– Это, – с трудом вымолвила она ему в ответ, – нечто совсем-совсем другое.
* * *
На дороге по-прежнему никого не было, когда Нора выбралась из долины наверх, на последнюю полоску твердой почвы, и направила лошадь к aguaje[8 - Aguaje (исп.) – «источник воды»; здесь – цистерна, танк, водосборник.] Кортеса. Это был огромный бак с остатками солоноватой воды, превратившейся в грязную жижу, из которой на Нору пялились несколько случайно угодивших туда лягушек. Однажды в такое же сухое лето Нора привезла отсюда домой целый бурдюк подобной коричневой жижи, и мальчики придумали, как очистить ее с помощью всего лишь двух ведер и шелкового платка, который они упросили мать пожертвовать для столь благородной цели. «Ты поверь, мам, шелк для этого самое лучшее», – сказал ей Долан; он был тогда еще совсем маленький и только недавно стал носить очки, и возможность воплотить в жизнь фокус, о котором он читал, приводила его в такой восторг, что он даже что-то напевал себе под нос. И фокус действительно удался. Мало того, у Норы на глазах произошло самое настоящее чудо: мерзкая взвесь и пена в одном ведре постепенно опускались на дно, а процеженная через шелковый платок вода потихоньку стекала в другое ведро, и уровень ее все время повышался. Это было похоже на непрерывный процесс дыхания – вдох-выдох. «Вот видишь?» – с гордостью сказал ей потом Долан. Увы, это было много лет назад. За последние несколько недель поверхность любого источника воды, мимо которого Норе доводилось проезжать, покрылась толстым и практически неподвижным слоем грязи, в которой можно было разве что утопить, как в болоте, собственные сапоги. И уж эту жидкую грязь не могло превратить в относительно чистую воду никакое количество алхимии и терпения. Мерзкую жижу, остававшуюся в aguaje Кортеса, даже старина Билл пить отказался. Бедняга растерянно грыз удила, роняя пену, и беспомощно озирался. А может, все-таки попробовать процедить эту грязь?
Нет. Конечно же нет. До этого пока не дошло. Да и Эммет, скорее всего, уже дома. А если он все же еще на день задержится – что ж, ничего не поделаешь, и потом, наверняка к ним кто-нибудь заглянет. Нора невольно огляделась, но заметила лишь ослепительно-белые «фартучки» под хвостами двух антилоп, метнувшихся прочь; равнина была пуста во всех направлениях.
Кто бы ни придумал поставить именно здесь танк для сбора дождевой воды, это никак не могла быть женщина. Это было ужасное место, где все время казалось, что за тобой кто-то следит. По обе стороны тропы расстилались бесплодные земли, тут и там виднелись огромные валуны, похожие на застывших гоблинов или на покрытые отвратительными опухолями древние гномоны; казалось, эти клиноголовые узловатые каменные твари, приносящие несчастье, своим узким концом уходят не просто в землю, а в иной мир. Богатеи с востока, как известно, готовы были выложить немалые деньги, чтобы их сюда привезли, а они будут стоять среди этих камней в своих городских нарядах, пытаясь угадать, в каком месте этого жуткого лабиринта было некогда логово того или иного преступника.
Похоже, это место прямо-таки провоцировало людей на ссоры и драки. На прошлой неделе сыновья Норы явились домой, с ног до головы покрытые предательской красной пылью, и только отмахивались, когда она попыталась все-таки выяснить, в чем дело и с кем они дрались. Сказали только, что «дело улажено», и точка. Да и тон, каким были сказаны эти слова, никак не предполагал дальнейших расспросов – что Нору, разумеется, просто бесило. Мальчишки вообще стали весьма скрытными, постоянно шептались, а то и вовсе переходили на испанский, заслышав, например, ее шаги в коридоре, словно она была им врагом, словно не она годами лечила отваром из крапивы их прыщавые подбородки, не она останавливала их, когда они по чьему-то дурацкому совету пытались есть мягкую кожу с только что проросших лосиных рогов, надеясь прибавить в росте несколько лишних дюймов.
Все ее мальчики впервые заявили о своем появлении на свет именно в этой долине. Роб – он был ее сыном от макушки до пяток, такой же упрямый, несдержанный, такой же обожаемый всеми соседями и замкнутый дома, – был типичным ребенком «серебряных лагерей», таким же диким и пренебрегающим опасностями, как все дети старателей. В разбросанных по всей долине странных, уродливых, порой совершенно фантастической формы валунах он видел то, что в данный момент нравилось ему больше всего. Сегодня, например, эта скала казалась ему похожей на временную конечную станцию строящейся железной дороги Грин-ривер, а завтра – на буйвола; описание многих форм он черпал в грошовых романах и моментально укладывал в свою «копилку», а несколько лет спустя стал воплощать эти образы в резных деревянных фигурках, в какой-то степени даже прославивших его среди местных жителей. Уже довольно давно Нора пыталась убедить себя, что ей следует примириться с неизбежностью расставания с Робом, ибо он непременно уйдет от нее в ту жизнь, что влечет его с детства. Где будут залитые солнцем сенокосные луга и ночи, полные звездного света. Работа подмастерьем в типографии совершенно не соответствовала его мечтам и желаниям. Такой тип работы – точной, книжной, медленно ведущей к славе, – куда больше подходил Долану, которому именно эти гоблиновы пустоши впервые дали возможность говорить свысока со старшим братом, таким диким и ловким. Там, где Роб видел некое абстрактное изображение мира, Долан видел голые факты, простую, лишенную излишней страсти правду вещей: это были всего лишь камни, источенные водой и ветром, только и всего. Точно так же он постоянно развенчивал фантастические видения Роба, словно снимая с них украшающие покровы; если какая-то впадина напоминала Робу женские юбки, то Долан на это говорил: «Это же просто bajada[9 - Низина (исп.).], идиот, ты что, не видишь?»
Бедный Долан. Как-то школьный учитель, выведенный из себя его чрезмерным буквализмом – один из дюжины тех, что поспешили как можно скорее сбежать из Амарго, – назвал его «на редкость заносчивым занудой». Когда Нора потребовала от учителя объяснений, все стало только хуже: «Видите ли, миссис Ларк, Долан может грамотно писать и успешно решать арифметические задачки, и попусту об этом не трезвонит. Но я сомневаюсь, что он сумел бы отыскать школу, если бы не другие дети. По-моему, он никогда и никуда за всю свою жизнь не доберется первым». Нора тогда подняла целую кампанию против этого «невоспитанного пустозвона», требуя, чтобы ему запретили работать в школе, однако сама втайне опасалась, что характеристика, данная «пустозвоном» ее сыну, вполне может оказаться справедливой. Долан действительно был о себе весьма высокого мнения, но ему редко хватало уверенности, чтобы отстаивать свои убеждения, даже если он был абсолютно прав. Второй номер в скачках; роль вечного запасного игрока. И все же именно Долан был истинным сыном Эммета: такой же старательный, тщательно и размеренно делающий любую работу. Прежде чем высказать свое мнение, он всегда осторожно изучал ситуацию. И крайне редко отступал от выбранной позиции. И вполне мог бы посоревноваться в умении сыпать остротами с любым из резвых репортеров центральных газет.
Но в последнее время Долан что-то стал слишком часто удивлять Нору. Вот, например, вчера. Откуда взялись этот внезапный взрыв бешенства и эта сила, с которой он кулаком пробил дверную филенку?
Ей не хотелось слишком сильно об этом задумываться; она знала, что подобные мысли и в ней самой непременно разбудят гнев. И тогда ничего хорошего не жди. Да и в типографию она явится мрачная и озлобленная.
И еще у нее, разумеется, был Тоби – этакий совершенно отдельный, не похожий на других человечек. В том случае, когда речь заходила о гоблинах, он целиком был на стороне золотоискателей-первопроходцев с их невероятными, но довольно простыми историями, в которых эти странной формы камни раньше были, конечно же, девушками, которых кто-то заключил в темницу или проклял, и они, став неподвижными, только и ждали чьего-либо счастливого вмешательства. Эти истории Тоби знал наизусть и сыпал цитатами из них, тогда как Нора едва умудрялась запомнить общий сюжет. И для нее все эти каменные истуканы каждый раз выглядели по-разному – а Тоби уверял ее, что в этом-то и заключается отчасти их злое волшебство.
– Смотри, мама, как печально выглядят эти камни, – сказал он однажды, посмотрев на лежавшие в ряд и похожие на некий караван то ли булыжники, то ли просто комья засохшей земли.
– Почему же печально, ягненочек?
– Но ведь это же remuda[10 - Табун коней (исп.).]! Они заблудились и теперь очень хотят снова попасть домой. Только никогда уже туда не попадут. Мне от этого так грустно становится!
Казалось, печальные чудеса поистине кишат вокруг Тоби, куда бы он ни повернулся. Подобный пессимистичный взгляд на жизнь укоренился в нем, когда он понял, что на небольшой гранитной плите, что на холме за домом, не просто так написано имя Ивлин. Узнав, что под этой плитой похоронена его старшая сестра, он то и дело спрашивал: «Там лежат ее косточки, мама?» – чем надолго лишал Нору сна.
Тоби потребовал, чтобы ему рассказали, как умерла Ивлин, и Нора объяснила ему, что такое тепловой удар, когда люди буквально тонут в потоках исходящего от солнца жара – «именно поэтому ты всегда должен слушаться, если я или Джози говорим тебе, чтобы ты отошел в тень». Затем ему захотелось понять, куда же делась душа Ивлин. Ответ Норы – «отправилась в рай» – его совершенно не удовлетворил. Посоветовавшись с Джози, он решил, что душа Ивлин таится в самом маленьком надгробии, и никакими силами переубедить его не удавалось. Затем Нора узнала, что Тоби увлекся созданием неких фантастических охраняющих дом «страшилищ», постепенно окружая ими ранчо; он складывал плоские камни один на другой, пока не получался столбик фута в два высотой, и называл их именами каких-то выдуманных им людей, обладавших некими выдуманными владениями и умершими в неких выдуманных обстоятельствах.
– Тоб, неужели все эти люди похоронены здесь, на нашем ранчо?
– Да, тут повсюду есть указатели.
– До чего же их много!
Согласно логике Тоби, вся окрестная «гоблинская» пустошь была одним огромным хранилищем костей.
* * *
Нора думала как раз об этом, когда вдруг поняла, что шорохи в траве стихли.
Она огляделась. Дорога по-прежнему была пуста.
Мама, услышала она голос Ивлин. Посмотри.
Какое-то существо, огромное, черное, приближалось к ней в жаркой дрожащей дымке, повисшей над вершинами холмов. Нора моментально вскочила в седло и положила винтовку на колени. К сожалению, несколько деревьев, росших на склоне холма, не позволяли ей рассмотреть то существо – что бы это ни было, – которое сейчас двигалось по направлению к ней. Честно говоря, она не разобрала даже, одно это существо или два, но в любом случае его медлительные движения свидетельствовали, скорее всего, о том, что это некое животное, совершенно ошалевшее от жары. Она выждала немного, чтобы непонятное «оно» обрело хоть какую-то форму.
Что это, мама? – спросила Ивлин.
Похоже, бычок или, может, вол. Наверное, из стада Эбсалома Картера.
А что это он так далеко забрался? Что он тут делает?
Воду ищет, как и мы.
Как ты думаешь, кем он был до того?
Как это «до того»?
Ну, до того, как ты снова в седло вскочила. Что ты тогда подумала – он кто?
Вряд ли я помню, что я тогда подумала.
Ты подумала, что это и есть чудовище Тоби.
Не болтай глупостей. Помолчи. Вон он сюда идет.
Знаешь, мама, что-то не больно он похож на быков Картера.
Очень даже похож. Вон там и буква «К» есть, видишь?
А ты посмотри, какие у этой «К» крючки и завитушки. Это же тавро Крейса.
Верно. Так оно и есть. Значит, это беглец из стада самого Короля Скота сюда пожаловал. И впрямь интересно, что это он так далеко забрался?
Ты же сказала, он воду ищет.
У мистера Крейса, чтоб его черти съели, и на своей земле воды полно. Однако этот ублюдок настолько обнаглел, что и не думает делать вид, будто не позволяет своему скоту бродить где вздумается. Ну что ж, мы ему мешать не будем.
А почему мы должны ему уступить?
Так хотел бы наш папа, Ивлин. Ему было бы неприятно, если бы мы вздумали вести себя беспечно или неосторожно.
Но ведь здесь вполне хватает места и для бычка, и для нашей лошади, и еще для кого угодно.
Ничего с нами не сделается, если мы все-таки немного посторонимся.
Я остаюсь здесь!
Давай-ка лучше не будем делать ничего такого, что может его разозлить. Чтобы он даже не подумал, будто мы чего-нибудь в этом роде хотим. Не подумал, будто мы ему мешать станем.
Может, нам еще и лица платками закрыть, чтобы он чего-нибудь такого не подумал?
Не нужно ни хмуриться, ни смотреть на него искоса, черт побери.
Глупости какие!