказать. Не знаю, как там, может быть плохая связь. А то подумаешь, что я тебя обольстил и сразу бросил. Это не так, я все время думаю о тебе, не сомневайся. И жду следующей встречи. Как только вернусь — позвоню. Может, и оттуда получится. Но точно не знаю.
Что же, печально, конечно. Ей тоже хочется увидеться побыстрее. Но ничего не поделаешь, хорошо, что сообщил. Она подождет.
Весь день Элька проработала. А вечером вспомнила, что собиралась спросить маму про парикмахера. Сейчас ей особенно хочется быть красивой. Так, как назло, парикмахерские тоже закрыты. Что делать-то? Но все сложилось замечательно. Роза Михайловна, оказывается, как раз завтра собралась причесываться тоже. Ее мастер сейчас постоянных клиенток принимает у себя дома. Нашлось местечко и для Эльки.
Парикмахер жил в самом центре, в старых арбатских переулках. Выйдя от него красивые, а потому радостные, решили прогуляться до знаменитой кондитерской в конце Калининского, которую Эдька любила с детства, и купить там вкусненького домой.
Они неторопливо брели к Калининскому проспекту, наслаждаясь свежим воздухом, пустой непривычной Москвой. Где-то на деревьях даже щебетали птицы. Обычно их не слышно за постоянными звуками большого города: гомоном людей, шумом транспорта, кипящей, закручивающейся в водовороты вокруг напряженной жизнью. Сейчас женщины словно оказались на другой планете или в театре, где только декорации привычны, но все не взаправду. Не бывает такой Москвы, не может быть!
Они проходили мимо красивого серого здания, построенного еще до революции, поравнялись с роскошным парадным входом, на двери сверкнули чисто промытые стекла, сквозь которые мелькнула широкая каменная лестница внутри, невероятно высокий расписанный потолок с громадной люстрой.
Элька неожиданно замерла на месте, так что Роза Михайловна, шедшая чуть позади, даже налетела на нее. Перед глазами у Эли встала другая картинка. Словно сегодня не начало июня, а зима. Вся улица перед ней завалена снегом. Фыркают, храпят лошади, от разгоряченных морд валит пар. Кучер остановил пролетку прямо перед подъездом. Все вокруг, как и сейчас, но словно чего-то не хватает…. Не видно впереди высоток на Калининском проспекте. Все дома какие-то приземистые, маленькие, есть даже деревянные, этот особняк самый высокий. Под ногами у нее не асфальт, а булыжники. Где она? Что с ней?
Пришла в себя Элька от того, что за плечо ее трясла мама.
— Стелла, что с тобой? Ты так побледнела! Почему ты молчишь? Тебе плохо? Скорую вызвать? Черт, они, говорят, сейчас целый день едут! Такси? Поехали к нам! Ты, случаем, не беременна, еще не хватало! Скажи хоть слово! Нет, я больше не могу. Сейчас папе позвоню! Пусть приедет за нами!
— Мама, со мной все хорошо, не надо ничего такого. Голова слегка закружилась, работаю много. Давай присядем на пять минут, вон, на лавку. Пройдет все. Не нервничай так!
— Тебе воздухом дышать надо больше, совсем там засиделась с этой работой. Поехали завтра со мной на дачу! Отец не может, занят, а там в порядок надо все привести. Поможешь, а заодно и подышишь. А то вон, зеленая вся, даже смотреть страшно на тебя. Дом-то этот помнишь? Как мы с тобой вон там были, — мама указала на окна в первом этаже, над ними висела вывеска «Адвокатское бюро», — только там раньше нотариусы сидели, а не адвокаты. Да разве ты упомнишь, мелкая еще совсем была.
— Мама, а что было-то? Не помню я ничего такого.
— Не помнишь, ну и ладно. И не бог весть, что такое. Ерунда, конечно. Просто такой случай приключился, непонятный.
— Расскажи, мама, — Элька почувствовала, как забухало сердце, зачем-то ей обязательно надо узнать ту старую историю, — все равно просто здесь сидим, отдыхаем.
— Да ничего там особенного и не было, Элечка, просто какая-то странность или совпадение. Тогда мы машину продавали, помнишь, мою, я водить хотела, папа подарил, а у меня не пошло, Тойота такая была зелененькая, металлик. А, да ну ты не можешь помнить, маленькая совсем была. В общем, доверенность нужно было покупателю оформить. И вот мы с тобой сюда пришли. Когда только подходили, ты вдруг задумчивая такая стала, потом остановилась и говоришь мне: «Мама, знаешь, я тут жила, только давно очень. Вон там у нас спальня была», и указываешь прямо вот на это окно. Я удивилась очень, стала тебя уговаривать, что выдумываешь ты все, так не бывает. А ты настаиваешь, до слез прямо, ногами топаешь. «Я, — говоришь, — тебе докажу сейчас.»
— Мама, а сколько мне тогда было? Возраст?
— Да, я толком не помню, может, лет пять или шесть, в школу точно еще не ходила.
— И что дальше случилось?
— Так подошли мы к подъезду, а ты говоришь: «Вот мы сейчас зайдем, а там, внутри, с правой стороны ваза такая каменная будет в углу, а в ней пальма растет». Зашли мы, а там и правда — справа вазон такой, тяжеленный, каменный, в пол вмонтированный.
— А в нем пальма?
— Нет, пальмы там не было. Куст какой-то цветущий, может, розы, я уже не помню.
— И все?
— Да почти все, я ж говорю, история незамысловатая. Прошли мы к нотариусу, там очередь, минут пятнадцать сидели. Ты все вертелась, по сторонам оглядывалась, с таким смешным выражением, как будто действительно что-то припоминаешь. Потом мы в кабинет зашли, вон туда как раз, где окно. Нотариус за столом сидела. Мы напротив устроились. Я тебя на руки взяла, там стул возле стола только один был. Нотариус принялась документы проверять. А ты все вырваться норовишь, я тебя придерживаю. Нотариус меня что-то спросила, я отвлеклась. А ты слезла, и в угол комнаты побежала, вот туда, тоже к окну. Я тоже поднялась за тобой. Там ковер здоровенный лежал, во все помещение. Ты угол его отогнула и как закричишь: «Мама, я же тебе говорила, вот он, я сама его делала, я же помню!»
— А что там такое было?
— Там такая дырочка в паркете была, круглая, вот такой приблизительно величины, — Роза Михайловна сложила большой и указательный пальцы в кружок. — В нее было стекло вставлено, кусочек, а под ним на ярко-розовом фоне серебряный цветочек. Кто-то сделал, непонятно только зачем.
— Секретик.
— Да, ты и тогда так сказала. Даже закричала, что ты же знала, знала. Там нотариус подбежала, еще какие-то люди, что в этой комнате сидели, помощники её, наверное. А ты все прыгаешь, кричишь. Так неудобно было! Ты маленькая такая непослушная была! Впрочем, сейчас ничуть не лучше. Там все тоже удивились, рассматривали. А как по мне — вовсе ничего особенного, паркет кто-то испортил дорогой, смотреть еще на это. Да и так, вообще. Подумаешь, ребенок похулиганил, что тут такого. Но на тебя они не ругались, только бы попробовали, я бы им устроила тогда…
— Ладно, мам, пошли, я уже отдохнула. Мы с тобой в кондитерскую собирались.
Всю дорогу, пока они с мамой не расстались, Элька гнала от себя мысли, переполнившие голову от услышанной истории. Если Роза Михайловна заметит, что с ней что-то не то — от причитаний и поездки к родителям будет не отвертеться. Мама и так обиделась, что она не хочет навестить отца, а завтра отправиться с ней на дачу. Мама давно привыкла, что мир существует только для ее удобства и желаний.
Дома Эля распаковала роскошный торт, заварила чай и глубоко задумалась.
Что она такое увидела? Зима, лошади, кучер. Это же явно было не сейчас. А когда? Давно, наверное, раз Калининского проспекта еще не было. А почему вдруг такая картинка? Раньше подобного не случалось никогда. Может потому, что город безлюден? Не надо следить за машинами перед носом, уворачиваться от прохожих в толпе? Одни вопросы — и никаких ответов. С ней последнее время явно что-то не то. Честно говоря, уже становится страшно. Может, она сходит с ума все же? Пора к врачу? Так-то, она не припоминает, чтобы у них в семье кто-нибудь страдал душевными расстройствами. Что ж, всегда бывает кто-то первым. И это будет она. Но почему именно сейчас? А может, на нее так повлияло то, что приключилось в Бразилии? Так себе объяснения. Но других и вовсе нет. И вот эта мамина история про какой-то секретик. Странно, что именно это слово тоже пришло ей на ум во время рассказа. Чертовщина какая-то. Надо побыстрее все выкинуть из головы и забыть. Говорят, сладкое помогает успокоиться и благоприятно действует на мозговую деятельность. Поэтому сейчас она будет есть торт и наслаждаться жизнью.
Что лукавить самой с собой. Сначала она ждала Стаса. Да еще как. Ей до смерти хотелось опять увидеться с ним, заглянуть в зеленые глаза, обнять, услышать его голос: низкий, но не глухой, наоборот, звонкий, очень мужской. Но все между ними случилось так внезапно и стремительно, что сейчас уже, через несколько дней, ей стало казаться, что вовсе ничего и не было. То был сон, вернее, продолжение другого сна. Или так — мечты, иллюзия. Она даже сама поверила в это. Просто, она все придумала! А ничего и не было. Потому его звонок стал для нее даже отчасти сюрпризом.
— Прости. Не мог позвонить раньше. Как я и думал, со связью там плохо. Но я уже вернулся. И очень хочу видеть тебя. Чтобы увериться, что это был не сон, ты правда есть.
Он словно озвучил ее мысли. Но ладно, это все неважно. Главное, она опять увидит его, он тоже есть!
— Хочешь, приезжай.
— А может, ты ко мне? Ты «Джокер» смотрела? Давай вместе, у меня есть домашний кинотеатр и мягкий диван.
От такого заманчивого предложения она, конечно, отказаться не смогла. Тем более, что про «Джокера» тоже что-то слышала, и сама собиралась посмотреть.
Станислав жил у метро Речной вокзал, сразу за парком в новом красивом доме. Квартирка оказалась совсем маленькая, но очень уютная и мужская, с минимумом мебели и серыми обоями на стенах.
— В кредит купил, когда с женой расстались, еще долго платить.
Диван действительно у него шикарный, большой и очень мягкий. Элька уютно устроилась под пледом, рядом на столике стояла ваза с фруктами, конфеты и чай. Стас возился у телевизора. Наконец, тоже присоединился к ней. На экране появилась надпись: «Сонечка. 1910—1917». Эля удивилась. Они же хотели посмотреть «Джокер». Какая Сонечка? Но содержание быстро захватило ее. Тем более Стас рядом, с ним тепло, комфортно, и вовсе все равно, что смотреть.
Сонечка носилась по квартире как угорелая, как совсем девчонка, наплевав на статус замужней тонной дамы, к которому так долго приучал ее обожаемый муж Лев Аркадьевич. Да и было чему радоваться: она даже не ожидала, что все получится так замечательно. Жилище попросторнее им нужно было давно. Уже полтора года, как их стало четверо, и детям, конечно же, требуется большая комната. Да и Нюше, их няне, следует теперь спать отдельно. Мария Львовна и Борис Львович должны иметь все самое лучшее, красивое и удобное, ничуть ни взирая на то, что одной пока только три года, а второму и вовсе — полтора.
Двадцатилетняя Сонечка была женой сорокаоднолетнего женского врача Льва Аркадьевича Левинсона, у них было двое детей, и они, наконец, переезжали в квартиру, полностью отвечающую потребностям их семьи. Лев Аркадьевич происходил из семьи давно обрусевших немцев, врачей. Гинекологами были и его дед, и отец.
Дом восхитил супругов сразу. Весь новенький и совершенный, как игрушка на рождественской елке. Еще никто никогда не жил в этих просторных комнатах, не купался в огромной, серого мрамора ванне, по размерам приближающейся к фонтану в загородном поместье, не готовил в обширной кухне с выходом на черный ход, ведущий в арку. Черным ходом должна пользоваться прислуга, чтобы не таскать через роскошное, с коврами на лестницах и живыми пальмами в кадках, парадное, корзины со снедью.
Квартира номер три в бельэтаже, которую семья Левинсон оставила за собой, вся сияла чистотой и новизной в ожидании своих хозяев.
Домовладелец постарался, не поскупившись на интерьере. Отделка комнат радовала разнообразием, каждая была настоящим произведением искусства, продуманным и воплощенным.
При входе в квартиру справа располагалась огромная гостиная с эркером, стены в ней были оклеены изумрудного цвета шелком, а потолок меж лепных карнизов искусно расписан маслом: цветами и фруктами.
За гостиной помещался домашний кабинет Льва Аркадьевича. В нем потолок и нижняя часть стены из дорогого красного дерева. Комната получилась совершенно мужская. Здесь будет размещена и библиотека. Сонечка уже представляла, как уютно Левушке зимними вечерами курить трубку в мягком кресле за чтением фолианта в сафьяновом переплете.
Всю центральную часть квартиры занимала преогромная столовая-зала. Размеры ее были таковы, что при нужде можно было бы даже танцевать, парами пятью-шестью. Но это Сонечка отметила так, про себя, поскольку ее супруг танцев не жаловал, почитая это занятие пустым и для семейных серьезных людей негодным.
За кабинетом, соединенная с ним второй дверью, спальня, тоже большая и светлая, с окнами на улицу. Ее стены обиты тончайшим батистом, а с потолка весело улыбаются хозяевам вылепленные пухлощекие амурчики с луками в руках. Вся комната выполнена в бело-розовых тонах и напоминает роскошную коробку от конфет.
В детской, сразу за хозяйской спальней, как и положено, стены веселые, ситцевые, а роспись потолка радует ангельскими ликами.
Еще в их новой квартире были при кухне три комнатушки для прислуги, огромная ванная комната и, отдельные для хозяев и прислуги, удобства. Прислуге ванной комнаты не полагалось, свои гигиенические надобности они должны были справлять в бане, куда хозяева отпускали раз в десять дней. Так было принято во всей Москве, а Лев Аркадьевич почитал себя строгим и неукоснительным хранителем московских обычаев и традиций.
За ванной комнатой, в самом углу, с окнами, выходящими на задний двор, были еще две небольшие смежные комнаты. Отделаны они, в отличие от остальных апартаментов, самым скромным образом: белый потолок, стены в израцах, не паркетный, ценных пород дерева, а просто каменный пол, раковина с водой. Это рабочий кабинет Льва Аркадьевича, где доктор будет принимать своих пациенток.
Наконец была куплена и расставлена роскошная мебель, и семья переехала — зимой, когда на улицах возвышались белоснежные мохнатые сугробы, между которыми с трудом пробирались лошади, запряженные в коляски и сани. От дыхания лошадиные морды окутывались голубоватым паром, а на челках появлялся иней. Казалось, все лошади в городе мгновенно состарились и стали совсем седыми.
Закутанная в беличью пелерину Сонечка ехала в коляске с детьми и няней. На московские улицы посматривала свысока, в душе страшно гордясь своей новой квартирой, доступной далеко не каждому. Уж она сделает все, чтобы ее новый дом стал уютным и удобным для родных, которых она так нежно любит. В гости к ним будут ходить только самые интересные и уважаемые люди. Ее квартира превратится в настоящее гнездо, в которое все всегда будут стремиться, потому что там хорошо. А еще потому, что всем захочется обязательно познакомиться и подружиться с очаровательной хозяйкой, ею самой, Сонечкой.
Замуж Софья Сергеевна вышла четыре года назад, всего в шестнадцать, и до сих пор еще, занятая в основном детьми, к статусу своему, замужней дамы и хозяйки, привыкнуть совсем не успела. Но теперь все, конечно, переменится. Она вступает в новую необыкновенную жизнь, где наверняка ее поджидают приятные перемены и удовольствия.
Первые недели на новом месте получились, понятно, трудными. Прислуга, в лице няни, горничной, кухарки, а также неоднократно призываемого на помощь дворника, целыми днями занималась передвижкой мебели, разборкой вещей и посудой. Сонечка вынуждена была большую часть времени проводить с детьми. Хорошо, что позади их нового дома оказался обширный сад, вплотную примыкающий к забору, за которым виднелся красивый особняк. В этом саду Сонечка и просиживала ежедневно пару часов на скамейке с затейливо вырезанной спинкой, играя с Борюшкой и наблюдая, как Маша с помощью железного совка строит из снега избушку на курьих ножках.
Наконец, каждая вещь в доме заняла свое, положенное ей место. Оправленные в тяжелые рамы картины, уже казалось, так всегда и висели на стенах гостиной и столовой. Книги в кабинете расположились тесными рядами, сразу сделав безликую комнату обжитой, домашней. Прислуга вернулась к своим непосредственным обязанностям, Лев Аркадьевич вновь обратился к пациенткам, и жизнь на новом месте начала постепенно налаживаться, приобретая черты размеренности и завершенности.
Лев Аркадьевич поднимался достаточно рано, выпивал чашку кофе с булочками, и уже часов с десяти занимался своими больными. В первой комнате приемной через неделю после переезда стала вести дела обычная его медсестра Дарья, которая встречала пациенток в просторной передней, открывая на их звонки, и провожала через почти всю квартиру в кабинет.
Такое положение вещей оказалось несколько неожиданным для Сонечки, поскольку раньше Лев Аркадьевич кабинет имел в городе, отдельный от квартиры.
Случалось, пациентки опаздывали или приходили раньше. В коридоре перед кабинетом даже пришлось поставить массивный кожаный диван, на котором иногда сидели дамы, потерявшиеся во времени.
Сонечка вставала поздно, когда дети с нянюшкой, уже позавтракав, гуляли. Долго слонялась по дому в простых домашних одеждах, свой шоколад пила в спальне.
К обеду, правда, все собирались, и Сонечка обязательно уже была убрана, прихорошена. Пока дети после обеда спали, она частенько выбиралась в город посмотреть, что нового появилось в Верхних рядах у Красной площади или выпить кофе в кондитерской на Арбате.
Вечером, когда Лев Аркадьевич окончательно освобождался, они посещали театры, концерты, ходили в гости или принимали у себя. В дни, когда их столовая вечером наполнялась гулом голосов, детей уводили пораньше, и няня Нюша оставалась с ними до тех пор, пока вечеринка у хозяев продолжалась, а могла она иногда затянуться далеко за полночь.
Не очень нравилось только Сонечке то обстоятельство, что иногда за Львом Аркадьевичем присылали от пациенток, совершенно не взирая на время и занятия мужа на тот час. Лев Аркадьевич покорно вздыхал, целовал Сонечку и, не обращая внимания ни на что, отправлялся по своим врачебным обязанностям. Неоднократно случалось Сонечке вдруг остаться одной с полным домом гостей. Но постепенно она привыкла и прекрасно справлялась со своей ролью радушной хозяйки.
Еще, как уже было сказано, немного нервировало Сонечку, как пациентки, приходящие к ее мужу, проходили в сопровождении Дарьи через всю квартиру, чтобы добраться до кабинета, а иногда еще и сидели на диване перед дверью какое-то время, ожидая своей очереди. В основном это, конечно, были дамы знакомые, жены друзей Льва Аркадьевича, из постоянного окружения и Сонечки, с кем она встречалась в театрах и на вечерах. Частенько Сонечка даже поила пациенток чаем, пока они ждали, выспрашивая свежие новости и обсуждая модные новинки.
Но частое присутствие посторонних людей в доме все-таки несколько тревожило Сонечку, и она неоднократно обращалась к мужу с предложением сделать отдельный вход в кабинет с улицы. Тот каждый раз обещал обсудить этот вопрос с домовладельцем, но тут же забывал, занятый своими более важными делами.
Между тем, иногда дамы на прием приходили с мужьями, и Сонечке было неловко, что мужчины видят изнутри их, так сказать, домашность. А еще редко, но посещали Льва Аркадьевича дамы и вовсе непонятные, курящие как мужчины вонючие пахитоски и визгливо хохочущие за стеной кабинета. «Актрисульки», — крестилась прислуга, а иногда до Сонечки и вовсе шепотом доносилось совсем грубое — «содержанка».
Но в целом, быт наладился, и жизнь потекла размеренно и монотонно, все глубже затягивая Софью Сергеевну в совсем обыденное, расписанное по часам существование.
Так прошло пять лет, детки подросли, а других Бог пока не давал. Сонечка жила привычно, размеренно, достойно. Ей уже исполнилось двадцать пять, и Софья Сергеевна считала себя успешной, состоявшейся московской дамой, имеющей прекрасного мужа, квартиру, и детей. Иногда даже она стала разрешать себе гневно щуриться, призывая к порядку, молоденьких кокетливых барышень, чрезмерно, как ей казалось, кокетничающих с кавалерами на вечерах, в театрах или на порогах модных магазинчиков. Где-то шла война, но это совсем не коснулось московского общества, жившего по давно сложившимся привычкам.
Лев Аркадьевич тоже, похоже, привык к своей новой квартире и кабинету, куда не нужно больше ехать с утра через несколько улиц, причем в любую погоду. Здесь же, проснувшись и приведя себя в порядок, он уже минут через пятнадцать мог сидеть в своей приемной, чтобы встретить свою первую за день пациентку. От такой удобной жизни Левушка несколько оплыл, обрюзг, или так только казалось Сонечке, а на деле это были естественные возрастные изменения, ведь ее Левушке исполнилось уже сорок шесть.
Так же Сонечка стала замечать, что по вечерам муж стал подолгу задерживаться в своем домашнем кабинете, иногда даже оставался ночевать там на огромном уютном диване или возвращался в их общую спальню так поздно, что сама она уже спала.
Воспитанная маменькой в правилах строгих, а также приверженная бытующему в те времена меж московских дам мнению, что страстными могут быть только уличные девки, да выросшие среди коров и коз крестьянки, Сонечка происходящим переменам особого внимания не придала. Даже внутренне порадовалась, что супружеские обязанности теперь ей приходилось исполнять намного реже, что как нельзя лучше соответствовало ее темпераменту или, скорее, его отсутствию.
Однако, радость Сонечки, скорее всего, оказалась преждевременной. Пока она бродила по модным лавкам, играла с детьми и предавалась столь приятному иногда ничегонеделанью, за стенами врачебного кабинета кипела, видоизменялась какая-то своя жизнь, со своими собственными законами и страстями.
Однажды Сонечке привелось увидеть, как из кабинета после того, как там долго шел какой-то спор на повышенных тонах, выскочила вся в слезах нарядно одетая дама из тех, за спиной которых недовольно морщилась прислуга. Оставив без внимания обращенные к ней вопросы Сонечки и предложения помощи, решительно устремилась к входной двери, в которую почти выбежала. Сонечка поспешила в кабинет, чтобы узнать у мужа причины столь глубоко расстройства незнакомки, но добраться до Левушки ей не удалось, потому что еще в первой комнате она была остановлена верной доктору Дашей, которая заявила, что Лев Аркадьевич сейчас занят и беспокоить его решительно нельзя.
Кстати, и сама Даша в последнее время вести себя стала странно, могла прикрикнуть на прислугу. А при встречах с Сонечкой отворачивалась, высоко вздергивала курносый нос и, казалось, даже фыркала как кошка. Сонечка, отчаянно жалевшая Дашу за необходимость работать, относилась к той снисходительно, полагая, что подобное поведение объясняется усталостью медсестры и регулярным недосыпанием. Прислуга же Дашу возненавидела люто и каждодневно шушукалась на кухне на ее счет, замолкая только при приближении хозяйки. В общем, в тесном мирке их уютной квартирки зрели какие-то процессы, пока еще скрытые от глаз Сонечки, а в воздухе уже чувствовались первые раскаты подступающей грозы.
Примерно в то же время у Льва Аркадьевича появилась новая пациентка, Елизавета Федоровна, жена инженера-путейца. Правда, прислуга сразу зашепталась: не жена она ему вовсе, не венчаны. От мужа из поместья сбежала, уже пару лет как. Но Сонечка властно пресекла ненужные грязные слухи. Лизонька, хрупкая блондинка с прозрачной, как тончайший фарфор кожей, была в тягости. Супруги ждали первенца, но Лев Аркадьевич очень за Лизоньку опасался, поскольку сердце у нее было совсем слабенькое, а роды предстояли, по всему, тяжелые, о чем часто и рассказывал домочадцам за обеденным столом, сокрушаясь о непредусмотрительности и чадолюбии анемичных московских дам.
На прием к врачу Лизоньку всегда сопровождал муж, Николай Михайлович. В кабинете Лизонька засиживалась подолгу, тщательно запоминая рекомендации и поучения своего доктора. Все это время, иногда составлявшее больше двух часов, ее муж терпеливо просиживал на кожаном диване в коридоре, углубившись в «Московские Ведомости», но одновременно чутко прислушиваясь к еле слышному из-за дверей разговору. Проходящая часто мимо него по домашним надобностям Лизонька иногда ловила устремленный на себя взгляд серых глаз, отчего как-то смущалась и чувствовала себя не совсем покойно.