КОГДА УХОДИТ БОЛЬ
— Дэш, ну лапы же! Илья, ты опять не вытер ему лапы! — донёсся с кухни голос Ксении, перекрываемый шипением масла на сковороде и ароматом жареного бекона.
— Виновен! Иду смывать грехи! — отозвался Илья уже из глубины первого этажа.
На кухне царил тот особый утренний ритм, где каждая мелочь знала своё место. Семилетний Артём, взъерошенный, в синей пижаме с ракетами, сидел на высоком стуле у обеденного стола, подперев щёку кулаком. Перед ним остывала яичница с румяными ломтиками бекона. Дэш тут же положил палевую морду мальчику прямо на колени, не мигая глядя янтарными глазами.
— Дэш, нельзя, — не глядя на собаку, бросила Ксения, переворачивая на сковороде кусочки бекона тонкой деревянной лопаткой. — И не смотри на него, Тёма. Со стола не кормить.
Артём выждал секунду, пока мать отвернулась к хромированному рожку кофемашины, и быстро опустил руку, сунув псу под нос хрустящую полоску мяса. Раздался глухой чавк, и мокрый нос пса ткнулся в худую коленку ребёнка.
Через десять минут на пороге кухни появился Илья. На нём была безупречно выглаженная тёмно-синяя хлопковая рубашка, манжеты плотно охватывали запястья, от влажных тёмных волос тянуло кедром и холодным грейпфрутом. Он шагнул к плите, обнял Ксению за талию и коротко прижался губами к тёплой шее.
— Доброе утро, лучшая женщина на свете.
— Подлиза, — Ксения повернула голову, подставляя щёку под ещё один поцелуй. — Завтрак на столе. Своего лохматого нахлебника отгоняй сам.
Илья подмигнул сыну, опустился на стул и, сдвинув брови, протянул руку к тарелке:
— Дэш, фу. Мы приличные люди в приличном доме, — пробормотал он, отправляя под столешницу ещё одну хрустящую полоску. Снизу снова послышалось довольное причмокивание. Артём прыснул в ладонь, а отец негромко бросил ему:
— Мужская солидарность, Тёма. Железный закон.
— Я всё вижу в отражении духовки, между прочим, — покачала головой Ксения, подвигая к мужу кружку горячего кофе. — Лучше скажи, во сколько будут Макс с Катей? Мясо до вечера простоит?
— Обещали к семи. Катя с утра прислала три сообщения про их фирменный соус. Я ответил: везите всё, включая аппетит.
— И Маринку? — лицо Артёма жалобно вытянулось.
Илья с Ксенией переглянулись и не удержали смех.
Двенадцатилетняя Маринка, дочь Макса и Катерины, была домашним ураганом: самоуверенная, колючая, считавшая своим долгом объяснять младшим устройство мира без всяких скидок.
— А что не так с Маринкой? — Илья сделал глоток горячего кофе. — В прошлый раз она выдала отличную лекцию. Я помню твой взгляд, когда она на яблоках и косточках объясняла, откуда берутся дети и почему аисты — это выдумка рекламщиков.
— Она вредная, — буркнул Артём, расковыривая вилкой дольку помидора. — Сказала, если проглочу арбузную семечку, внутри вырастут корни и разорвут пузо.
— Сегодня только рёбра на гриле, так что корни отменяются, — Илья взъерошил сыну вихры. — К тому же ей будет некогда. Машка подъедет, а я вытащил Мишку из нашего отдела.
Ксения опёрлась бедром о край столешницы, с интересом глядя на мужа:
— Того самого Мишу? Который два месяца ходит с видом оскорблённого мученика? Даже немного жаль его. Наша Маша переломит его пополам за первые двадцать минут.
— Не переломит. Мишка головастый парень, просто зажатый. Ему нужен толчок. Свежий воздух, дым от углей, хорошее сухое вино — и Маша наконец перестанет повторять, что нормальные мужики перевелись.
Илья скользнул взглядом по круглым часам на стене, тихо чертыхнулся и в два больших глотка допил кофе:
— Так, подъём. Тёма, три минуты на чистку зубов и шнурки. Если через пять минут не откроем ворота, ты получишь замечание за опоздание на первый урок, а Дмитрий Александрович снимет с меня скальп прямо на планёрке.
— Сегодня тот самый клиент по загородному клубу? — тихо спросила Ксения, протягивая ему связку ключей от машины.
— Тот самый, — Илья широко улыбнулся той самой спокойной, бронебойной улыбкой, перед которой пасовали самые несговорчивые покупатели. — Воропаев. Старик с каменной челюстью, но я его дожал. Сегодня закрываем сделку. Если подпишет, Ксюш… мы не просто закроем остаток по кредиту за этот дом. К Новому году улетим на океан. Втроём. И Дэшу оформим собачий билет в салон.
Он быстро поцеловал жену в губы, сдёрнул лёгкий пиджак со спинки стула и крикнул в коридор:
— Артём, пошёл отсчёт! Кто последний до гаража — гуляет с собакой под дождём!
В теле звенела чистая, упругая сила. Впереди был ясный день, полный понятных задач, больших денег и твёрдой, несокрушимой уверенности: этот гладкий, выстроенный им мир не даст трещины ни при каких обстоятельствах.
Офис агентства «Вершина» занимал сорок второй этаж одной из стеклянных башен делового квартала. Панорамное остекление в пол, шлифованный бетон, натянутая чёрная кожа диванов и ровный, глухой шелест приточной вентиляции. В воздухе смешивались запахи дорогого кофе и свежей полиграфии. Всё здесь говорило о больших деньгах.
На утренней летучке в просторной переговорной солировал Илья. Он стоял у интерактивной панели в расстёгнутом тёмно-синем пиджаке, держа стилус, как дирижёрскую палочку.
— Дмитрий Александрович, Воропаев уже наш, вопрос решён, — легко бросил Илья, глядя на генерального. — Старик просто любит, чтобы вокруг него поплясали с бубном. Я изучил его повадки: сухого официоза не терпит, уважает напор и конкретику. В четырнадцать ноль-ноль встречаемся прямо на объекте в «Речных дачах». Сосны, река, глушь. Я подсовываю акт, он ставит закорючку — и пять процентов агентских падают нам на счёт.
Дмитрий Александрович, грузный мужчина с выверенной седой эспаньолкой, довольно прищурился и стукнул массивной золотой ручкой по стеклу стола:
— Вот. Учитесь, господа. Человек берёт объект любой сложности и закрывает вопрос без лишних сантиментов. Соловьёв — локомотив нашего отдела.
Взгляд директора тут же потяжелел и упёрся в дальний угол стола, где вжавшись в кресло сидела Даша — молодая сотрудница агентства.
— А вы, Дарья, сорвали предварительный договор по пентхаусу на Набережной. Клиент ушёл к конкурентам. Из-за вашей вялости и соплей фирма потеряла крупные комиссионные. Если не держите удар — идите в архив перекладывать бумажки, а в премиальном сегменте вам делать нечего!
Нижняя губа девушки мелко дёрнулась. На глаза навернулись слёзы. Не выдержав направленных на неё осуждающих взглядов, она схватила блокнот, с грохотом отодвинула кресло и выскочила в коридор.
— Продолжаем, — отрезал директор, не повернув головы.
Через полчаса, когда планёрка свернулась, Илья в отличном настроении вышел к кофе-поинту. Даша сидела на низком пуфе в лаунж-зоне, уткнувшись лицом в ладони. Плечи под серым жакетом мелко подрагивали. Рядом хлопотала Алёна из бухгалтерии, протягивая ей стаканчик с водой:
— Ну тише, Даш… Шеф на взводе просто, отойдёт…
Илья подошёл сзади, небрежно опустив ладонь девушке на плечо:
— Даш, ну ты чего расклеилась? Брось. Слёзы счёт в банке не пополнят. Хочешь совет? Запишись на нормальный интенсив. Сейчас полно таких… коучей по переговорам и жёстким продажам. Поставят голос, научат смотреть в глаза — и никакой клиент не соскочит. Дело техники!
Даша подняла мокрое, пятнистое лицо. В её взгляде плеснула такая неприкрытая, злая обида, что Алёна скривилась. Но Илья лишь ободряюще щёлкнул пальцами и зашагал через опенспейс.
Возле принтера дорогу ему перекрыл Михаил. Он держал толстую стопку проектных экспликаций и смотрел исподлобья.
— Мих, ты чего такой кислый? — Илья шутливо толкнул коллегу кулаком в плечо. — Про вечер помнишь? В семь у меня. Рёбрышки уже замаринованы, пиво и вино в холодильнике. И главное — Ксюха вытащила Машку. Девчонка огонь: голова на месте, с чувством юмора, фигура точёная. Тебе давно пора ожить, а то сидишь над бумагами как сыч в дупле.
— Помню я, Илья, спасибо, — глухо отозвался Миша, поправив пластиковую оправу. Он замялся, покосился на стеклянную перегородку и сбавил голос до шёпота: — Слушай… ты зря так с Дашкой. Жёстко вышло.
— Жёстко? — Илья искренне вскинул брови. — Я ей дельный расклад дал. Шеф по факту сказал: в нашем деле мямлить нельзя, сомнут.
— У неё бабушка позавчера умерла, Илья. Она две ночи не спала, вчера только с кладбища. А покупатель по Набережной — самодур, за сутки три раза условия переписывал. На девчонку всё сразу свалилось, а тут ещё шеф при всём отделе в грязь втоптал…
Илья на секунду замер, а потом коротко усмехнулся:
— Мих, ну хорош. Бабушке сколько было? Девяносто три? Она сама на прошлой неделе хвасталась. Девяносто три года! Чего ещё ждать? Прожила век, небо покоптила — пора и честь знать, биология. Все там окажемся, чего трагедию раздувать? А бизнес есть бизнес. Умела бы Дашка зубы показывать — клиент бы сидел смирно. Так что втык абсолютно рабочий, пусть взрослеет.
Михаил посмотрел на него суровым, долгим взглядом. Словно за дорогой одеждой и уверенной улыбкой впервые разглядел полное равнодушие. Не проронив ни звука, он развернулся и пошёл к своему столу.
Илья лишь покачал головой, списывая всё на чужую раскисшую сентиментальность.
Он захлопнул папку с договором, спустился на лифте в подземный паркинг, сел в свой электрокроссовер и выкатил на залитый полуденным солнцем проспект. На панели приборов горело начало первого. До встречи с Воропаевым оставалось без малого два часа — вагон времени.
По дороге за город, у самого съезда на развязку, Илья свернул к ярко-зелёной брендовой заправке. Смартфон сел до критических пяти процентов, да и горло пересохло: хотелось бросить на сиденье ледяную жестяную банку с колой и закинуть за щёку привычный мятный леденец.
Внутри торгового зала пахло ванильной выпечкой, разогретым фритюром и молотой арабикой. За кассой стояла молоденькая дежурная в форменной зелёной кепке.
— Здравствуйте! Кофе, хот-дог на гриле? — механически улыбнулась она.
— Только банку колы без сахара и вашу обаятельную улыбку, — на автопилоте выдал Илья фирменную лёгкость, вытаскивая тонкий кожаный картхолдер. — У меня через час сделка года, нужен стопроцентный заряд фарта от красивой девушки…
И вдруг сердце сбилось.
Он замолчал.
Сначала показалось, что просто перехватило дыхание.
Потом сердце ударило снова — слишком сильно, неровно.
И ещё раз.
Илья вдохнул, но воздуха не хватило.
В груди стало тесно.
Он положил ладонь на прилавок.
— Мужчина?
Голос девушки вдруг оказался далеко.
Перед глазами поплыли тёмные пятна.
— Вам плохо?
Илья хотел ответить.
Не смог.
Пальцы соскользнули с края стойки.
Пол ушёл из-под ног.
Последнее, что он услышал, — металлический звон упавшей банки.
Тяжёлая, глухая тьма захлопнулась над ним в ту же секунду.
Он вынырнул на поверхность рывком — так тонущего выдёргивают за шкирку из ледяной полыньи.
В ноздри ударил резкий запах спирта, лежалых простыней и хлорки. Потолок над головой был чужим: серые гипсовые плиты в мелкую паутину трещин, тусклый плафон дежурного света. За широким окном без штор стояли плотные синие сумерки.
— Илюша… Боже мой, Илюшенька!
Над ним возникло заплаканное, бледное лицо Ксении. Глаза её опухли от слёз, тушь размазалась по нижним векам чёрными потёками. Она до боли стискивала его онемевшую ладонь. На ней был домашний вязаный кардиган, надетый прямо поверх футболки — сорвалась из дома, бросив всё.
— Ксюх… — голос Ильи хрустнул пересохшим деревом. Во рту стоял кислый металлический привкус. — Где я?.. Сколько времени?..
— В кардиологии, родной. Врач сказал, была серьёзная аритмия. Давление очень высокое. Тебе повезло, что помощь приехала быстро. Господи, как же ты напугал меня…
В затуманенной голове что-то тревожно щёлкнуло.
Заправка. Кафель. Встреча.
— Телефон… где телефон?! — Илья дёрнулся вперёд, пытаясь оторвать спину от жёсткого матраса, но тело тут же придавило липкой немощью.
Ксения торопливо вытащила из кармана его смартфон и вложила в непослушные пальцы. Экран ослепил ярким светом.
Сорок три пропущенных. Дмитрий Александрович. Секретарь из приёмной Воропаева. Офис. Снова шеф.
И последнее сообщение в мессенджере. Время отправки — 14:40. Отправитель: Марк Семёнович Воропаев.
«Презентации не будет, договора тоже.»
Илья неподвижно смотрел на чёрный текст на белом фоне. Внутри, в самом центре груди, разливалась паника.
Сделка провалилась. Идеальный, безупречно выстроенный мир дал глубокую трещину.
Глава 4.
Крушение надежд.
Июнь 2010 года.
Июньский вечер в старом заводском районе пах влажным асфальтом и разогретым солнцем рубероидом гаражей. Над тротуарами кружился тополиный пух. Антон взлетел на четвёртый этаж панельной пятиэтажки через две ступеньки, едва не забыв ключи в замочной скважине.
В прихожей пахло праздником — тем редким, почти забытым запахом, который появлялся здесь от силы пару раз в год: жареная курица с чесноком и пирог с корицей.
— Мам, я дома! — крикнул Антон, сбрасывая стоптанные туфли.
В свои двадцать четыре года он чувствовал себя непобедимым. Шесть лет каторги: ночные разгрузки вагонов, суточные дежурства санитаром в гнойной хирургии, конспекты в метро, литры дешёвого кофе. И всё позади. Завтра — актовый зал, мантия и тиснёные золотом буквы на тёмно-бордовой корочке.
На порог кухни вышла Юлия Владимировна. Ей едва исполнилось сорок пять, но в седеющих волосах, собранных в аккуратный узел, и глубоких тенях под глазами читалась тяжесть целой прожитой жизни. Руки — тонкие, с узловатыми пальцами и въевшимися следами щёлочи от бесконечных стирок — она машинально вытирала о цветастый ситцевый фартук. Лицо её, бледное и осунувшееся от постоянной изнуряющей слабости, сейчас освещала робкая, светлая улыбка.
— Мой руки, отличник, — негромко, чуть хрипловато сказала она, и в её глазах блеснуло тепло. — Всё остынет.
Квартира была пугающе пустой и чистой. Ни одной лишней вещи на полированной советской стенке, выцветшие, но тщательно подклеенные обои. Комната Светки в конце коридора стояла запертой уже больше полугода — с тех пор, как сестра окончательно пропала из дома, появляясь лишь изредка, чтобы выклянчить денег или украсть что-нибудь мало-мальски пригодное для продажи. Об этом старались не говорить. Это была огромная, гноящаяся рана, которую молча обходили стороной.
Стол на маленькой кухне был накрыт с трогательной бережливостью: пара хрустальных фужеров, сбережённых ещё со времён свадьбы с отцом, запечённая курица с золотистой корочкой и кривоватый, но пахнущий корицей пирог.
— Мам, я решил, — Антон с аппетитом принялся за пюре, оживлённо жестикулируя вилкой. — Профессор Орлов сегодня лично подошёл на кафедре. Сказал, что с моими оценками и статьями по фармакологии у меня все шансы попасть к нему в ординатуру по кардиологии. В Первой городской, мам! Понимаешь? Там мощнейшая база, кафедральные палаты, новейшее оборудование. А после ординатуры начну нормально зарабатывать. Квартиру отремонтируем, в санаторий тебя отправлю подлечить суставы…
Юлия Владимировна сидела напротив, подперев щёку ладонью, и почти не притрагивалась к еде. Она просто смотрела на сына — взрослого, широкоплечего, с упрямым подбородком.
— Кардиолог… — тихо, будто пробуя слово на вкус, повторила она. — Серьёзный доктор. Господи, Антоша… Сколько ты не спал ради этого. Отец бы…
Она осеклась, виновато опустив глаза, но Антон лишь отмахнулся:
— Плевать на него, мам. Главное — мы выкарабкались. Зарплата там очень приличная. Ты уволишься из прачечной. Подлечим тебя, а осенью в санаторий поедешь…
Старый дисковый телефон в коридоре зазвонил резко, противно дребезжа металлом о металл.
Звук разрезал уютную тишину кухни, как скальпель. Мать вздрогнула всем телом. В таких домах поздние звонки никогда не приносили хороших вестей.
— Сиди, я сниму, — Антон поднялся из-за стола, но Юлия Владимировна уже торопливо зашаркала в прихожую:
— Нет, нет, я сама… Вдруг это с фабрики…
Антон улыбнулся, отламывая тёплый кусок пирога. Из коридора донеслось тихое материнское: «Алло? Да… да, я слушаю».
А потом наступила тишина. Не просто пауза в разговоре — воздух словно выкачали насосом.
Послышался глухой пластиковый стук: синяя трубка выпала из пальцев матери и повисла на витом шнуре, мерно покачиваясь и ударяясь о побелку стены.
— Мам? — Антон шагнул в коридор.
Юлия Владимировна стояла, прижавшись спиной к косяку. Она стояла с широко раскрытыми глазами, глядя перед собой. Губы побелели, мелко подрагивая, но из горла не доносилось ни звука — только свистящий, сиплый выдох.
Антон перехватил висящую трубку, прижал к уху:
— Слушаю! Кто говорит?!
— Дежурный врач токсикологического отделения Второй городской, — донёсся казённый голос на том конце провода. — Гражданка Савельева Светлана Андреевна, девяностого года рождения, вам кем приходится?
— Сестра… — у Антона перехватило дыхание. — Что с ней?
— Доставили полтора часа назад с теплотрассы у вокзала. Предположительно передозировка опиатами, осложнённая отёком лёгких. Несмотря на реанимационные мероприятия, спасти её не удалось. Смерть констатировали в девятнадцать двадцать. Вам необходимо приехать на опознание с документами в отделение судебно-медицинской экспертизы.
Короткие гудки ударили в барабанную перепонку частыми выстрелами.
В подвальном помещении морга судебно-медицинской экспертизы пахло формалином, сыростью и лежалым мясом. Этот запах оседал на нёбе маслянистой плёнкой и въедался в одежду за секунды.
Санитар в сером клеёнчатом фартуке с нескрываемым раздражением дёрнул за ручку массивную заслонку холодильной камеры. С противным скрежетом выдвинулся металлический поддон.
— Смотрите, — буркнул он, небрежно сдёргивая простыню до уровня ключиц.
Светка.
Ей было всего двадцать. Но под тусклым светом мигающей люминесцентной трубки лежало серое, восковое лицо глубокой старухи. Провалившиеся щёки, посиневшие, запёкшиеся губы, спутанные колтуны грязных волос. Руки Светланы лежали поверх простыни, безвольно вытянутые вдоль тела. На сгибах локтей темнели следы старых воспалённых инъекций.
Антон оцепенел. В грудной клетке что-то оборвалось с сухим треском. Мысли о завтрашнем красном дипломе, интернатуре и будущей кафедре осыпались мелким серым пеплом.
— Это ошибка… — шёпотом выговорила Юлия Владимировна. Голос её прозвучал неестественно тонко, по-детски ломко. — Антошенька, скажи ему. Это ведь не Света. У Светки ямочка на щеке… Она в школу ушла, у неё фартук неглаженый…
— Мам… мама, не надо, пойдём отсюда, — Антон попытался перехватить мать под локоть и увести к выходу, но её тело внезапно налилось чугуном.
Она сделала шаг к поддону, протянула иссохшую руку и прижала ладонь к ледяному лбу дочери.
В ту же секунду Юлия Владимировна замерла.
Она не закричала. Не заплакала. Не осела на кафельный пол. Её взгляд просто застыл в одной точке на облупленной стене морга. Лицо превратилось в неподвижную гипсовую маску.
— Мама? — позвал Антон, и в его голосе впервые прорезалась паника. — Мам, посмотри на меня!
Она не мигала.
— Мам!
Антон взял её за плечи. Никакой реакции.
Санитар подошёл с другой стороны, осторожно коснулся локтя женщины.
— Гражданочка, вы меня слышите?
Юлия Владимировна не ответила.
Пальцы правой руки так и оставались полусогнутыми перед грудью. Дыхание было неглубоким, ровным. Она словно всё ещё стояла рядом с ними — и одновременно уже находилась где-то бесконечно далеко.
Антон вызвал скорую прямо из морга. Пока врачи осматривали неподвижную женщину, он стоял у двери, всё ещё не выпуская из рук её сумку.
Спустя три часа приёмный покой Городской клинической психиатрической больницы № 3 имени академика Скворцова встретил Антона мутным синим светом плафонов и лязгом запираемых дверей.
Дежурный психиатр — грузный седой врач в мятом халате с оторванной пуговицей — молча осмотрел Юлию Владимировну.
Задал несколько вопросов.
Она не ответила ни на один.
Он осторожно приподнял её правое предплечье. Мышцы ответили лёгким, ровным сопротивлением. Врач изменил положение руки и отпустил. Несколько секунд она оставалась именно так, как он её оставил.
Психиатр нахмурился.
— Ступор. Мутизм. Есть кататонические симптомы, — произнёс он наконец и повернулся к медсестре. — В шестую надзорную. Давление, пульс, сатурацию контролировать. Диазепам внутривенно. Анализы, ЭКГ, утром невролог и заведующий.
Антон шагнул ближе.
— Это кататония?
Врач посмотрел на него внимательнее.
— Похоже. Но сейчас я окончательный диагноз ставить не буду. После такого стресса причин может быть несколько.
— Она выйдет из этого?
— Не знаю.
Ответ прозвучал слишком просто.
— Состояние тяжёлое. Посмотрим, как отреагирует на терапию и что покажет обследование. Прогнозов в первые часы никто вам не даст.
Он заметил выражение лица Антона и чуть смягчился:
— Вы медик?
— Завтра диплом получаю.
— Тогда тем более понимаете: сейчас главное — наблюдение и лечение. Остальное потом.
Антон стоял у выкрашенной серой краской стены, сжимая в кармане куртки свой студенческий билет. Тонкий картон с тиснением больше ничего не значил.
Через полчаса он вышел на крыльцо главного корпуса. Вокруг мягко шумели вековые сосны, отгораживая больничный забор от остального города. Ночной воздух был чист и свеж, но лёгкие отказывались его принимать. Антон задыхался.
Он вернулся в пустую квартиру пешком. Сквозь спящий город, по пустым улицам, чувствуя, как под подошвами крошится остывший асфальт.
На кухонном столе всё так же стояли хрустальные фужеры. Остывшая курица подёрнулась мутным белёсым жиром, а недоеденный кусок праздничного пирога сиротливо темнел на ситцевой скатерти напоминанием о прошлой жизни, которая оборвалась ровно в девятнадцать двадцать.
Часы-ходики отсчитывали секунды с монотонным, издевательским стуком.
Антон сидел на деревянном табурете, не снимая ветровки, и смотрел на пустой мамин стул.
Первый шок схлынул, оставив внутри выжженную пустоту.
Кардиология, чистые кабинеты, кафедра, спокойная обеспеченная жизнь — всё это обратилось в прах.
Он не знал, сколько продлится состояние матери: сутки, неделю, месяцы.
Знал другое.
Длительная неподвижность опасна сама по себе: обезвоживание, тромбозы, инфекции, пролежни. За ней придётся следить, кормить, переворачивать, лечить. И никто сейчас не мог сказать ему, когда — и вернётся ли вообще — прежняя Юлия Владимировна.
Антон поднял голову и встретил в чёрном оконном стекле собственное отражение. Взгляд был острым и твёрдым, как стальное лезвие.
Он не пойдёт в Первую городскую.
Он пойдёт в «Скворцовку».
Профессор Лебедев, читавший им лекции на пятом курсе, ещё зимой предлагал Савельеву подумать о психиатрии, отмечая его бульдожью хватку и редкую невосприимчивость к чужой истерике. Тогда Антон лишь отмахнулся, мечтая о кардиологии, сложной диагностике и работе в сильном клиническом отделении.
Теперь выбора для себя он не видел.
Если никто не может сказать, что происходит с матерью, он сам будет искать ответ.
Утренняя церемония вручения дипломов в актовом зале прошла без лучшего студента потока.
Вместо выглаженного костюма Антон натянул засаленную штормовку и шагнул в липкий ад похоронной бюрократии. Следующие дни сжались в череду унизительных очередей: получить после судебно-медицинского исследования медицинское свидетельство о смерти, зарегистрировать смерть в ЗАГСе, добраться до кладбищенской конторы, сбить цену на самый простой дощатый гроб, обитый дешёвым ситцем, и выгрести до последней монеты заначку, отложенную на выпускной.
Вечером он обзвонил скудную родню. Разговоры вышли короткими и злыми: тётка из Саратова сослалась на скачущее давление и бросила трубку, а двоюродный дядя сухо буркнул дежурные слова и посоветовал не тратиться на поминки — мол, наркоманка сама нашла свой угол под забором.
Ночью Антон рухнул на продавленный диван прямо в одежде. Сон пришёл мутный, душный. Снова снился отец: тот стоял посреди кухни, сжимал разбитую кружку, повторяя свою матерную присказку и скалился в темноту. Антон рвался ударить его, но ноги налились чугуном, а из стиснутой глотки рвался лишь свистящий сип.
Похороны Светланы длились не дольше двадцати минут. Кроме Антона, на самом краю глинистого сектора стояли два хмурых могильщика с забитыми землёй лопатами. Священник пробубнил заупокойную скороговоркой, рыжие комья глины забарабанили по сосновой крышке, и холм сравняли с жухлой травой.
На следующее утро Антон толкнул дверь институтского деканата. Секретарша поджала тонкие губы, собираясь выдать отповедь за прогул официальной части, но наткнулась на его ввалившиеся, налитые кровью глаза и молча пододвинула тёмно-бордовую корочку.