Хаон
Я так и стояла бы посреди грязной лужи, растерянно моргая, если бы водитель подъехавшего автобуса не нажал на гудок. Мимо меня пробежала пара знакомых медсестер. Обдумывать произошедшее куда лучше в тепле и сухости, а не плетясь к гостинице вдоль разбитой дороги.
Водитель дождался, пока я поднимусь на вторую ступень, и закрыл двери. Он потер кончиками узловатых пальцев глаза и снова крепко схватился за руль. Похоже, день у него выдался не самый легкий.
Я прошла вглубь салона, едва не споткнувшись о сумку знакомой молодой медсестры. Ее желтый шарф выделялся среди темной одежды окружающих ярким солнечным зайчиком. Оставалось последнее незанятое место в самом конце у окна. На соседнем дремала пожилая санитарка. Я осторожно обошла ее и прижалась лбом к холодному стеклу.
Попытка прокрутить в памяти странную встречу ни к чему так и не привела, не затихающие разговоры в салоне порядочно отвлекали. В конце рабочего дня каждому хотелось поделиться новостями, проблемами, глупыми шутками, подслушанными у пациентов. Даже водителя втянули в беседу.
— Ты как, Павел Семенович? — спросил один врачей из примостившихся в первом ряду. — Зарплату хоть прибавили?
— Ага, догнали и еще раз прибавили, — хмыкнул водитель. — Денег в бюджете нет. Да и работы-то — четыре рейса. Вот нанялся ночью хлеб с завода возить. Хоть что-то.
— Ты бы поберег себя, что ли. Вон в мешки под глазами скоро впору картошку складывать. Дорога, вон, ни к черту. И погода опять портится: сегодня опять ветер обещали. На той неделе мне яблоню аж с корнем вырвало.
— Да что твоя яблоня! — возмутился кто-то. — Будто мало бед эти проклятые ветра натворили! В старые-то времена благодать осенью была, а теперь каждый год шторма да ненастье.
— Ну не совсем уж благодать, — протянул Павел Семенович. — Но ребятишек жалко, конечно! Два дня тогда помогал берег прочесывать.
— Георгий, конечно, натворил дел! — вздохнул врач. — И дернуло же его согласиться на ту экскурсию. Теперь, когда в себя прийти сможет…
Я достала наушники, включила тихую музыку и прикрыла глаза. На долю секунды мне вдруг показалось, что я совсем в другом автобусе: рядом сидит мама, а позади дремлют ее шестиклашки. За лесом поднималось по-летнему теплое солнце, а вся эта история с теплоходом просто привиделась мне в кошмаре. Увы, реальность вернулась слишком быстро и оказалась далека от грез.
На кочках автобус легонько встряхивало, но в основном мерное покачивание убаюкивало. Мы оказались в городском парке, напоминавшем скорее глухой лес, и ехать с многочисленными остановками оставалось около двадцати минут. Я не заметила, как задремала.
***
Утро застигло меня врасплох. Едва различимый за серыми тучами рассвет, золотистая пыль, кружащая в его редких лучах. Голые ветки рябины, то и дело стучащие по стеклу. Все это набило оскомину.
В теле ощущалась небывалая тяжесть. Кровать пронзительно скрипнула под моим весом, стоило чуть повернуться. Может, стоило разок просто остаться в номере? Все равно ничего не менялось. Только через силу удалось заставить себя встать.
На выходе из душа я вдруг обернулась. В дальнем конце коридора мигала лампочка. Вспыхивала она неравномерно, словно покачиваясь из стороны в сторону. Вот только светильник надежно крепился к стене. Рядом с ним виднелся силуэт. Я решилась подойти чуть ближе.
Прежде на этаже мне не встречался ни один постоялец. Но, возможно, ночью кто-то заселился? Приезжает же кто-нибудь в Чернозерск по делам, иначе зачем до лета держать целую гостиницу открытой и платить администраторам.
Я сделала несколько шагов и застыла столбом. Впереди отчетливо виднелся морок. Он скользил над потертым линолеумом, задевая лампу, отчего она то горела, то затухала.
У стены неподалеку стоял тот самый высокий незнакомец. Он рассматривал занимавший весь проход мираж внимательными серыми глазами. Стало значительно холоднее, и я обернула плечи полотенцем. Одежда неприятно липла к влажному телу и совсем не грела.
— Снова вы! Что вы здесь делаете?
— Наблюдаю. — Он обернулся и склонил голову набок. — Сегодня ты как-то изменилась.
— Я? — Мне стало даже смешно. — Вы говорите так, словно хорошо меня знаете. Вы живете в этой гостинице? Что вообще происходит и что это за штуки такие?
— К сожалению, сейчас ты меня еще не поймешь. — Он сделал шаг навстречу. — Скажи, ты уже начала замечать нестыковки?
— Думаю, стоит хотя бы попробовать мне объяснить.
— Попробую, конечно, но…
Он пропал раньше, чем смолкло в коридоре эхо его низкого голоса. Лампа под пыльным колпаком снова горела тускло и ровно.
Я сделала шаг назад. За ним еще один и еще — до тех пор, пока не уперлась спиной в стену и не сползла по ней на пол. Затем вдруг рассмеялась. Может, я где-то как следует приложилась головой? Полумертвый город, пустая гостиница, миражи в воздухе.
А может, я уже умерла? Или до сих пор мечусь в горячке в комнатке на турбазе? Нет, слишком долгий и подробный получался сон.
Перед входом в комнату я замешкалась. На дверном косяке виднелась лишь облупившаяся краска. Наклейки не наблюдалось ни на одной из соседних дверей. Неужели уборщица? Должна же она приходить хоть время от времени. Хотелось бы верить.
Я потерла пальцами небольшой участок, но клея как будто и не было. Странная догадка пронзила меня почти болезненно. Рука сама потянулась в карман, и через секунду я извлекла знакомую наклейку. Голову пронзила такая боль, что я покачнулась. Пришлось спешно присесть на кровать.
Уже уткнувшись лицом в грубую простыню, натянутую поверх полосатого матраса, я осознала вдруг, что опаздываю. Мысль ощущалась абсолютно чужеродно. Разве это сейчас важно? И все же она взяла верх.
Руки автоматически подхватили одежду со стула. Одеваться приходилось в невероятном темпе: было буквально слышно, как недовольно трещат джинсы и швы на шелковой кофте. Я попыталась остановиться, присесть или лечь, но сердце начинало колотиться так, будто вот перегреется и рванет. Голова опустела.
Следующим, что я запомнила, был подъезжавший к больнице автобус. Дальше снова громыхающие стойки капельниц, шарканье пациентов и запах спирта. В обед буфетчица снова рассказывала мне историю о том, как появился местный автобус, и, так же как вчера, пролила часть кофейного напитка мне на руку.
Мама тоже не изменилась. Спутанные волосы разметались по подушке, словно я и не расчесывала их как следует вчера вечером. На тумбочке снова стояли увядшие гладиолусы, от которых я успела избавиться. Закладка в книге тоже никуда не продвинулась.
— Как же это? — пробормотала я под нос.
Каждый раз, стоило замереть и задуматься о происходящем, становилось невыносимо тошно, и чем дольше я удерживала странную мысль, тем хуже делались ощущения. В итоге я каждый раз сдавалась и подчинялась течению. Тогда руки и ноги начинали работать сами, а голова пустела.
Со странной смесью волнения и страха я ждала того момента, когда снова увижу незнакомца у крыльца. Он явно понимал, что со мной происходит. И вот наконец часы посещения подошли к концу, и люди вереницей потянулись в сторону остановки. Щелкали выключатели, слышались поспешные прощания. На улице сгущались сумерки.
Я едва могла сдерживать шаг на скользких ступенях и подняла глаза, только заметив край лужи.
Перед ней было пусто. Ни миража, ни незнакомца. Поднялся ветер, подхватил желтую листву и бросил прямо в лицо. В этот раз я была готова и просто заслонилась ладонью. Больше ничего не произошло.
Я вышла из ступора, только увидев размахивающих шапками медсестер, и поспешила за ними. Выходит, не все события повторялись?
Двери сомкнулись за моей спиной. Место у окна пустовало. Я брела вдоль салона, прислушиваясь к знакомым разговорам. Новости, шутки, жалобы — ничего не изменилось. Павел Семенович упрекнул собеседника в стенаниях о яблоне, вспомнил недавнюю трагедию и направил автобус через парк.
Только сейчас я заметила, как усилились и участились порывы ветра. Он с шумом бился в окна, гнал вдоль дороги вихри сухой листвы и бросал их в небо, откуда они рассыпались дождем на асфальт. Вековые деревья кренились, высокая жухлая трава стелилась вдоль самой земли.
Разговоры в салоне постепенно смолкли. Пассажиры клевали носом, и даже бойкий Павел Семенович пару раз громко зевнул и потряс седеющей головой. И несмотря на чудовищное, давящее чувство неправильности происходящего, меня тоже клонило в сон. Веки, казалось, медленно наполнялись теплой водой и становились все тяжелее, дыхание непроизвольно замедлялось, и только в груди противно щемило.
На короткий миг я заметила за окном знакомый морок. Он выглядел реальным, как никогда прежде. Сквозь него проглядывалась заваленная снегом обочина дороги и метель. Мираж словно двигался вместе с нами. Я с трудом подняла руки и потерла глаза. Морок не пропал и никак не изменился. Сбоку послышалось тихое шуршание уже знакомого голоса:
— А теперь не вздумай засыпать!
IV. Лика. Застывшее время
Звук двигателя напоминал ленивое рычание зверя. В салоне никто не разговаривал. Никто не смеялся. Никто ни разу не кашлянул.
Хотелось повернуть голову и оглядеться, но тело не слушалось. Оно налилось остывающим свинцом и становилось только тяжелее. Моргать получалось реже и реже, все слаще казались короткие промежутки темноты, пока сквозь ресницы не проникало холодное свечение.
И все же короткая фраза незнакомца смогла сделать главное — поселить во мне страх. Он назойливым короедом шевелился внутри, отгоняя навалившуюся сонливость и не позволяя расслабиться, погрузившись в пленительный мрак.
Спустя несколько биений сердца я смогла приподнять голову. Незнакомца рядом не оказалось. Приложив еще больше усилий, я сумела заглянуть в лобовое стекло.
Где-то у самых корней волос по коже пробежал холодок. Ровно в этот момент в окно ударились сломанные ветки и мелкий мусор. Резкий порыв ветра подхватил с земли опавшую сырую листву и швырнул на дорогу. Автобус пошатнулся, а впереди, у дальнего столба, на дорогу рухнуло огромное дерево.
Водитель никак не среагировал. Скорость осталась прежней. Обмякшие тряпичными куклами пассажиры даже не пошевелились, не издали ни писка. Меня же словно пнули в живот: воздух застрял в груди, не давая крикнуть, руки уперлись в колени и сжали их до боли. Выпрямиться стало просто невозможно. До тех пор, пока снаружи вновь не раздался гул.
Слева скользнула длинная тень, а затем все вокруг сотряс удар. Звон, скрип и грохот смешались в один оглушительный звук, когда мощный ствол проломил крышу автобуса. Стекла брызнули ледяными искрами, и ладонь мгновенно прикрыла лицо.
Я замерла, сжавшись в клубок, стараясь занимать как можно меньше места, и ждала боли. Минуту, другую, третью. Но ничего не случилось. Больше вообще ничего не происходило. Руки с трудом удалось опустить, открывая обзор.
Салон автобуса оказался пуст. Длинные цилиндры ламп освещали потертые кожаные кресла и отражались в мутных поручнях причудливыми белыми гусеницами. Отовсюду торчали изломанные ветки. За широким шершавым стволом сосны, зажатым искореженным металлом, виднелась синяя форма водителя.
Внезапно я почувствовала, как в окаменевшее тело вливается сила — первобытная, наполнявшая с головы до ног кипучей энергией, будто электричеством. Пальцы сжались и разжались, глаза широко раскрылись, и тут же сонный паралич, сковавший сознание, отступил.
— Павел Семенович? Вы целы?
Выкрикнув последнюю фразу, я рванулась было вперед, но ноги неожиданно подкосились так, что едва удалось устоять.
В окружающем пространстве было нечто куда более неправильное, чем исчезновение всех пассажиров. Нечто более зловещее, чем огромное дерево, разорвавшее салон автобуса надвое. Я не сразу смогла осознать, что именно заставляет сердце то и дело пропускать удары, отзываясь болью в груди, но стоило услышать тонкий перезвон над ухом, как все встало на места.
В воздухе каскадами зависли осколки окон самых разных размеров и форм. Они переливались и дрожали, издавая едва слышные нежные звуки. Между осколками серебряными искрами сверкали снежинки, поразительно крупные и резные. Ближе к полу их сменяли брызги грязи, бурыми каплями зависшие у ног.
— Спокойно… — От звука собственного голоса стало немного легче. — Просто дыши.
Я принялась считать вдохи. После десятого быстро осмотрелась. Вывод напрашивался один — сон все же одолел меня в какой-то момент. Другого разумного объяснения не находилось.
Звон, ставший более резким, заставил вырваться из раздумий. Мелкая крошка стекла и снега приковывала взгляд сиянием, подобно настоящим бриллиантам. В немом оцепенении я потянулась к искрящемуся чуду. Острая боль кольнула указательный палец, и ближайший осколок окрасился алым.
— Не вздумай совать руки! — Незнакомец снова оказался в паре шагов и впервые повысил голос.
— Что происходит? Куда все делись? — Вместо крика из горла вырвались прерывистые хрипы.
— Спокойнее. Не могу поверить, что ты приходишь в себя! — Серые глаза смотрели с гордостью.
— Как отсюда выбраться?
— Попробуй… — Он осекся. — Осторожно! Отойди от окна и пригнись!
Мне показалось, что он потянулся к моей руке, но тут же отпрянул и пропал.
Сразу за этим последовали быстрые движения в воздухе: стекла складывались, будто мозаика, образуя целое окно; кресла выпрямлялись и вставали на места; поручни разгибались, как измятая крыша автобуса, постепенно выталкивая толстый ствол дерева и затягиваясь.
Затем погас свет, и голова наполнилась неразборчивым гулом. Пол поплыл под ногами, дыхание сперло, а тело наполнило чувство падения в бездонную пропасть. Вынести большее не представлялось возможным.
Обморок не был похож на сон. Сознание оставалось живым и спутанным, полным образов и воспоминаний. Они проплывали одно за другим, а затем растворились, оставляя лишь смутный след.
***
Пробуждение заняло долгое время. Это был неспешный процесс, словно у ныряльщика, который мерными толчками ног стремится приблизиться к поверхности. Призрачный свет казался все ближе, теплее и ярче, пока не заполнил все вокруг.
Я лежала на гостиничной кровати, пронзительно скрипевшей пружинами при каждом движении, под колючим шерстяным одеялом, отделенным от кожи тонкой простыней. За окном тучи затягивали светлеющее небо. Мелкий дождь застучал по железному подоконнику монотонной дробью.
Подняться на ноги вышло не сразу: голова беспощадно болела, спина затекла, а на руках чувствовалась сотня мелких царапин. Но сколько бы я ни осматривала, не нашлось ни единого повреждения. Неужели вчерашнее видение было обычным кошмаром? Я совершенно не помнила, как оказалась в номере. Должно же было остаться в памяти хоть что-нибудь!
Сидеть, уткнувшись лицом в ладони, точно ничем не бы не помогло. Стоило хотя бы пойти в душ и как следует охладить голову. Горячей воды в любом случае там почти не появлялось.
Ледяные струи ударили по плечам, прокатились вдоль позвоночника и рассыпались у ног. Ровные квадраты грязно-оранжевой плитки на полу и стенах потемнели, запах сырости усилился.
Я уже начала привыкать к тому, что тепло в этом городе — непозволительная роскошь. Впервые отсутствие здесь горячей воды пришлось кстати. От колющей прохлады с головы словно спадал металлический обруч, и мысли становились яснее.
В памяти прокручивались сцены в больнице и автобусе. Обхватив плечи, я осела на кафельный пол. Крупные капли падали вокруг и рассыпались брызгами подобно ливню. Взгляд упал на запястье.
Я забыла снять часы! На глаза навернулись слезы. Крохотные стрелки за гранями изящного стекла будто бы перемещались рывками. А ведь прошлым вечером я так и не догадалась на них взглянуть. Хотя, с тех пор как мама оказалась в больнице, время практически потеряло значение.
На ум пришел пестрый календарь на стене номера с пожелтевшими листочками не толще салфетки. Но вот число на нем постоянно ускользало из воспоминаний. В мыслях царил полнейший хаос, они перескакивали с бешеной скоростью, то и дело сбиваясь.
Я решилась подняться и выключить воду только после того, как меня начал бить озноб. Натягивать одежду на мокрое тело было не лучшим решением, но следовало поспешить. В коридоре ведь мог снова оказаться морок, а значит и незнакомец, способный дать хоть какие-то ответы.
Чем дальше проходила вдоль закрытых пустых комнат, тем хуже становилось освещение. Обои совершенно обесцветились. Двери из темного дерева стояли ободранные, выщербленные, побитые.
Лампочки, торчащие буквально из самой стены, сперва прерывисто мигали, а затем не зажигались вовсе. С самого приезда в Чернозерск я пыталась понять, к чему такому захолустью гостиница на столько номеров? Неужели она хоть раз оказывалась заполнена постояльцами? Да, озеро привлекало туристов в летний сезон, но они предпочитали селиться на берегу.
В нескольких шагах от нужного места я почувствовала, как неприятно щемит в груди. Не знаю, что именно я ожидала увидеть, кроме, разумеется, того незнакомца. Он стал чем-то вроде света маяка в окружающем шторме.
Морок оказался на месте, плавно покачиваясь в затхлом воздухе, но за ним не виделось ничего примечательного — такой же мрачный и пыльный коридор с красным ковролином. Рядом никто не стоял.
Мне хотелось задержаться подольше и подождать, но времени до автобуса оставалось все меньше, а тревога и головная боль начинали нарастать.
Стоило только отвернуться и отойти, как незнакомец шагнул навстречу буквально из темноты.
— Прости, находиться внутри все сложнее. Границы становятся плотней, и сама петля невыносимо давит. — Усталый голос звучал глухо. — Надеюсь, ты смогла сделать выводы. Найди поворотную точку, ключевое событие. Думаю, это единственный способ освободиться.
— Подожди секунду! — Я дернулась всем телом. – Что за петля? Ты имеешь в виду, что каждый день происходит ровно одно и то же, даже если пытаешься что-то изменить? Как я буду что-то искать, если даже из больницы или гостиницы сама выйти не могу?
— Я пробыл здесь слишком долго. Извини, не могу пока ответить на все твои вопросы. — Он поморщился, будто пересиливая боль. — Знаю только, что ты застряла в коротком отрезке времени, которое раз за разом повторяется после определенного момента. Я пробовал на что-то здесь повлиять, но никак не выходит.
— Я правильно понимаю, что мы уже проживали этот день? — с полным неверием проговорила я.
— Десятки раз… — сказал он совсем тихо.
— Что с остальными? Они тоже застряли?
— Думаю, что так. — Он прижал к виску ладонь. — Я еще не во всем разобрался. Прежде ты один раз пробовала не идти к автобусу. В конце концов, после нескольких приступов головной боли, ты, словно кукла, все равно стала двигаться туда, куда нужно. За другими я подобных попыток не замечал.
— Кто тогда ты? — с сомнением спросила я.
Возможно, ему хотелось ответить, но он не смог. Слова стихали, не отдаваясь больше гулким эхом в пустом коридоре, становились неразборчивыми, терялись, блекли. Свет моргнул, и передо мной остался лишь дрожащий над полом морок, в замкнутом пространстве уже никак не напоминавший пустынный мираж.
Бесконечная вереница неотличимых друг от друга дверей сводила с ума. Остановившись наконец у своего номера, я коснулась того самого места, где должен был находиться мой белый кролик. Похоже, все бесполезно.
Подвинув длинный старомодный ключ, словно от древнего сейфа, я все же извлекла из кармана наклейку и перевернула. На обороте корявым почерком было выведено: «Я не сумасшедший, просто моя реальность отличается от твоей».
Из груди едва не вырвался истерический хохот. За пару недель до злосчастной поездки Костя подарил мне целый набор наклеек с героями «Алисы в Стране чудес» и каждую подписал.
Чужой ребенок, ставший однажды настоящим членом семьи. Тихий мальчишка в крупных очках на веснушчатом носу. Язвительный, умный и такой одинокий.
Они со старшей сестрой с раннего детства были предоставлены сами себе и выросли сообразительными, но слишком взрослыми для своих лет. Оля пошла своим путем, не оглядываясь на брата.
Костя нашел свой собственный мир, поглощая книги с такой скоростью, словно они оставались его единственным спасением. Я так сильно скучала по нему. Сейчас мальчик остался единственным близким мне человеком.
— Ты продолжаешь оказываться прав в самых неожиданных ситуациях. — Я погладила глянцевую поверхность картинки, словно могла через нее обратиться к Косте. — Не думаю, что сошла с ума и не сумею отличить реальность от кошмара.
V. Лика. Ключевое событие
В запасе оставалось не больше пятнадцати минут. Если незнакомец говорил правду, а я хотела ему верить, избежать поездки никак невозможно. Значит, действовать нужно, пока позволяет время. В буквальном смысле.
Я решила составить что-то вроде распорядка этого бесконечного дня и проверить, в какие моменты возможны отклонения. Во всяком случае, попытаться сломать систему лучше, чем просто ничего не делать.
Но сначала стоило узнать, какое все-таки сегодня число. Оно должно стать чем-то вроде якоря.
На прикроватной тумбе лежала прихваченная вчера с сестринского поста местная газета. В правом углу над названием вместе с номером выпуска указана дата — пятое октября.
Чем дольше я смотрела на нее, тем отчетливее чувствовала вязкую слабость в сознании, словно навязчивая идея заставляла тут же все забыть. Стоило только попытаться подумать о том, какое число будет завтра и сколько же дней я на самом деле провела в городе, как голова начала нестерпимо болеть.
В кармане завибрировал телефон. Стало совсем не по себе.
— Привет! — Теперь я отчетливо слышала, как механически звучит голос. — Ты как?
— Костя! — В душе еще теплилась надежда, что ему действительно удалось дозвониться сквозь все это безумие. — Знаю, немного странный вопрос, но можешь сказать, какое сегодня число?
— Стараюсь, — послышалось в трубке. — Может, я к тебе приеду? Тяжело же одной застрять.
Я сбросила звонок. Руки тряслись, едва удерживая телефон. Нет, мне ни в коем случае не следовало уступать панике.
В сумке нашелся мой блокнот с набросками. Удивительно, но все эти дни в Чернозерске я почти не выпускала карандаш из рук. Пролистав страницы, я не узнала многие из рисунков, другие же не нашла.
Я открыла чистый лист и глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. О ключевом событии гадать не приходилось: сомневаюсь, что нашлось бы нечто более подходящее под это определение, чем рухнувшее на автобус дерево.
Распорядок вышел достаточно короткий. Почерк менялся с каждым записанным словом, становясь все неразборчивей. И чем старательнее я начинала воспроизводить в памяти тот или иной момент, тем больше сомнений вызывала каждая деталь, и прежние выводы казались мне все менее очевидными.
Времени больше не оставалось. Ноги начали предательски подрагивать, а живот скрутило. Стряхнув лишние мысли, я отправила записи в передний карман джинсов, набросила куртку и выбежала на улицу. Администратор за стойкой, как и в прошлые разы, отсутствовал, и тяжелый ключ от номера я оставила в кармане.
Покосившаяся остановка с металлической крышей стояла зажатой между двумя бетонными клумбами. Вместо земли их заполнял мелкий мусор. Автобус с шипением остановился, утопая колесами в грязи. На ступеньку оставалось только запрыгивать.
— Доброе утро! — Я набрала в грудь воздух, стараясь преодолеть неловкость, и шагнула к водителю. — Вы хорошо себя чувствуете?
— А что не так? — Седые косматые брови сошлись на переносице.
За спиной кто-то тихонько откашлялся. Мне показалось, что я услышала укоризненный женский шепот. Водитель кинул быстрый взгляд назад.
— Вы сегодня очень бледный. — Я постаралась вернуть самообладание. — Я каждый день езжу этим автобусом к маме, вот и успела привыкнуть. А теперь вдруг заволновалась, простите.
— Вот оно как. Тогда все ясно. — Улыбка сильно изменила его лицо, сделав будто на десяток лет моложе. — Все в норме. Я просто немного устал, но это можно пережить. Ну, я надеюсь.
Пассажиры тихонько перешептывались. В маленьком городе, где все друг друга знают если не лично, то понаслышке, новое лицо неизбежно вызывало интерес. Да и заговорила я с кем-то вне больницы, кажется, впервые за долгое время.
Двери с шипением закрылись, и автобус тронулся. За нашей беседой с любопытством наблюдало множество глаз. Я узнала медсестру из маминого отделения: худенькая девушка в желтом шарфе, она сильно выделялась на фоне остальных. Стоило попробовать поговорить с ней следующей.
Почти все сидения оказались заняты, так что я вполне могла повиснуть на поручне при входе, не привлекая лишнего внимания, и понаблюдать. Водитель привычно объезжал рытвины на дороге и недовольно ворчал под нос.