Итак, в настоящий момент Эммет, взяв повозку, укатил в Кумберленд, надеясь разыскать этого Пола Григгса, черт бы его побрал, и выяснить насчет доставки воды, а Роб и Долан остались хозяйничать в типографии. И вот через день-два после отъезда мужа Нора, слегка пошатываясь после бессонной ночи и исполненная решимости, сунула свою заметку Долану и сказала:
– Это срочно. Вставишь в последний момент.
Долан прочитал и, глядя на мать совершенно круглыми от изумления глазами, спросил:
– А папа это видел?
– Конечно.
– Но, скажи на милость, кто такая эта «Эллен Франсис»?
У Норы попросту не хватило воображения, и она ничтоже сумняшеся подписалась именем своей матери. Но Долан, разумеется, никакой Эллен Франсис Фольк не помнил; он никогда ее не видел, никогда ей не писал. И Нора очень удивилась бы, если б Долан сумел вспомнить, что у него вообще когда-то была бабушка по имени Эллен.
– Ты ее не знаешь. Она в этих краях недавно поселилась и довольно далеко от нас, в Ред-Форке.
– Но написала именно тебе?
– Твоему отцу. Еще на прошлой неделе.
И ведь у нее еще было время признаться, выйти из игры. Тем более и Долан все медлил, все торчал в дверях, вертя в руках шляпу. Потом все же снова спросил:
– А ты уверена, что папа это одобрит?
Роб, который, как оказалось, давно уже наблюдал за этой сценой из-за ограды, подошел к ним, взял из рук брата заметку, прочел ее и вынес вердикт:
– Давай, действуй. Папа одобрит.
И заметка была напечатана – но что же она дала Норе? Мимолетную дрожь наслаждения при виде знакомых слов, еще пахнущих типографской краской и занимающих весь «подвал» первой полосы. Заметка выглядела такой официальной, такой вечной… Вот уж действительно, «что написано пером…». В общем, это был какой-то коротенький сон наяву, над которым они с Десмой, наверное, потом всласть посмеются. И ведь Нора даже позволила себе поверить – хоть и всего лишь на несколько мгновений, ибо достаточно хорошо знала Десму, – что сперва Десма раскричится, рассердится, а потом смутится и станет робко упрекать Нору за то, что она так превознесла некие ее «добродетели», которых сама Десма в себе никогда не замечала и уж точно превозносить бы не стала.
Но ничего этого не произошло. Наоборот, все полетело к чертям собачьим. Уже на следующий день Долан размахивал у Норы перед носом свежим номером «Горна» – его издатели медлить с ответом не стали, и этот ответ был опубликован так быстро, что Нора почти не сомневалась: он был написан заранее, задолго до начала всей этой заварушки. Черт бы побрал могущество ежедневных газет!
Несмотря на горячее желание выступить в защиту наших предыдущих публикаций – безосновательно очерненных газетой «Страж Амарго», – мы все же предпочли воздержаться от излишне громких выражений, ибо они могут вызвать сомнения в нашей журналистской объективности. Нам и без того предстоит неприятная задача – опровергнуть обвинения, бессовестно порочащие честь газеты «Горн Эш-Ривер». Во-первых, как нам представляется, сообщать о фактах, касающихся затруднительной ситуации в Амарго, – это вопрос социальной ответственности. Неизбежность банкротства и краха этого некогда весьма достойного города воспринимается нами, его друзьями и соседями, не менее болезненно, чем его собственными жителями. Во-вторых, давно доказано, что округа извлекают для себя немалую пользу, когда в законодательных органах происходят передвижки. Этот процесс вдохновляет общество на участие в политических процессах, пробуждает в массах заинтересованность и, наконец, служит решающим шагом в процессе вступления Территории Аризона в Соединенные Штаты. И в-третьих, несмотря на то что мистер Меррион Крейс действительно входит в число соучредителей нашей газеты, легкомысленное толкование уровня его непосредственного участия в текущих делах редакции свидетельствует, скорее всего, о том, что «Страж Амарго» выдает желаемое за действительное и является попросту чьей-то необоснованной догадкой – это, впрочем, неудивительно, особенно если учесть связь издателя «Стража» с гипнотизерами и медиумами. Реальные же факты таковы: наша газета была создана, дабы наиболее полно обеспечивать политическими, общественными и иными новостями жителей долины Инес, однако мистер Крейс никогда не имел никакого отношения к ее выпуску или руководству. Что же касается миссис Десмы Руис и ее «двойного вдовства», то для начала требуется доказать: а была ли она вдовой, когда вступала в брак – кстати, незаконный – с ныне покойным мистером Реем Руисом? Нам из достоверного источника известно, что и тогда, и в настоящий момент она являлась и является законной супругой мистера Роберта Гриза, и наша прямая обязанность – указать на этот факт и подчеркнуть, что никакой вдовой упомянутая особа отнюдь не является.
– Теперь нам чертову пропасть штрафов платить придется! – в отчаянии воскликнул Долан. – И отцу, и Ассоциации скотоводов.
– Значит, заплатим, – отрезала Нора. Но сердце у нее мучительно билось. Она снова перечитала последнюю строчку. Как же это похоже на Бертранда Стиллса! Жалкий пустозвон! Но как успешно компенсирует нехватку материала, публикуя чистейший вымысел – да еще и о таком человеке, как Десма, да еще и всего через несколько дней после смерти Рея! Проклятый навозный жук! Только и знает, что шарики из всякого мусора катать!
По-моему, Десмы в этом мусоре нет, – услышала она голос Ивлин. – Если только ты, мамочка, сама ее с этим мусором не смешала.
Наверное, было бы куда умнее оставить все это в покое, и постепенно эта неприятная тема сама собой забылась бы. И если бы камни летели только в огород самой Норы, она бы, наверное, сумела заставить себя как-то эту историю пережить. Однако публикация была оскорбительной для Десмы, и уже через два дня Нора стояла перед Робом, протягивая ему сложенный листок с ответом – она нутром чуяла, что Долан подобной ошибки во второй раз не сделает и никакой заметки у нее не примет.
А Роб только ухмыльнулся:
– Эта Эллен Франсис, видно, та еще штучка! Так и строчит один газетный материал за другим, причем куда быстрее, чем мы.
– А ей больше заняться нечем, – пояснила Нора. – Она же совсем старуха и понимает, что ее время давно миновало.
– Старуха, а почерк на редкость уверенный, – удивился Роб. – И черт меня побери, если мне этот почерк не кажется странно знакомым.
– Ладно, не умничай. Лучше постарайся это напечатать до того, как миссис Франсис этот мир покинет.
И Роб напечатал.
Если у кого-то еще остаются сомнения насчет правдивости материалов, публикуемых в газете «Горн Эш-Ривер», достаточно обратиться к той статье, которая появилась на прошлой неделе в качестве ответа на письмо некой читательницы, опубликованное «Стражем Амарго». Этот весьма пространный ответ как бы высветил все те факты, которые следует знать об истинном положении дел в редакции «Горна» и о его отношении к действительности. Впрочем, если нужны еще какие-то доказательства истинного двуличия упомянутого издания, то достаточно вспомнить совсем недавнюю историю с публикацией в «Горне» репортажа о двух школьных учительницах, якобы заживо сожженных в собственном домишке, – разумеется, все это удалось быстро опровергнуть, однако определенная цель этой фальшивой публикацией все же была достигнута: ошеломить и запугать тех учителей, особенно дам, которые пожелают здесь поселиться. И разве не «Горн Эш-Ривер» раструбил на весь свет, как много скота погибло во время пожара в Брашинге, заявив, что сгорели по меньшей мере четыре сотни голов, тогда как их было всего тридцать? Однако благодаря этой публикации Меррион Крейс и Ассоциация скотоводов смогли заявить, что понесли «весьма существенные потери», и потребовать компенсации. Многие из тех, кто недавно прибыл в эти места и ради кого, собственно, трудятся наши представители в Законодательном собрании, могут еще и не знать, что на самом деле творится в их местной газете, но тех, кто прожил здесь долгие годы, обмануть не так-то просто! Попытка опорочить одну из старейших и наиболее уважаемых жительниц этого округа, Десму Руис, бросает тень и на Эш-Ривер, и на всех его обитателей. Ведь всем известно, что ее первый муж, Роберт Гриз, был застрелен в Новом Орлеане еще в 1868 году во время ссоры с неким аферистом из-за проданной лошади. Специально для тех, кто плохо владеет арифметикой, поясняем: это означает, что миссис Десма уже восемь лет была вдовой, когда обвенчалась с мистером Реем Руисом из округа Картер 25 марта 1876 года в той церкви, что стоит в самом центре Амарго. В той самой церкви, скамьи которой могут значительно опустеть в результате возможных перемен в законодательной власти округа. Как многим уже известно, миссис Десма Руис в апреле этого года вторично овдовела в связи со смертью мужа, Рея Руиса.
Таким образом, в течение тех восьми дней, когда Эммет Ларк по всему Кумберленду гонялся за Полом Григгсом, обязанным поставлять им воду, между Амарго и Эш-Ривер трижды произошел обмен выстрелами, а бедняга Долан похудел килограммов на шесть, мучительно пытаясь во всем разобраться и как-то эту ссору уладить. Но вскоре на всеобщее обозрение были выставлены и прочие неопровержимые факты: точные даты и места действия, а также обстоятельства «смерти» и поныне живого Роберта Гриза.
Нора только-только успела немного успокоиться, как в их почтовый ящик прилетел следующий ответ, от которого у нее буквально кровь в жилах застыла.
Написать по поводу поднятой темы мне посоветовал представитель одной газеты, весьма разумный и хорошо воспитанный молодой человек, настоящий джентльмен, который посетил меня на прошлой неделе. Дело в том, что я тот самый Роберт Гриз из Нового Орлеана, который в упомянутом городе и заключил брак с упомянутой Десмой Гриз (урожденной Загану). Своей жены Десмы я не видел с 1868 года – с тех пор как она из нашего дома исчезла. Учитывая то, что она всегда была склонна потакать кое-каким своим слабостям и не раз по этой причине исчезала и ранее, я думал, что со временем она вернется. Когда же она не вернулась, я решил, что на сей раз ее настиг некий печальный удар судьбы. Мне искренне жаль, что ее друг, мистер Рей Руис, скончался, о чем мне сообщил тот молодой газетчик, но ведь закон гласит ясно: мы оба никак не могли быть ее мужьями, поскольку она все еще моя жена. Я настаиваю на этом и прошу жителей Амарго и Эш-Ривер ни в коем случае не верить иной, весьма сомнительной информации».
– Ну? – крикнул Долан, одну за другой швыряя четыре газеты со злополучной перепиской на кухонный стол. – Теперь ты, надеюсь, довольна? Скажи, чему в результате это помогло? Обо всех ли реальных фактах мы теперь информированы?
– Не смей на меня орать. – Нора вцепилась в сиденье стула, на котором сидела, делая вид, будто вновь и вновь перечитывает лежащие перед ней публикации. – Нет, какая все-таки чушь! – Ничего умней она так придумать и не сумела. – Разумеется, никто этому не поверит! Это же просто не может быть правдой!
– Поверит – не поверит… Теперь это уже не важно. Уже одно то, что этот вопрос поднят в газетах, превратит опубликованные в «Горне» письма в правдивые свидетельства, по крайней мере, для половины здешних жителей. Неужели, мама, ты этого не понимаешь? Они ведь ни на минуту не усомнятся в том, что это так и есть! – Долан долгое время стоял, закрыв руками лицо, потом сказал: – И теперь я просто не представляю, как ты решишься хотя бы в глаза Десме посмотреть.
А Роб, сидя в уголке и обтачивая фигурку маленького деревянного бизона, заметил:
– А все-таки я рад за миссис Эллен Франсис. И хрен с ними со всеми – и с Меррионом Крейсом, и с его Ассоциацией скотоводов!
Часть 3
Сан-Антонио
А что касается той девушки, ну… это, черт побери, просто несчастный случай, Берк. Ведь совершенно ясно, что она ничего плохого не хотела. Ты и сам бы сразу это понял, если б не был так ослеплен болью. Жаль, что я не в силах никак эту твою боль облегчить. Хотя ты, похоже, и сам понемногу начинаешь поправляться – но, прежде чем мы эти места покинем, ты должен постараться опять стать спокойным. А теперь отдыхай и поверь мне на слово. Она ничего плохого не хотела. Из всех ее сородичей она была самой милой.
Ты, наверно, считаешь, что я ошибаюсь? И хочешь сказать, что со мной это и раньше не раз бывало. Что ж, может, ты и прав. Наверное, годы взяли свое, и я стал чрезмерно мягок в отношении детей и зеленых юнцов с их мелкими проступками, за которыми в самом деле ничего плохого не стоит. Да, пожалуй, не стоило мне тебя ей показывать – надо было ее пощадить! Видишь ли, Берк, я так люблю тебя, что за все эти годы так и не сумел привыкнуть к тому, что многим твоя морда кажется пугающе уродливой. Одни только твои зубы чего стоят! А вонь твоя? Ты меня, пожалуйста, прости, но я-то – в отличие от тебя – прекрасно помню, что тоже в свое время до смерти твоей физиономии испугался.
Да, именно ты в ту ночь на военном судне «Саплай» напугал меня так, как никто и никогда в жизни меня не пугал. Если бы не твои вопли, я бы сразу с того корабля смылся с украденным голубым nazar в кармане и отправился бы странствовать по городам и весям, пока где-нибудь не встретился бы с давно меня поджидающей виселицей. Если бы не твоя рожа, я ни за что не заорал бы со страху и не грохнулся бы навзничь, налетев на бухту каната, и уж точно не допустил бы, чтобы вокруг меня собралась целая толпа – трое или четверо парней окружили меня и терпеливо ждали, когда я очухаюсь и наконец встану на ноги.
Это из-за тебя меня схватили и вытащили на середину палубы, устроив немыслимый гвалт. Они все разом орали: «Кто это у нас тут шляется?», «А ну выкладывай немедленно все, что успел стащить! Выкладывай, выкладывай!» – хотя тогда, насколько я понимаю, мне вряд ли было ясно, что именно они орут, поскольку это был то ли турецкий язык, то ли арабский. В темноте они выглядели всего лишь тенями, но намерения их были очевидны: им хотелось как следует проучить наглого маленького воришку и отобрать у него украденное, что было совсем нетрудно, ведь их все-таки было четверо на одного. Они принялись меня обыскивать, и вся добыча Хобба прямо-таки запела у меня в карманах. Мне самому украденные мною вещи казались какими-то непонятными, ненужными. Я изо всех сил ударил головой в живот того из матросов, что стоял ко мне ближе всех, а когда он упал – это вызвало у остальных столь сильное удивление, что они даже чуть ослабили хватку, – я вырвался, перемахнул через планшир, нырнул в воду и поплыл, не останавливаясь, пока не добрался до нижней гавани.
На следующий день я, надев так и не успевшую до конца высохнуть одежду, заглянул в пивную, и надо же было такому случиться, чтобы полуденный ливень загнал туда же тех троих матросов. Их появление страшно развеселило присутствующих, потому что они были в узких штанах, более всего похожих на кальсоны, и в фесках. Но я-то их сразу узнал, тем более у одного на носу красовался поставленный мной синяк. Практически такой же красовался и на моем собственном носу, разве что чуть повыше – в общем, любому сразу стало бы ясно, что эти два парня подрались и как следует друг другу врезали. Короче, те матросы вошли и уселись за стол у той стены, что выходила на пляж. В общем, я здорово влип, а ведь мне хотелось всего лишь спрятаться от дождя и немного согреться. Ну, может, еще украсть что-нибудь на завтрак. Но теперь я был вынужден ждать. Тогда на темной палубе мои пленители показались мне громадными. Зато теперь уж я их как следует разглядел и убедился, что даже мой главный противник, которому я нос расшиб, еще совсем молодой парень и очень привлекательный, такой тонкий, изящный. Меня он заметил далеко не сразу, а когда заметил, то улыбнулся. Но остальным так и не сказал, чего это он улыбается.
Через некоторое время он встал, подошел к стойке, под которой я прятался, и очень тихо, чтобы его слова полностью заглушал царивший в зале шум, окликнул:
– Эй, воришка!
Я сердито прошипел, что никакой я не воришка и впредь не потерплю, чтобы меня так называли, тем более такой сукин сын, как он, да еще и вырядившийся в какую-то дурацкую шапчонку. Он молча все это выслушал, а на меня даже и не глядел. Стоял себе спокойно и руки по швам опустил. А потом сказал вполголоса:
– Ты украл одну вещь, очень для меня ценную. Может, в здешнем мире со всеми его богатствами и золотыми приисками это кому-то и чепухой покажется, но мне эта вещь дороже всего на свете.
Да, Берк, я понимаю: я вполне сознательно приукрашиваю свой рассказ. Ведь он тогда едва мог два-три предложения составить на своем убогом английском, да и то с трудом, что создавало-таки определенные препятствия в нашем с ним общении, к тому же ему приходилось стоять, буквально застыв, чтобы меня никто под стойкой не обнаружил, а не объяснять мне с помощью яростной жестикуляции и прочих знаков, что именно ему от меня нужно. Тем более у него на родине вообще жестикулировать было принято. И все-таки мы сумели друг друга понять – то есть я догадался: он понимает, что его nazar у меня, но я непременно буду это отрицать.
– Ты знаешь, – сказал он, – в доме моей матери тому, кто совершил некий проступок, три раза давался шанс все самому исправить, прежде чем последует наказание. Я сейчас прямо-таки вижу, что ее mati[18 - Mati (турецк.) – «мертвый».] прожигает дыру в твоем кармане, и потому предлагаю тебе три возможности исправить то зло, которое ты мне причинил.
– Надо же, какое великодушие! – буркнул я.