Внешность Николай Михайлович имел самую импозантную: высокий, стройный, с темными, зачесанными назад, блестящими волосами, завивающимися в колечки возле воротника костюма. Смотрел он на Сонечку по-доброму и доверчиво, как мальчишка. Но одновременно — как казалось временами Сонечки — по-мужски дерзко. А еще Николай Михайлович был молод, очень молод, всего лишь года на два-три старше самой Сонечки.
Когда его хрупкая нежная женушка, наконец, выходила из кабинета, он, отбросив в сторону газеты, всегда поспешно кидался ей навстречу, чтобы поцеловать в щеку и закутать в лежащую рядом с ним на диване шаль. Случалось, Сонечка становилась свидетельницей этой сцены, и всегда поражалась мгновенно загоравшемуся в глазах мужчины обожанию, которое беззастенчиво изливалось на жену.
Однажды, когда Николай Михайлович в очередной раз устроился на диване, готовый ждать свою Лизоньку хоть всю жизнь, Сонечка предложила ему испить с ней кофе. Мужчина сначала удивился, растеряно заморгав длинными темными ресницами, но почти сразу согласился, и они удобно устроились в гостиной за чайным столиком. Сначала разговор шел о пустяках: припоминали общих знакомых и обсуждали модные в том сезоне театральные премьеры. Но постепенно беседа коснулась Лизоньки, о которой ее муж готов был рассказывать часами, до небес превознося красоту и душевные свойства. Улучив подходящий момент, Сонечка смогла, наконец, задать вопрос, который мучил ее уже давно:
— Скажите, сударь, а как же ваша Лизонька не боится детишек заводить, Лев Аркадьевич считает ее очень слабенькой?
— Да, сударыня, я тоже очень опасаюсь, все время Лизоньке о том твердил. Но она заладила одно: хочу, да хочу детей от тебя, и на все ради этого готова. А коли ты, говорит, не позволишь мне, так вовсе руки на себя наложу, потому как жить с бесплодной женой для мужчины грешно, надобно расставаться, а без тебя мне все равно жизни не будет. Я ей — никогда тебя не брошу, сколько семей без детей живут, тем более и у тебя, и у меня племянники есть. А она уперлась, и всё! Я теперь каждый день, сударыня, как последний живу, так за нее опасаюсь.
На секунду Сонечке даже почудилось, что в глазах мужчины мелькнули слезы, но, вероятно, только почудилось, так как проявлять свои чувства на людях, в те времена московскими нравами не дозволялось.
После этого случая, кофе или чай Сонечка с Николаем Михайловичем пили часто. Бывало, к ним присоединялись и освободившийся между двумя пациентками Лев Аркадьевич с Лизонькой. Тогда к чаепитию, по настоянию гостьи, приводили и детей, с которыми она с удовольствием возилась.
Между семьями образовались и крепли похожие на дружеские узы, что подкреплялось еще и тем, что обе семьи относились приблизительно к одному слою московского общества. Грязные сплетни остались неизвестны чопорному Льву Аркадьевичу, да и сама Сонечка не поверила. Иногда дамы даже вместе ходили по лавкам, или встречались за столиком в кондитерской. Но случалось это все реже, поскольку у Лизоньки скоро уже приближался срок.
Между тем, Лев Аркадьевич вовсе перестал посещать супружескую спальню, предпочитая почти все время ночевать в кабинете. На недоуменные вопросы Сонечки ссылался, как правило, на чрезвычайную загруженность и усталость.
Иногда, правда не очень часто, Софья Сергеевна, конечно, ощущала недостаток интимного мужского общества. Ворочаясь одна на громадной, в полкомнаты, кровати, она, внезапно, начала ловить себя на том, что не ласковые глаза и руки Льва Аркадьевича мнятся ей в темноте, а совсем другие, незнакомые, но желанные. Иногда ей казалось, что на нее смотрят дерзкие серые глаза, а ее собственные пальцы стараются разгладить завитки темных полудлинных волос. Оплывшие формы Льва Аркадьевича в темноте стирались, заменяясь на другой силуэт, в котором Сонечка с ужасом узнавала Николая Михайловича, мужа ее подруги Лизоньки. Сонечка всячески гнала от себя подобные то ли сны, то ли грезы, никому о них не рассказывала. Но при встречах с Николаем Михайловичем, иногда не ко времени припомнив ночное, бывало, вспыхивала и краснела как девочка, встречая в ответ недоуменный дерзкий взгляд серых глаз.
И вот случилось событие, в миг разметавшее на осколки так заботливо выстроенный Сонечкой мирок, в котором она давно успешно замкнула себя от тревог и волнений внешнего мира. Происшествие это неожиданным стало только для нее, но не для прислуги, и скорее всего даже не для пол-Москвы их знакомых, которые намного лучше Сонечки оказались осведомлены о личной, скрытой от глаз жены, жизни ее супруга.
Как-то днем Сонечке потребовалось немедленно спросить мужа о чем-то важном для домашних дел. Пациенток у него на тот момент не было, это Сонечка знала точно. Потому и позволила себе зайти к нему в кабинет стремительно и не постучавшись. Картина, которую она там застала, сначала ввела ее в недоумение, но уже в следующие секунды навечно врезалась в память, чтобы потом регулярно вспоминаться и мучить всю ее жизнь.
Первое, что она заметила, была спина Льва Аркадьевича, стоящего лицом к письменному столу. Брюки Левушки были спущены, а талию его обвивали две женские ноги в белых чулках с сиреневыми подвязками, на ногах красовались тоже белые лаковые ботиночки с большой круглой пуговицей сбоку. Почти такие же ботиночки, только коричневые, были и у самой Сони. Лев Аркадьевич сопел, пыхтел и дергался, женщина, это без сомнения, была Дарья, сладострастно стонала Левушке в тон.
Соня так испугалась, что на секунду даже потеряла представление, что именно она делает. Схватив со стоящей у двери этажерки, куда приходящие на прием дамы обычно складывали свои сумочки, конфетницу, она запустила ей в отвратительно дергающуюся спину мужа. Латунная вазочка была весьма тяжелая. После удара Лев Аркадьевич резко обернулся, но Сонечка уже захлопывала дверь. Вбежав в свою спальню, она повалилась на кровать и зарыдала так, как кажется, не рыдала еще никогда.
Но вот по коридору быстро, почти бегом, прошумели женские шаги. В спальню ворвалась медсестра Даша:
— Рыдаешь тут, воображаешь, какая ты несчастная. Не воображай. Твой муж всю жизнь с женщинами путался, и со мной, и с пациентками даже. У него вон двое детей незаконных, один от актрисы, а другая — от вашей же бывшей уборщицы. А ты все ничего не замечаешь, живешь себе как в раю. Так вот тебе, получай, кончился твой рай, я давно тебе собиралась глаза открыть, только случая удобного не представлялось. Знай теперь, что ни одна ты у него, а только из многих. Поймешь теперь, как любимого со всеми остальными делить…
В комнату почти вбежал взволнованный Лев Аркадьевич:
— Дарья, можете идти домой, на сегодня я вас отпускаю.
Напоследок облив Сонечку презрением и злобой из-под узко сощуренных глаз, Даша вышла из спальни, и совсем скоро щелкнул замок входной двери. Супруги молчали.
— Сонечка, — решился, наконец, Лев Аркадьевич, — прости меня, ты же должна понимать, что эта девка для меня ничего не значит. Люблю я только тебя и детей.
— Нет, не продолжайте. Я сегодня же соберу вещи, детей и уеду в поместье к маменьке, — дрожащим голоском перебила его Софья Сергеевна.
Лицо Льва Аркадьевича покраснело от прилившей к щекам крови:
— Что еще выдумала, никуда не поедешь. Вернее, не так, ты в своих решениях вольна, можешь оправляться куда хочешь, но детей я тебе не отдам. Ишь, чего надумала. Дети мои и останутся со мной при любых обстоятельствах. А тебя на всю Москву ославлю сбежавшей от родного мужа, не будет тебе жизни после этого, даже не надейся, и детей никогда больше не увидишь. Да и некуда тебе ехать, маменька твоя и так концы с концами еле сводит, и то — с моей помощью, вдвоем вам там не прожить. Но попробовать можешь, препятствовать не стану, но и обратно не приму.
— Но как же так, помилуйте, сударь, Вы же законный муж мне, венчанный, значит всегда обязаны любить только меня. Вы мне изменяете, дети у вас вон, говорят, незаконные на стороне есть, а вы, вроде как, и не стесняетесь вовсе, еще и меня виноватой хотите представить.
— Ну и что, так все живут. Дело ваше такое, бабское — терпеть и детей рожать, больше вас ни о чем не спрашивают. Экая невидаль, дети, да у меня первый сын, от горничной, еще в шестнадцать был. А на сегодня — кроме твоих, еще пятеро.
— И вы так спокойно — мне, вашей жене, об этом рассказываете?
— А чего тут стесняться? Твое дело молчать и слушаться. Так что, ты эту блажь из головы выкинь, бежать тебе некуда и не к кому. Ладно, поговорим еще, у меня пациентка через пять минут.
Оставшись одна в спальни, Сонечка поплакала еще, но правоту мужа признала, деваться ей действительно некуда. Придется терпеть. Но хватит ли у нее сил на это? Об этом никогда не узнаешь, пока не проверишь. К обеду Сонечка вышла такая же, как всегда, спокойная. Свои хозяйские обязанности осуществляла исправно, и по довольному лицу Льва Аркадьевича догадалась, что усилия ее он заметил и оценил.
Вечером, вопреки обыкновенности, муж появился на пороге спальни. Софья Сергеевна, хоть и настроившая себя на примирение и подчинение, подобного не ожидала и скромно попросила Льва Сергеевича удалиться, чтобы дать ей немного времени прийти в себя. Но ее просьбам он не внял, а завалился в постель и взял грубо, как уличную девку, толком и не раздевшись. Сонечка даже не предполагала раньше, как может быть равнодушен и отстранен ее супруг. Утвердив подобным образом свою физическую силу и власть над женой, Левушка перекатился на спину и уже начинал звучно похрапывать, но Соня осмелилась обратиться к нему с просьбой:
— Левушка, я буду тебя во всем слушаться, все поняла. Но очень тебя прошу, прогони хотя бы Дарью. Как она по нашему дому ходить будет, мне и детям в глаза смотреть?
— Еще чего, — полусонно пробормотал муж, — она десять лет со мной, как работала, так и будет работать. А ты, если не нравится, ну как хочешь… мне это все равно.
С этого дня жизнь Софьи Сергеевны полностью переменилась. Нет, по видимости все осталось также, но внутри у нее что-то надломилось, не видела она больше гармонии и радости в своем существовании, а только фальшь и муку беспросветную.
Глава четвертая
Фильм закончился, на экране замелькали титры, почему-то на английском языке. Стас выключил телевизор.
— Круто, да? Как думаешь, что все-таки Артур сделал?
— Какой Артур?
— Да Джокер же! Ты что, спала?
— Нет, я смотрела. Но ты же другой фильм поставил, совсем с другим названием.
— Каким?
— Про Сонечку.
— Ты что, про какую Сонечку? Мы с тобой Джокера смотрели.
— Да нет же, я же видела, — у Эльки на глазах заблестели слезы, ей стало страшно. Опять что-то не то. Словно она попала в какую-то сказку или книгу, которые еще не читала. Или как в детстве, когда боишься темноты, вдруг из нее сейчас кто-то выпрыгнет? Но тогда можно было побежать к родителям. Куда бежать ей сейчас?
— Я не понимаю, что ты видела? — Стас попытался обнять ее, но Элька метнулась в сторону, как напуганный зверек.
— Я видела фильм про Сонечку. Все происходило в Москве, и там был тот дом, где мы вчера с мамой…
— Не понимаю, о чем ты, правда! Смотри, — Стас включил фильм с начала. На экране был «Джокер». Элька вздрогнула и зажмурилась. — Ты просто проспала все это время и видела сон. А я так увлекся и не заметил, что ты задремала. Пойдем, я тебя ужином кормить буду, вкусным, я старался.
Вообще-то Элька уже решила ехать домой. Ей сейчас ничего не хотелось: ни есть, ни пить, ни даже разговаривать со Стасом. Хотелось забиться в свою нору и там, в одиночестве, обдумать, что с ней такое произошло сейчас, а самое главное — что делать дальше. Но Стас был таким милым, таким галантным, смотрел на нее с таким обожанием, что она не устояла.
За действительно вкусным ужином она слегка расслабилась и даже стала получать удовольствие от беседы. А Станислав рассказывал о себе.
— Мама меня поздно родила. Есть еще два старших брата. У нас в семье, знаешь, много интересного было. Мою бабушку во время войны в Германию угнали. Она там работала у какого-то немца в доме. Он вдовец был. На войне ранение получил, домой вернулся. И там у них такая любовь случилась, как только в кино показывают, — при слове «кино» Элька вздрогнула. — Мама моя родилась в июне сорок пятого года, представляешь? В Германии. Уже после нашей победы.
— Бабушка там осталась жить?
— Нет, в том-то и дело. Дед очень этого хотел и ее уговаривал, да и она тоже только об этом и мечтала, любила его сильно. Но у нее родители здесь остались, сестры. Она решила съездить проведать их, с середины войны ничего про них не слышала, даже живы ли. Не знала, что ее ожидает тут.
— А что было?
— Да, может, и лучше, чем в других таких случаях. В лагерь не попала. Сначала в Тобольск сослали жить, позже сюда вернуться смогла, домой. Но больше ее туда, в Германию, конечно, не выпустили. Здесь осталась, дочь растила. Как у всех.
— А как же любовь? Замуж потом вышла?
— Нет, никогда. Так и осталась верна своему Гансу.
— Гансу? — Элька почувствовала, как к щекам прилила кровь.
— Да это я так, образно. Я не знаю, как деда звали по-настоящему. Даже мама не знает. Бабушка скрывала и вообще старалась эту историю посторонним не рассказывать, времена такие были, ты понимаешь….
— Ты немецкий язык знаешь?
— Знаю. И мама, и братья. Учились. Вроде, дань памяти вот предку.
— Да, времена тяжелые были. А ты больше ничего про деда не знаешь, как его жизнь дальше сложилась?
— Говорили, бабушка сначала имела какие-то контакты с ним, в первые годы. Они переписывались и надеялись на встречу, ждали. А потом он, вроде, женился и дальше уже я не знаю.
— Вот, а ты говоришь, любовь. Какая же это любовь, если он потом женился, да и до этого был, вдовец же?
— А ты считаешь, любовь одна должна быть, раз — и навсегда? Так только в сказках, не?
Элька вспомнила Лукаса. Тогда ей казалось, что да, навсегда. А если бы он был жив, может, так и было бы все? Навсегда. Сейчас ей уже так не кажется. Она запуталась.
— Я не знаю, возможно, я вообще очень мало знаю того, в чем могу быть уверена. — Стас удивленно глянул на нее, но промолчал.
Утром Стас перед тем, как отправиться на работу, завез Эльку домой. Но ей не захотелось сразу в пустую квартиру. Солнышко светит, раннее утро, давненько она в такое время не оказывалась на улице. Она устроилась на лавке недалеко от собственного подъезда. Можно все не торопясь обдумать.
И так. Что же все-таки это было. Она действительно заснула и увидела сон про Сонечку? Смешно, сон-Сонечка, слова почти одинаковые. Сонечка жила как раз в том доме, возле которого они сидели с мамой на лавке. Там на улице ей стало плохо, потому что она увидела, как наяву, тот момент, когда Левинсоны только подъезжали к дому, где собирались жить. Непонятно. Или тут вот наоборот. Сон ей приснился после того, когда что-то показалось там, возле дома. И еще тот мамин рассказ про вазы, секретики. Но вот она сама поклялась бы кому угодно, что вовсе не спала. Она отлично помнит громадный экран телевизора перед собой. Она пила чай, на блюдце остались фантики от конфет и огрызок яблока, отчетливо помнит. Но как такое может быть? Стас смотрел, получается, один фильм, а она в нескольких сантиметрах от него другой? Опять чертовщина какая-то. Морок. Если бы ей кто-то попытался такое рассказать — она бы ни за что не поверила. Пора к врачу? Какому? С кем можно посоветоваться? Да такое и не расскажешь никому, засмеют или в психушку отправят. Только не маме! Она точно с ума сойдет.
Кто-то хлопнул ее по плечу. Элька чуть не подпрыгнула от страха, даже сигарету выронила. Перед ней стоял мужчина средних лет с грязной бородой, в разодранном сбоку плаще. Бомж.
— Хозяйка, подай на хлебушек.
Элька вытащила полтинник. Бомж сграбастал деньги и нагнулся за оброненной ей сигаретой. А она поспешила в квартиру. Еще таких встреч ей не хватало. Дома она шлепнулась в кресло и включила телевизор. Фильм про Сонечку пошел ровно с того кадра, на котором остановился вчера у Стаса.
Стараясь хоть немного отвлечься от тягостных для души раздумий, теперь Сонечка старалась как можно больше времени проводить вне дома. Сама подолгу гуляла с детьми, водила их в располагавшийся совсем недалеко зоопарк, где они с удовольствием рассматривали запертых в клетках диковинных животных. Потом дети катались на маленьких пони под строгим присмотром добродушного деда с кнутом, засунутым за голенище сапога, а Сонечка поджидала их на лавке возле входа. Вокруг нее галдели чужие дети, скользили под руку с кавалерами барышни и дородные матроны, которых мужья привели полюбоваться зверюшками и просто погулять. Все были счастливые и довольные, какой была недавно и сама Сонечка. Но сейчас места в этой смеющейся толпе для нее не было. Ей казалось, что она выброшена на обочину, где и будет оставаться всегда, покинутая и непонятая всеми.
Когда дети занимались уроками или отдыхали, Сонечка, если погода позволяла, выходила одна и долго слонялась по улицам, бесцельно глазея на витрины и людей вокруг. В плохую погоду — одиноко сидела в спальне, наблюдая сквозь дождь за окном, как качаются деревья в находящемся через улицу от них маленьком парке, в котором терялся затейливо отделанный каменный особнячок. Хозяева особняка в Москве почти не жили, наезжая только временами, и Сонечка с ними знакома не была.
Где-то через неделю, ночью, когда в доме все уже спали, вдруг позвонили с центрального парадного. Заспанная горничная открыла. Прислали за Львом Аркадьевичем. У Лизоньки началось.
Домой доктор вернулся через день с серым от усталости лицом. На вопросы Сонечки только отмахнулся:
— Плохо все. Родила с грехом пополам девочку. Сама — не жилица, думаю, совсем ослабла, не восстановится.
Лизонька прожила еще только неделю. Хоронили ее на Ваганьковском. Николай Михайлович стоял бледный и потухший. Холодный ветер теребил его длинные вьющиеся волосы. Еще в церкви, когда Лизу отпевали, Сонечка заметила, как дрожат у ее мужа руки, а серые глаза смотрят куда-то внутрь себя, где видит он не то, что вершится вокруг, а, наверное, другое, всем вокруг невидное и недоступное.
— Как бы с собой чего не сделал, совсем плохой. И чего убивается, не пойму, возьмет себе другую, вон сколько барышень подросло, — тихо прошептал рядом Лев Аркадьевич, и такое отвращение почувствовала к нему Сонечка, что чуть не вырвала руку, не забилась в истерическом припадке, с трудом только обуздав себя.
Недели через три после похорон Лев Аркадьевич, немного простудившийся в последние дни, приказал Сонечке навестить Николая Михайловича, извинившись за его болезнь, одной:
— Положено, дорогая, мы же общались. Принесешь еще раз соболезнования, посочувствуешь и от меня передашь.
Сонечка противиться мужу не могла и покорно поехала на Молчановку, где в деревянном добротном доме жил Николай Михайлович.
Хозяина она нашла постаревшим и измученным. Все в доме выглядело каким-то тусклым, заброшенным без заботливой руки хозяйки. Николай Михайлович слонялся по комнатам как неприкаянный, оживившись только раз, когда няня принесла крохотную прелестную девочку, чтобы показать гостье.
— Я ее тоже Лизонькой назвал, как маму.
— Как же вы теперь будете, — не сдержалась Сонечка, — не надо так убиваться, у вас дочь, о ней надобно думать.
— А я и думаю, и днем думаю, и ночами, — вздохнул хозяин, — все вокруг одно только твердят: женись, девочке мать нужна. Но нет, какая мать, матери у нее уже никогда не будет, не вернуть Лизоньку, никогда. А я уж сам как-нибудь справлюсь.
— Не мучайте себя, не надо, все как-нибудь наладится со временем, вы ж молодой еще совсем, перемелется.
— Ох, Софья Сергеевна, вы — ангел, жалеете меня, Лизоньку. Какое счастье, что у вас самой все хорошо, дай Бог вам на всю жизнь всего самого лучшего, такие женщины как вы — заслуживают.
И тут Сонечка, нервы которой всё последнее время были расстроены, не сдержалась. Слезы мгновенно подступили к глазам и хлынули потоком, который решительно невозможно было остановить.
— Что вы, Сонечка, что с вами? Возможно ли, я вас обидел? О чем вы? — растерялся Николай Михайлович. В естественном порыве сочувствия он прижал Сонечку к себе, поглаживая по спине, как маленькую девочку. Повинуясь импульсу, Сонечка, захлебываясь слезами, неожиданно даже для себя самой, поведала этому почти незнакомому человеку о том ужасном, что случилось с ней за последние месяцы. Как живет она сейчас, опустив глаза вниз, потому что боится увидеть на лицах знакомых осуждение или насмешку. Николай Михайлович бережно усадил ее в кресло:
— Я не ведал, до меня не доходило. Каков подлец! Не знаю даже, что вам и посоветовать. Вы уж терпите. А когда совсем невмоготу будет — приходите вот ко мне, мы с вами чаю попьем.
— Спасибо вам, Николай Михайлович, за сочувствие, вырвалось у меня невзначай, не сдержалась, рассказать-то некому, маменька — далеко, да и не поняла бы. Вы уж извините, что в вашем горе я вас еще и собой обременила.
— В этом как раз ничего удивительного нет, горе людей сильнее ещё объединяет, чем счастье, это ж всегда так бывало, я вам точно говорю. А вы действительно, как совсем загрустите — не стесняйтесь, приходите, раз уж так оно получилось, что я наперсником, конфидентом у вас стал.
Так и случилось, что Софья Сергеевна и Николай Михайлович стали изредка встречаться. Относясь к одному кругу московского общества, они просто обязаны были появляться в одних и тех же общественных местах и на вечерах, чтобы сохранить статус людей светских, а значит, уважаемых. С грустью смотрела Сонечка, как вились на приемах вокруг Николая Михайловича мамашки московских барышень, стараясь вызвать у него интерес к прелестям своих дочек. Но Николай Михайлович пока держался, по крайней мере, о помолвке его слышно не было. На тех же приемах, иногда улучив минутку, молодые люди, бывало, уговаривались о встречах, но случались они не часто, раз в неделю-две. Софья Сергеевна и Николай Михайлович просто пили чай и болтали обо всём на свете, находя друг в друге все больше схожести и интереса. Крепли между ними от встречи к встрече невидимые узы, которые пока еще можно было считать дружескими.
Лев Аркадьевич же после упомянутой истории, не получив от Сонечки отпора и склонив ее к послушанию, совсем потерял чувство меры и такта. Бродила по всей квартире, хищно улыбаясь крупным ярким ртом наглая Дарья. Частенько Сонечка слышала, как в замке приемной поворачивался ключ, раньше Лев Аркадьевич себе запираться не позволял. Шествовали через всю квартиру, бывало, в сопровождении усмехающейся Дарьи, совсем уж непотребного вида женщины и оставались потом подолгу, по нескольку часов, в запертом изнутри кабинете.
Жизнь у Сонечки стала совсем мрачной и тягостной. Только проводя время с детьми, она еще становилась иногда самой собой, весёлой молодой женщиной, любящей и мечтающей о любви. Как-то в весенний непогожий день Сонечка сидела у себя в спальне с Машей, которая уже несколько дней покашливала, а потому капризничала. Стремясь отвлечь и развеселить загрустившую девочку, Соня придумала:
— Знаешь, когда я была маленькой, я часто делала секретики. Правда, на улице, в земле, но если ты хочешь, мы можем сделать секретик прямо здесь, в комнате. Я покажу тебе.
— Конечно хочу, мамочка, покажи скорее, мы с няней на улице тоже делали, но в комнате ведь невозможно!
— Посмотри, Мусечка, — Сонечка подвела дочку к самому углу комнаты недалеко от окна. Там, на последней паркетине, прилегающей почти к самому плинтусу, был дефект. Именно из-за него, видимо, мастер, паркет укладывающий, поместил эту досточку в самый незаметный угол. Посредине ее, наверно от сучка, было совершенно круглое отверстие, диаметром сантиметра три.
— Ой, мамочка, давай делать секретик, только я не знаю, как!
Сонечка достала из туалетного столика маленький шелковый лоскуток цвета фуксии, вырезала из него кружочек и уложила в ямку паркета. Потом они вместе с Машей вырезали из блестяще бумажки от конфеты цветочек и поместили поверх шелка. Теперь предстояло самое трудное. У Сонечки уже было припасено круглое стеклышко, приблизительно по размеру отверстия, поиграть с дочкой в секретик она собиралась давно. Но стеклышко не совсем точно совпало с ямкой. Возились они долго. Маше даже пришлось сбегать на кухню за деревянной скалкой, с помощью которой, наконец, они аккуратно, но очень плотно, вогнали стекло в ямку. У них получилось крошечное окошко в паркете, в котором на ярко-розовом лоскутке сиял серебряный цветочек.