– Возможно, ты рассчитываешь, что, если мы все выйдем туда с тобой вместе, – сказала Нора, – и, взявшись за руки, станем в круг и простоим так все утро и весь день, ты все же сумеешь убедить его как-то проявить свои желания.
Ответом ей послужили возмущенные, исполненные гнева взгляды каждого из присутствующих мужчин, и Нора решила оставить все дальнейшие насмешки при себе. Впрочем, и «заблудившийся человек» больше с тех пор не появлялся.
– Я не сомневаюсь, что он незамедлительно появится, как только Джози будет поручено более трудоемкое задание, чем шитье, – примерно неделей позже сказала Нора, ложась спать.
Эммет покачал головой:
– Вот ведь что меня удивляет: ты сама так увлекаешься этим водным колдовством, которым занимается Рей Руис, а нашу бедную Джози презираешь и всячески третируешь.
Сравнение, с точки зрения Норы, было абсолютно нелепым. Рей Руис создал целую систему предсказаний, связанных с водой. Это была настоящая наука! Хотя, возможно, его «научные приборы» и были довольно примитивны – но, если не считать ивовых прутьев, с помощью которых он находил источники воды, его предсказания зачастую оказывались куда надежней кучевых облаков, собиравшихся на горизонте и суливших дождь. Поистине бесчисленное множество здешних жителей были буквально жизнью обязаны умению Рея понимать те знаки, которые подавала ему вода.
Тогда как Джози, по мнению Норы, была прирожденной трюкачкой и обманщицей. Она родилась в семье кузины Эммета, Марты, и преподобного отца Кинкейда, обладавшего незаурядным талантом гипнотизера. Впоследствии у Кинкейда было еще пять жен, и Джози с детства привыкла каждую из них называть «мама». Насколько Нора сумела понять, Джози так и осталась единственным ребенком в этой весьма сомнительной семейке, а также оказалась единственной наследницей тех дарованных небом талантов, которыми обладал ее отец, преподобный Кинкейд, он вместе с сообщниками, весьма загадочными темными личностями, успешно вымогал деньги у разных простофиль, приглашая их по вечерам в свой темный «салон» на Мотт-стрит. Однако ни спиритические сеансы, ни гадание по картам Таро, ни различные откровения не сумели предсказать внезапную вспышку тифа, которая в течение нескольких дней погубила всех родственников Джози одного за другим. Девочке тогда было всего тринадцать, и она осталась совершенно одна. В наследство ей достались ветхий таунхаус и такое множество связанных с ним долгов, что она даже нос наружу высунуть боялась. Несколько голодных лет она жила за счет того, что по переписке занималась гаданием и толкованием различных загадочных проблем; в результате – тоже по переписке – она познакомилась с неким мистером Джорджем А. Хэмиллом из Сан-Франциско. Дружеские письма вскоре привели к обручению. Однако жених, будучи истинным джентльменом, настаивал, чтобы их брачный союз был скреплен в присутствии достойных людей из клуба «Сердце и рука», принадлежавшего некой мисс Клавер; этот клуб, в частности, занимался тем, что устраивал браки невест из атлантических штатов с достойными мужчинами с Запада. В итоге необходимые приготовления к свадьбе стоили Джози и дома, и всех ее жалких сбережений – деньги потом, разумеется, исчезли вместе с мисс Клавер, достойными свидетелями из клуба «Сердце и рука» и самим мистером Джорджем А. Хэмиллом, – но Джози, ни о чем не подозревая, ехала в поезде и сочиняла стихи, вдохновленная пейзажами на берегах реки Шайенн.
Все эти факты были изложены в длинном письме, написанном Ленор, родной сестрой Эммета, которое и было передано Ларкам в тот день, когда Эммет встретил Джози на железнодорожной станции в Прескотте и привез к ним на ферму. Сама Ленор, сперва взявшая девушку к себе, занималась скотоводством и растила восьмерых собственных детей на реке Паудер в Вайоминге, однако ее терпение в отношении Джози вскоре полностью иссякло, хотя девушка и была, по ее словам, «нежной душой». Тем более муж Ленор, евангелический проповедник, считал недопустимым проживание с ним под одной крышей человека, который общается с духами. Затем за одну пагубную зиму у них пало более половины скота, что он счел явным предостережением Всевышнего и потребовал, чтобы Джози непременно перебралась от них куда-то еще.
Прочитав шесть измятых страниц письма Ленор, написанного чудовищным почерком, Нора подняла глаза и увидела, что Эммет смотрит на нее умоляюще и самым жалким образом улыбается. Затем, побарабанив пальцами по шляпе, он шепотом заметил:
– Нам бы тут очень пригодилась еще одна пара рук. И потом… в общем, мне показалось, что тебе, возможно, было бы приятно, если бы в доме появилась девочка.
– У вас в доме и так есть девочка! – услышала Нора сердитый голосок Ивлин.
Словно придавленная к земле своей нелепой шляпой и ковровым саквояжем и ставшая похожей на гнома, Джози Кинкейд возникла у них в прихожей, точно видение из какого-то печального сна. На ее добродетельном веснушчатом личике было немного странное выражение, одновременно и встревоженное, и удовлетворенное.
От одного этого душу Норы охватил необъяснимый ужас. Но, поскольку она молчала, Эммет решил, что это молчание – уже знак согласия, и привел еще один аргумент:
– По крайней мере, мы избавим ее от публичного дома. Ведь она, несомненно, именно туда и угодила бы, если бы добралась до Сан-Франциско.
– Ты всегда питал слабость к пропащим, – только и сказала Нора.
Дурные свойства Джози проявились почти сразу. Хоть она и провела полгода у Ленор в Вайоминге, оказалась весьма мало приспособлена к тяжелой деревенской жизни. У нее был невероятно чуткий сон, ела она очень мало и весьма часто падала в обмороки. Даже самые обычные орудия труда, используемые на ферме, ставили ее в тупик. Она, например, вполне могла попытаться забить гвоздь не тупым, а острым концом молотка. Кроме того, в ней сидело упрямое сопротивление всяческому убийству; даже угодивших в мышеловку мышей она относила вечером в поле и выпускала, в чем ей помогал Долан, который с самого начала положил на нее глаз, решив, что это любовь, предопределенная свыше, и вскоре стал не только самым знающим мышеловом, но и доброжелательным освободителем плененных мышей. А неколебимая уверенность Джози в том, что птицы обладают способностями оракулов, моментально расположила к ней Тоби, который стал ходить за ней по пятам и воспринимал ее как волшебную фею, сошедшую со страниц книги сказок. В голове у Джози кипела путаница всевозможных знаний – рецепты целебных отваров и настоек, восточная магия, оккультизм, нелепые легенды, выдаваемые за факты естественных наук (особенно это касалось детальных описаний чудовищных ящеров, появившихся на свет божий благодаря иллюстраторам фантастических книг Коупу и Маршу), – и все эти знания она вываливала любому слушателю, делая хозяйственные поездки в Амарго поистине невыносимыми.
Однако девушка оказалась не такой уж и бесполезной. Во-первых, она беседовала с бабушкой. Но не так, как обычно разговаривают с инвалидом – то есть, как за свою уже довольно-таки долгую жизнь успела убедиться Нора, примерно как с собакой, – нет, она именно вела со старой женщиной долгие беседы, используя соответствующий синтаксис и паузы, позволявшие бабушке обдумать некий ответ. Осторожно заглянув за угол, можно было частенько обнаружить на кухне Джози и бабушку, которые, точно два сфинкса, внимательно смотрели друг другу в глаза и явно вели некую бессловесную беседу, после которой Джози могла, например, сообщить: «Миссис Харриет сказала, что ей не нравится, как в этом году огород выглядит. Она говорит, в этом мире выпадает слишком мало дождей, чтоб капуста выжить смогла». И сколько бы Нора ни раздражалась, она не могла отрицать того, что старая дама в своем инвалидном кресле стала выглядеть более живой. Принимающей участие в общей жизни. И это было безусловным достижением Джози; ее благотворное влияние явно заставляло старушку работать мозгами.
Впрочем, тут надо было учитывать и возраст бабушки, и Нора всерьез начала подозревать, что достигнутые успехи как-то связаны со вторым, главным, хотя и весьма сомнительным умением Джози: умением общаться с мертвыми.
Мертвые, которых Джози называла «другие люди», встречались ей, очевидно, повсюду. Они могли заявить о себе в городе, на дороге, в церкви. Свои чувства они открывали Джози внезапно, и порой это было для нее почти невыносимо. Она, например, могла спокойно ехать рядом с кем-то из членов семьи, вполне довольная собой, и вдруг становилась совершенно несчастной, подавленной и, согнувшись пополам, точно от боли, шептала: «Я чувствую рядом с собой ужасно одинокую девушку». И после этого тот, кому выпало несчастье ехать с ней вместе, был обязан остановиться и порой часами ждать, пока Джози проявляет свое искреннее сочувствие этой неведомой неприкаянной душе.
Эта избыточная эксцентричность поведения Джози усугублялась еще и тем, что, как оказалось, количество живых людей, жаждущих общения с мертвыми, значительно превосходит количество последних. Весть о том, что в доме Ларков поселилась ясновидящая, способная разговаривать с мертвыми, бурной волной пронеслась по городу почти сразу после прибытия девушки. Вызывая гнев Норы, визитеры стали появляться у них на крыльце с пирогами, нежными пудингами и прочими соседскими подношениями. Они торчали во дворе часами, робко упрашивая хозяйку дома проявить такую несказанную любезность и попросить Джози «вызвать дух» чьего-то брата, матери или давно умершего друга.
– Только не у меня в доме, – раз и навсегда отрезала Нора.
Эммет оказался уступчивей. Во-первых, он по природе был любопытен. А во-вторых, решительно хотел видеть Джози «в ее родной стихии».
– Хозяин гостиницы «Палома-хаус» предложил провести сеанс у него, – сообщил он Норе.
– Господи, что это Моссу Райли в голову взбрело? Зачем ему-то подобными глупостями заниматься?
– По-моему, он горит желанием сказать пару слов своему родственнику, который умер раньше, чем Мосс успел ему долг отдать. А уж Мосс, Господь тому свидетель, очень своим бизнесом дорожит.
– Вот уж не уверена, что, собирая у себя в доме толпы воображаемых призраков, он сумеет вернуть в Амарго толпы приезжих, которые тут же в его гостиницу ринутся.
Однако Мосс Райли поступил именно так: собрал у себя в доме толпы воображаемых призраков сначала в апреле, а потом и еще раз, в июне. И вскоре после этого Эммет обнаружил, что раз в две недели по четвергам ему приходится сопровождать Джози в город для проведения очередного спиритического сеанса. Он обычно садился где-нибудь у стеночки и смотрел, как гаснет свет в зале, как на окнах опускают шторы, а за столом в центре собираются при тусклом свете свечей самые видные люди Эш-Ривер, одетые по случаю общения с духами во все самое лучшее; там можно было увидеть и новую жену нового мэра, и директора школы, и даже дочь одного из воротил местного акционерного общества. Все они специально приезжали в Амарго и нервно кружили по коридорам поскрипывающей от старости гостиницы «Палома-хаус», надеясь заключить мир с мертвыми и обрести душевный покой. Один за другим они вываливали Джози свои печали и сожаления. Жена мэра в детстве потеряла сестру и теперь страстно мечтала ей объяснить, что не нарочно совершала все те маленькие ежедневные жестокости, какие сестрам так свойственно совершать по отношению друг к другу; она была уверена, что теперь ей всю жизнь придется искупать свою вину перед умершей сестрой. Джек Тернер хотел переговорить с одним своим соотечественником, погибшим в битве при Геттисберге[6 - Летом 1863 г. армия конфедератов (южан) потерпела жестокое поражение близ г. Геттисберга, штат Пенсильвания.], и признаться ему, что он так и не сумел, несмотря на данное обещание, передать его дневники матери, горько оплакивавшей погибшего сына; он лишь послал несчастной женщине письмо и теперь страшно жалел, что так и не выполнил поручение умирающего друга; теперь же он был уже стар и не решался запросто пускаться в путешествия. Ну и так далее, и тому подобное.
Самого Эммета куда больше интересовали не подробные исповеди живых людей, а те спорадические, зачастую неуверенные воспоминания Джози о неких, в высшей степени личных, вещах: о ее детстве, о дорогих ей людях и их предсмертных признаниях. Вызывали его любопытство и те непонятные, как бы не имевшие источника стуки, которые словно взрывались в притихшем зале, когда Джози пребывала в гуще своих таинственных видений. Эммет не особенно гордился тем, что даже по прошествии шести месяцев он так и не пришел к определенному заключению по поводу этих стуков, хотя и относился к происходящему в зале с изрядной долей скептицизма. Он никак не мог понять, то ли источником стуков служит сама Джози, то ли это просто некий фокус, и тогда он непременно сумеет выяснить, с помощью чего она это проделывает, и был очень удивлен, когда так и не смог ничего выяснить.
Жалуясь на это Десме Руис, Нора говорила:
– Эммет стал думать, будто может сыграть роль комиссии Сайберта[7 - Комиссия Сайберта – группа ученых университета Пенсильвании, в 1884–1887 гг. изучавшая наиболее известных медиумов и выявлявшая обман и подделку.] для разоблачения Джози: обманом заставит ее признаться в мошенничестве, а потом всю эту историю опубликует в своем «Страже». – Нора нервно глотнула чаю, быстро поставила чашку на стол и воскликнула: – И что же мы теперь имеем? Теперь Эммет уже и сам почти готов объявить эту Джози святой!
Если и был на свете человек, который с большим, чем у Норы, презрением относился к спиритуализму и всяким гипнотизерским фокусам, так это Десма Руис.
– А хочешь, я попробую эту твою девушку испытать? Я запросто могу съездить в Амарго в следующий четверг и попросить ее вызвать моего покойного мужа. А потом спрошу у нее: «Ну что, видишь невысокого бородатого лодыря в украденной рубашке и с пулей в черепе, полученной от обманутого игрока? Может, он скажет, куда спрятал все те деньги, которые у меня украл?»
Десма, разумеется, имела в виду своего первого мужа, Джозефа Гриза; ее нынешний муж, великан Рей Руис, стоял, улыбаясь, с нею рядом и был в высшей степени жив – во всяком случае, пока что.
– Если ей и впрямь удастся вызвать призрак этого сукиного сына, – сказал Рей, – ты уж постарайся узнать, очень ли его припекает там, где он сейчас находится.
– Рей! – одернула мужа Десма.
Его ручища тут же скрылась в ее пышных кудрях.
– Вряд ли мертвые могут меня услышать, Десма. А если и могут, что ж – пусть лучше будут предупреждены, какая им грозит компания, ибо Джозеф Гриз – самый настоящий сукин сын.
Итак, раз в две недели Эммет и Джози вместе уезжали в город на разбитой повозке – он нарочито суровый, но что-то напевающий себе под нос от возбуждения и предвкушения; она завернутая в покрывало из черной тафты и похожая на трагическую вдову из какого-то спектакля; в руках она держала грифельную доску, различные таблицы и карты Таро в черной бархатной коробочке.
Толпа людей, понесших тяжкую утрату и жаждавших пообщаться с покойными, постепенно редела, в итоге остались лишь те, кто чувствовал себя особенно сильно виноватыми. Но за все это время в газете «Страж Амарго» не появилось ни словечка похвалы или критики в адрес этой поистине абсурдной пантомимы.
Затем наступил апрель, и однажды Рей Руис – как говорили в старину – уснул мертвым сном. Заснул и не проснулся.
Док Альменара утверждал, что у Рея просто внезапно остановилось сердце. Для всех это оказалось неожиданностью, хотя вроде и не следовало бы этому так уж удивляться: Рей был чрезвычайно высок, и ему приходилось нагибаться, чтобы войти в дверь любого дома в округе; он также запросто снимал с ветвей деревьев залезших туда и растерявшихся ребятишек. Преподобный отец Майлс, который хотя и с легким испугом, но терпимо и вполне спокойно относился к той шумихе, что была связана с неожиданными талантами Джози, не упустил возможности на похоронах Рея отметить, что куда меньше людей собралось, чтобы «проводить в последний путь замечательного человека, столп общины и самого лучшего мексиканца из всех, когда-либо живших на свете», чем в течение нескольких месяцев собиралось по четвергам в «Палома-хаус».
– Надеюсь, ты собой доволен, – сказала Нора Эммету после похорон. – Твоими стараниями Джози удалось превзойти в популярности церковь.
– Я не могу придумать лучшего способа почтить память Рея. Сам-то он, конечно же, предпочел бы спиритический сеанс церковной службе.
– И как только ты можешь допускать, чтобы нас ассоциировали с какой-то обманщицей!
– Дорогая, реальны возможности Джози или нет, но она не обманщица. Она искренне в них верит. Она никого не пытается обмануть или мистифицировать. В ней нет ни капли зла или желания кому-то нанести ущерб.
– Она наносит огромный ущерб тем, что убеждает невежественных людей в своей способности говорить с мертвыми.
Эммет скрестил руки на груди:
– А ты сама разве с Ивлин не разговариваешь?
Нора никак не ожидала, что этот вопрос причинит ей такую боль; не ожидала она и того, что в голосе мужа будет отчетливо звучать ликование, потому что он сумел ловко ее подловить. Эммет знал о том, что она порой весьма оживленно беседует с их покойной дочерью; Нора сама однажды в порыве чувств призналась ему в этом – в ту давнюю ночь Эммет вернулся из города в весьма сентиментальном настроении, вызванном изрядным количеством рождественского пунша, и ей показалось, что она может сказать ему все, а он не сумеет ни единым словом ей возразить. «Она ведь только-только смеяться научилась, – прошептал Эммет, глотая невольно подступившие слезы. – Как же мне ее не хватает!» После этих слов Нора решила, что не только не страшно, но даже необходимо рассказать ему, что Ивлин и смеяться давно научилась, и вырасти успела, да и смеется она теперь по-другому, поскольку стала совсем взрослой девушкой и бродит вместе с ней, Норой, по всему этому дому.
Значит, вот что Эммет решил припомнить и даже в виде упрека бросить ей в лицо! И эти его слова, и его желание защитить Джози были для Норы точно холодный дождь.