О жаре лучше даже не вспоминай, услышала она голос Ивлин, словно та стояла у нее за плечом. Иначе тебе придется рассказать и обо мне, а это точно ничем хорошим не кончится.
Но если даже жизнь в их маленьком городке и была, честно говоря, далеко не райской, то, может быть, сплотить жителей Амарго удастся, правдиво рассказав им, чего городу будет стоить потеря места в Законодательном собрании Территории? Амарго уже утратил почтовое сообщение с двумя крупными городами. За этим последует закрытие торгового центра и почты, остановятся грузовые перевозки. Центральная часть города неизбежно начнет разрушаться. Люди столкнутся с необходимостью по три, а то и по четыре дня добираться до почты или до магазина, чтобы купить муки или хотя бы просто увидеть еще хоть одну живую душу. В итоге вскоре окажутся заброшенными не только те, пока еще пустые, участки, на которые поселенцы подали заявку, но и возделанные земли на фермах – и это отступление будет куда более мощным, чем даже то, что было вызвано засухой. И что потом? А потом на всех освободившихся участках, которые Меррион Крейс давно потихоньку скупает у тех, кто уже почувствовал себя побежденным, и у тех, кто просто решил продать свою землю, станут пастись стада Крейса, и он не будет должен ни гроша тем, кто тяжким трудом расчистил и возделал эти акры земли. А Крейсу останется только дождаться, когда в ручьях снова зашумит вода и все вокруг зазеленеет – только тогда здесь уже не будет никого, способного ему возразить, не будет ни чужих ферм, ни оград, которые сейчас его стадам приходится обходить. Разве ж не к этому он стремится?
Пожалуй, все это уже начинает попахивать профанацией, подумала Нора.
Сомневаюсь, мама, что тебе стоит продолжать в том же духе, поддержала ее и Ивлин.
Признаюсь, детка: я начинаю понимать, почему твой отец сдался.
А может, тебе лучше рассказать что-нибудь более конкретное и осмысленное? Из твоей собственной жизни в Амарго?
Идея хорошая, только с чего начать? Стоит ли перечислять все те великие трудности, которые ей и Эммету пришлось преодолеть, чтобы освоить выделенный им участок и огородить его кольями? Или следует начать с более ранних времен? Нужно ли тревожить дух ее покойного отца? В конце концов, ничто не способно сильней потревожить душу, находящуюся на границе миров, чем проявление в других людях предприимчивости – а Густав Фольк при всех его недостатках когда-то вполне мог своей жизнью гордиться, да и предприимчивости в нем хватило бы человек на двадцать. После весьма неудачного начала своей стоматологической практики он решил уехать из Германии и вскоре оказался в Америке, где за несколько коротких лет перепробовал профессии конюха, слесаря, лаборанта по определению количества металла в руде и почтальона. Его последним и окончательным местом работы стало место десятника на лесопилке в небольшом, но крепком городке Мортон Хоул в новом свободном штате Айова, где с ним через два года и воссоединилась мать Норы вместе со всеми их детьми, которым удалось остаться в живых.
Об этом путешествии Эллен Франсис Фольк рассказывать не любила – признавалась только, что оно было таким долгим, что ей все время казалось, будто они дрейфуют без руля и без ветрил вдали ото всякого проявления наземной жизни, а вокруг все сильней сгущаются некие безликие и непроницаемые сумерки, точно вечер души.
* * *
Подрастающей Норе подобные чувства были незнакомы. Мортон Хоул был городком вполне уютным и обладал четкими границами: к западу от него вплоть до реки Миссури раскинулась богатая равнина, и там вовсю селились люди, достаточно упорные или достаточно безумные, чтобы возделывать эти дикие земли; на востоке протекала Миссисипи, по которой сплавляли лес, и огромные плоты, то ныряя в воду, то подпрыгивая, постепенно замедляли ход в более спокойном нижнем течении реки, возле той лесопилки, где работал отец Норы.
Семейство Фольк устроило в своем доме нечто вроде пансиона, и ранние воспоминания Норы были связаны с милями развешанных на просушку выстиранных простынь, с бесконечными противнями выпеченного хлеба и музыкой скребущих по жестяным мискам ложек, когда голодные лесорубы садились за стол.
Грамоте и манерам Нора училась у бледных, унылых, словно испуганных женщин с лесопилки – жен подчиненных ее отца; они учили ее всеми силами защищать родной очаг и противостоять лжи хотя бы на словах, ибо чем старше она становилась, тем чаще чувствовала откровенную фальшь тех внешних проявлений жизни, которые предохраняли этот мир и позволяли ему сохранять свою форму незыблемой. В разговорах лесорубов и пильщиков, например, отец Норы представал как некий грозный великан, гордый и неустрашимый. Они, однако, умалчивали о наиболее уязвимых его качествах – о связанных с погодой суевериях, о привычке оставлять на дне стакана хотя бы капельку, чтобы умилостивить дьявола, – и это позволяло Густаву Фольку идти по жизни, не подвергаясь унижениям. Да и сам он весьма охотно и повсюду превозносил гостеприимство и энергичность своей супруги, то ли закрывая глаза на ее недостатки, то ли проявляя полное равнодушие к вещам, которые давно стали всем вокруг известны, таким как ревматизм Эллен, полученный ею за годы странствий, и чересчур близкая дружба с виски.
Для братьев Норы двуличие тоже стало привычной формой существования. В городе они считались парнями вполне достойными и правильными, которые, если что с соседом случится, помогут ему и участок вспахать, и ни цента с него за это не возьмут. Зато дома отличались крайним непослушанием, и более мягкий Михаэль вечно шел на поводу своего братца Пауля, настоящего сорвиголовы, который постоянно склонял его ко всяким нехорошим проделкам, о которых Михаэль почти сразу же начинал жалеть. Редкое утро обходилось без разбора «преступлений», совершенных в ночи, которые братья, разумеется, всеми силами пытались скрыть, и родители тщетно пытались выяснить, где они были, почему так поздно вернулись, почему от них пахнет бродячими котами и сколько денег они уже потеряли на ставках в кулачных боях, в ходе которых бойцы практически разнесли сарай на задворках школы. Нора несколько лет терпеливо сносила материнские порки, но ни разу не рассказала Эллен о ночных художествах братьев. Она и сама порой удивлялась собственному умению лгать. Это оказалось так же легко, как ничего не говорить.
Но в какой-то момент она была поражена тем, что жизнь вокруг нее как бы питается преднамеренным обманом, ложью и заблуждениями. Чем же еще можно было объяснить не только существование, но и – что куда более удивительно – живучесть такого городка, как Мортон Хоул, этой невообразимой толпы переселенцев, дома которых выстроились вдоль единственной улицы, упрямо именуемой Мейн-стрит?[12 - Main street (англ.) – «главная улица».] Разве не честнее было бы назвать ее: Единственной? Несмотря на все свое невежество, отец-основатель города (золотоискатель-евангелист, ныне ожидающий отпущения грехов под каменной плитой с надписью А. Р. МОРТОН) был, по крайней мере, достаточно честен, назвав его Хоул[13 - Hole (англ.) – «дыра».]. Однако родители Норы воспринимали ряды новых, хотя и жалких домишек с такой гордостью, словно это был новый район Чикаго. В городе уже имелись и своя церковь с белой остроконечной крышей, и клуб, где проходили заседания городского совета. Местное отделение Союза женщин всеми силами старалось обеспечить безопасность школьных учителей; члены Союза также создали в городе «акварельные салоны», где представительницы прекрасного пола обрели возможность постигать тонкости портретного искусства. Богатые лавочники, братья Фокс, украсили свой магазин большой роскошной витриной из зеркального стекла, которая, правда, вскоре пала жертвой ураганных ветров, но тут же была заменена новой, привезенной из Сент-Луиса, – надо сказать, эти витрины одну за другой постигала та же участь, но братья Фокс не сдавались, полагая, что их упорства и решимости довольно, чтобы полностью изменить отношение ураганных ветров Айовы к большим стеклянным окнам. Словно у каждого из переселенцев, прибывших на эти равнины, имелись куда более могущественные и таинственные помощники, чем те куколки-амулеты из кукурузных початков, которые Нора в детстве бездумно уничтожала.
Опорой местных заблуждений и фальши служили вежливые идиомы, которые правили бал как в печати, так и в разговорах: здешние женщины не мылись, а «принимали ванну», мужчины «дышали воздухом», простой народ «признавал» (или «не признавал») маис. Единственное исключение было сделано для налетов индейцев – и газеты, и местные жители высказывались по этому вопросу весьма ясно и грубо. К тому времени, как Норе исполнилось пять, она уже в деталях знала обо всех этих воображаемых налетах и грабежах. Она так часто и подолгу представляла себе разбросанные по равнине изуродованные трупы со снятыми скальпами и выпотрошенными внутренностями, что ей стало казаться, будто она собственными глазами все это видела. Городские дамы, по всей вероятности, тоже страдали избыточным воображением, ибо невероятное количество времени тратили на разговоры о милости Господней и спасении себя, любимых, «от этих дикарей». Лишь очень не скоро Нора догадалась, что в сущности их заботило следующее: простил бы их Господь, если б они решились совершить самоубийство, попав в плен к индейцам из племени дакота. Норе было десять лет, когда капитан Феттермен[14 - Событие, носившее название «резня Феттермена», имело место в декабре 1866 г., когда войско капитана Феттермена вступило в бой с индейскими племенами в районе реки Паудер-Ривер. В схватке погиб 81 американец. Впоследствии подобные столкновения не раз повторялись, но победить в них американцам ни разу не удалось.] выехал, словно на увеселительную прогулку, навстречу отрядам индейцев сиу. А потом она вместе с другими произносила страшные слова мучительной клятвы, обещая отомстить за гибель стольких хороших людей и за осквернение их трупов: у них были вырваны глаза, отрублены конечности – все это было подробно описано в местной газете «Вестник», которой потрясал священник, стоя на кафедре перед паствой. А менее чем через год тот же преподобный отец стоял у могилы ее брата и говорил, что Михаэля «призвал к себе Высший Судия», и эти слова зажгли в душе Норы неугасимую искру ненависти, потому что она уже знала, что пастор способен перечислять зверства, и считала трусостью со стороны священника говорить так о Михаэле, принявшем мучительную смерть, в которой, впрочем, не было ничего благородного: лихорадка буквально сожгла мозг ее брата, опорочила его, сделав безумцем.
Когда Нора впервые познакомилась с Эмметом Ларком, он показался ей столь же склонным к подобным искажениям истины, как и все остальные. Он появился на лесопилке Густава Фолька в то лето, когда Норе исполнилось шестнадцать; это был стройный, мускулистый, бронзовый от загара молодой человек с несколько странным угловатым лицом и копной выгоревших рыжих волос, светившихся, как пожар. Из имущества у него имелись только шахматы да джутовая котомка со старыми книгами. Эммет брался за любую работу, двигаясь с запада на восток, и собирался стать школьным учителем. Первое, что услышала о нем Нора, это удивленные отзывы, поскольку он, похоже, абсолютно не поддавался на провокации, когда другие пытались высмеять его желание преподавать в школе. А всего лишь неделя работы показала, что Эммету можно доверить и распил бревна на доски, и подсчет бревен по биркам, и все это он делает с такой точностью и педантичностью, о какой в Мортон Хоул ни разу никто не слыхал.
Эммет, естественно, поселился у них в доме; ему отвели на чердаке жалкую каморку, где в летнюю жару можно было заживо изжариться; обычно мать Норы именно там селила всех новичков. Нора, совершая свои поистине сизифовы подъемы вверх по крутой лестнице с тяжелыми кипами выстиранного белья, успела заметить через приоткрытую дверь, что Эммет валяется на животе прямо на полу, тщетно пытаясь хоть немного охладиться, и медленно водит пальцем вверх и вниз по странице какого-то скучного учебника. Впрочем, иногда для разнообразия он расставлял на своей шахматной доске фигуры и сидел, тупо на них уставившись. Норе понадобилось больше месяца, чтобы понять, что набор шахматных фигур у него не полный. Ладьи были заменены кусками кукурузных початков. А что-то странное, похожее больше на потрескавшееся от старости печенье, лежало на той клетке, где должен был находиться белый конь.
– Что это? – осмелилась наконец спросить Нора, сунув голову в дверь.
Эммет поднял странную штуковину и кратко ответил:
– Зуб.
– Ну, это, в общем, понятно, – сказала Нора с достоинством, хотя ровным счетом ничего не понимала. И, краснея от смущения, решила, что этот разговор, пожалуй, стоит продолжить: – А чей зуб-то?
– Бегемота. Его еще «речной лошадью» называют.
– А он какой?
– Довольно большой, насколько я знаю.
Даже в те времена в улыбке Эммета уже сквозила легкая непостижимая печаль. От этой его улыбки Нора почему-то становилась ужасно доверчивой, а потому легко поддавалась на провокации.
– Я думаю, у вас еще будет время понять, что мы здесь вовсе не такие тупицы, как вам кажется, сэр, – сказала она. – Я, например, чисто случайно знаю, что никакой «речной лошади» не существует!
– Боюсь, что это не так, мисс. Она существует. И живет, по-моему, в Замбезии[15 - Эммет путает реку Замбези и государство Замбия в Южной Африке.].
Она удалилась, кипя от злости. Замбезия, надо же! И пусть этот самодовольно ухмыляющийся обитатель чердака не думает, что ее легко обмануть, выдумывая всякую чертовщину насчет несуществующих стран и обитающих там животных! Она с удовольствием представила себе, как теперь накажет его: снова станет называть его «мистер Ларк», а возможность непосредственного общения с ним еще больше сократит. Разве что бросит порой «доброе утро» или совсем уж куцее «спасибо», когда ему случится придержать для нее дверь. Это была очень простая, но весьма эффективная стратегия: она продолжала смущать Эммета и путать его планы вплоть до Рождества, когда некий журнальный иллюстратор, тоже проживавший у них в доме, подарил Норе для святочного базара набор стереоскопических открыток, рассчитывая, видимо, произвести должное впечатление на ее отца. Думая, как ей организовать лотерею, Нора перебирала свои «сокровища» и среди подаренных художником картинок наткнулась на изображение лодки, полной горделивых туземцев, мечущих дротики в какое-то усатое чудовище с головой-валуном, которое яростно атакует их лодку, выныривая из взбаламученной воды. Внизу было написано: «ОХОТА НА РЕЧНУЮ ЛОШАДЬ».
Она отыскала Эммета возле дома, он подметал подъездную дорожку.
– Вы когда-нибудь хоть одного видели? – Он удивленно уставился на нее сквозь облачко пара, вылетевшего у него изо рта. – Ну, бегемота?
– Нет, мисс, не видел. – Оказалось, что этот зуб подарил Эммету приятель его отца, много путешествовавший по свету. Нора вытащила из рукава открытку с бегемотом и протянула ему. Он помог ей усесться на перекладину забора, сел рядом, и они вместе стали рассматривать изображение, стараясь, чтобы на него из обеденного зала падал луч света.
Рассмотрев картинку, Эммет присвистнул и сказал:
– Если эта фотография действительно была сделана с такого близкого расстояния от бегемота, то кто-то из тех чернокожих бедолаг наверняка расстался с жизнью, желая заполучить его зуб.
– Ничего себе путешествие – из пасти бегемота на лесопилку в Айове, – только и сказала Нора.
Другие весной развлекались увеселительными поездками и долгими прогулками по вечерам. А Норе и Эммету хватало зуба бегемота. Он постоянно напоминал обоим, как на самом деле мало им известно об этом мире, и они всеми силами стремились сей недостаток исправить. Каждый раз, когда Эммета за чем-то посылали в город, он скупал там – или брал взаймы, или выменивал – все газеты и журналы, какие только мог достать, выискивая на поблекших страницах всевозможные новые сведения, способные пополнить их с Норой общий «бестиарий». Дрожащей рукой он вырезал истории о бирманских диких котах, о невероятных змеях длиной с грузовой вагон, которые были способны своими кольцами сперва раздробить человеку кости, а потом проглотить его целиком. Нора, в свою очередь, копалась в залежах старых газет, которыми местные дамы оклеивали свои кухни, вырывая и вырезая из них картинки с мулами, бредущими по Сахаре и нагруженными так, словно они везут на спине целый церковный купол, или со странными полосатыми волками, наводящими ужас на обитателей островов Тасмании.
Незадолго до того как оба поняли, что влюбились, бродячий цирк привез в Мортон Хоул зебру. Эммет и Нора, стоя на мосту, видели, как повозка с зеброй медленно движется по дороге на противоположном берегу, сливаясь с полосатыми тенями деревьев и словно отмечая начало новой истории.
– Правда ведь, они в жизни никогда не выглядят так же, как на бумаге? – сказала Нора.
Эммет пожал плечами:
– Наверное, и люди тоже так.
В ноябре, когда река начала покрываться льдом, Эммет уехал в Небраску. Нора никогда так не грустила, как в предвкушении его отъезда. Прощание у них вышло какое-то вымученное, и теперь она приготовилась мучительно ждать писем от него. Однако ждать ей не пришлось. Эммет несказанно ее удивил, вечером того же дня появившись в гостиной ее отца, одетый во все самое лучшее, с распахнутым настежь сердцем и с зажатыми в руке полевыми цветочками.
История – в том виде, в каком Эммет впоследствии рассказывал ее их сыновьям, – гласила, что он успел доехать до Фрихолда, когда его точно молнией ударило: а ведь я ее люблю! И он повернул коня обратно. На самом деле, как подозревала Нора, все было несколько иначе: Эммет добрался до Фрихолда, понял, что плохо представляет себе свои дальнейшие планы, и вернулся, чтобы в этом разобраться и получить «подкрепление».
Они поженились в доме ее отца и уже следующей весной отправились в путь. В течение двух лет они следовали за строящейся железной дорогой, питаясь различными слухами. Обычно на переднем крае продвижения переселенцев на запад школьные учителя оказывались не нужны, и судьба бросала Эммету один неожиданный вызов за другим, но у него хватало храбрости, сил и умений, чтобы браться практически за любую работу: кладовщика, продавца в лавке, клерка на железнодорожной станции. И каждый раз их приводило в уныние то, что новичков, даже самых умелых и образованных, нигде не желали слишком долго терпеть. Так что не успевала Нора как-то привыкнуть к занавескам и матрасам с трудом обустроенной приютившей их комнатушки, как им снова приходилось сниматься с места.
Она начала ощущать ту беспредельность пространства и бесконечность странствий, которую столько лет назад описывала ей мать, лишь когда у них за спиной осталось немало разных городов и поселков. И эта беспредельность ощущалась все явственней, произрастая как бы из внешних пределов Нориной души. Она не могла не чувствовать, отмечая особенности каждой новой остановки на своем бесконечном пути – вид, открывавшийся из окна их очередного пристанища, дорогу, ведущую к магазину, лицо живущей по соседству женщины, – что некие расплывчатые сумерки постепенно сгущаются как впереди них, так и позади. И с каждой их новой попыткой как-то обустроить свою жизнь эти сумерки, похоже, подбираются все ближе, все теснее окутывают их.
Конечным пунктом в итоге оказался Шайенн, штат Вайоминг. За несколько лет до прибытия туда Ларков компания «Юнион Пасифик»[16 - Американская компания, владеющая самой большой сетью железных дорог в США; основана в 1862 г.] лихо прошлась по этим местам, оставив после себя этакий разрушенный Вавилон – желчно-серые растерзанные равнины и буквально выпотрошенных людей. Оказалось, что эти шахтеры, аферисты, сводники и щеголеватые хлыщи обладают куда меньшим запасом прочности и мужских качеств, чем им самим представлялось. Из своего крошечного окошка на Еловой улице Нора часто видела, как эти побежденные люди, больше похожие на тени, крадучись возвращаются под вечер домой, и чувствовала, что им с Эмметом тоже почти наверняка грозит здесь полный крах, ибо все вокруг них двигались и жили точно вслепую, озаренные гибельным сиянием всеобщего разорения.
Ни одно из начинаний Эммета в Шайенне так и не увенчалось успехом, хотя молотки строителей стучали там день и ночь. Не успевала с чьего-то фальшивого фронтона облупиться краска, как совсем рядом, на той же улице, возникал остов нового строения, похожий на бледные кости обнаженного сустава. А когда новое здание выглядело уже почти готовым, тут же возникало невольное подозрение, что оно, вполне возможно, скоро сгорит, тем самым вызвав необходимость новых строительных работ. За городом тянулась двойная колея железной дороги, которую со всех сторон окружали равнины, зимой серые, занесенные грязным снегом, а во все прочие времена года желтые; по равнинам были разбросаны далекие, почти невидимые форты. Можно было встать в любом месте и посмотреть в любом направлении, и тебя неизменно охватывало одно и то же чувство: нахождения в неком нигде, которое все же странным образом имеет свои пределы и отлично со всех сторон огорожено. А внутри этого нигде существовал Шайенн, желавший лишь одного: всегда оставаться точно таким же, как сейчас.
Даже Эммет не сумел избежать влияния этого места. Сперва он попытался воплотить в жизнь свою заветную цель и стать школьным учителем. Он взялся за дело со свойственным ему добродушием и чувством юмора и начал с малого: создал крошечную школу и даже ухитрился заполнить ее непослушными оборванцами, которые запросто его перекрикивали, а во время урока шлялись по всей школе. Школа, разумеется, дохода почти не приносила, к тому же Эммета со всех сторон окружали люди куда более удачливые, чем он. И он, конечно же, понимал, какие возможности, ранее им не виданные, могут ему открыться. Хотя от тех, кто подсаживался к нему в пивной и начинал плакаться на жизнь, толку особого не было. Они твердили, что их риск совершенно не оправдался, что они обанкротились, что всех здесь ждет одна судьба, а на самом деле они пытались внушить «этому учителишке», что ему ничего здесь не светит и лучше б он убирался, пока не поздно. Норе было нетрудно об этом догадаться – от ее отца в свое время избавлялись аналогичным образом.
Конечно же, в итоге их дом превратился в некий приют для всевозможных «несчастненьких». Нора уже забыла, когда Эммет вечером возвращался без очередного «хвоста» в виде очередной опустившейся личности, голодной и наполовину спятившей от жаркого солнца и абсолютной пустоты жизни. Лежа на супружеской кровати, отделенной от остальной комнаты буйволиной шкурой, она слушала, как Эммет до рассвета защищает перед новым знакомцем святость труда и человеческого достоинства.
Одним из их наиболее терпимых временных постояльцев оказался некий человек по имени Сэнди Фрид. Он подрабатывал на каком-то предприятии по определению количества металла в руде, но был уволен, и его занесло к ним в город. Чисто случайно он оказался за одним столиком с Эмметом в салуне «Железная лошадь». Оба оказались склонны произносить поэтические филиппики по поводу отсутствия работы и поведения властей, однако Нора легко могла догадаться, что конкретно послужило причиной укрепления этой внезапной дружбы. Вероятнее всего, Эммет, как всегда, что-то царапал в своем блокноте, а Сэнди оказался не настолько пьян, чтобы не суметь прочесть написанное, заглядывая ему через плечо. А потом, скорее всего, заявил: «Позвольте выразить вам, сэр, мое искреннее удовольствие! Как, черт возьми, приятно встретить здесь еще хоть одного грамотного и культурного человека! Простите мое богохульство, но так хотелось высказаться от души. Я действительно страшно рад!»
Затем они, вероятно, долго жали друг другу руки и обменивались любезностями. Эммет счел необходимым поведать о крушении своих планов по созданию школ для переселенцев. А Сэнди Фрид, изумленно глядя на нового друга большими влажными глазами, торжественно провозгласил: «Да если б среди переселенцев было побольше таких людей, как вы, сэр, я бы небось тоже не стал горло этой дрянью полоскать! Да, да, сэр! Я, может, уже и совершил бы все то, что собирался совершить на этой проклятой Территории ввиду наступающего века».
Когда Сэнди Фрид после очередной попойки вновь обретал способность держаться на ногах достаточно твердо, он прилагал все силы, чтобы быть в доме полезным. Нора обнаружила, что он, например, может быть чудесным собеседником. Его Богом данное красноречие было еще и подкреплено невероятным обаянием, которое он сумел в себе развить за долгую жизнь, поскольку ему то и дело приходилось просить прощения за различные правонарушения, из-за которых он испытывал попеременно то гордость, то стыд. Сэнди оказался человеком довольно начитанным и неплохо знал поэзию, о которой мог с наслаждением говорить часами. Скитальческая жизнь разожгла в нем интерес ко всевозможным чудесам, встречающимся в мире. Правда, его рассказы об этих чудесах несколько варьировались от раза к разу, но это уже мелочи, а слушать его непрерывную занятную болтовню Норе, возившейся по хозяйству, было приятно. И потом, разговоры с Сэнди заставляли сидеть на привязи те зловредные сумерки, что не давали покоя ее душе. Если Сэнди не становился жертвой своих главных грехов – выпивки, азартных игр и проституток, – он рассуждал вполне здраво и довольно ясно мог предсказать многие события вплоть до начала следующего века. И, между прочим, это были поистине великолепные пророчества! «Всесторонняя информация! – Это была его любимая тема для беседы за завтраком, особенно если он уже успел прийти в себя после очередного унижения, полученного вчера. – Новости, дебаты! Вот что способно помочь и плугарю, и каменотесу, Эммет. Ты вступил в бой на стороне справедливости? Так распространи слово об этом от Шайенн до Калифорнии!»