Он слегка пожал плечами, однако теперь его опасения уже вырвались на свободу, и он был не в состоянии притворяться, что согласен с матерью. Интерес к отпечаткам раздвоенных копыт, то есть копыт дьявола, как и все прочие подобные нелепости, возникавшие в мыслях Тоби, своим появлением в последнее время были обязаны исключительно Джози, дальней родственнице Эммета, опекуном которой он теперь считался. Джози обожала все сверхъестественное и питала сильный интерес к оккультизму.
– Кстати, – вспомнила Нора, – у свиней копытца тоже раздвоенные. Вспомни-ка.
– Что-то не получается.
Нора подняла два пальца:
– Они оставляют следок, похожий на крылышки моли. – Она спустилась к сыну, и они вместе стали рассматривать след на красной земле. – Нет, у этого животного нет раздвоенных копыт, Тоб. Так что это точно не дьявол. Как бы Джози ни пыталась вбить это тебе в голову.
– И ничего она мне не вбивает!
– Зато правильным вещам явно тебя не учит.
И они потащились обратно по руслу высохшего ручья, и пустое ведро печально звякало, стукаясь о ногу Тоби. Но свою свободную руку он засунул поглубже в карман – чтобы Нора не достала.
* * *
Выбравшись из ущелья, Тоби вдруг остановился.
– Мам, а собаки-то где?
Норе было страшно жарко, она совершенно задохнулась, поднимаясь по крутому склону, и понятия не имела, где их собаки. Но вопрос сына словно высветил причину того, отчего ее все утро преследовало странное ощущение некой пустоты. И дело было вовсе не в том, что Роб и Долан уехали еще ночью, и не в том, что затянувшаяся задержка Эммета теперь заставит ее приготовиться к еще одному мучительному дню без воды. Нет, рядом со всем этим существовало что-то еще, как бы под ним скрывавшееся, и теперь ее словно ударило током: собаки! Их собаки исчезли! Четыре или, может, даже все пять собак, включая того старого любвеобильного кобеля, который едва остался жив после недавней случки с самкой койота, сводившей его с ума. Их лай – лай невоспитанных и неуправляемых животных – в любое время дня доносился из каждого угла фермы и порой приводил Эммета в такую ярость, что он грозил разом всех этих собак прикончить; однако лай был постоянным спутником их жизни, и сейчас его полное отсутствие воспринималось Норой как некая всеобъемлющая тишина, которую совершенно не способна ни заполнить, ни нарушить простенькая тихая музыка трав.
– Наверное, их ребята с собой взяли, – неуверенно предположила она.
– Куда?
Нора задумалась.
– А может, они заодно и поохотиться решили?
Впервые за весь день Тоби рассмеялся и с упреком сказал:
– Мам, ну что ты всякие глупости говоришь, а?
Резко повернувшись, он первым двинулся к дому, видневшемуся на фоне утеса. В окнах дома плавилось жаркое солнце, а из каждой трещины в дверном проеме предательски просачивались густые клубы черного дыма – явный признак того, что Джози попыталась поджарить яичницу. В последнее время Нора часто ловила себя на мысли о том, что станется с этим домом, когда семейство Ларков окончательно выдохнется и будет вынуждено сдаться. Когда Роб – окончательно потеряв терпение – все-таки плюнет на все и уйдет с караваном скотопромышленников, перегоняющих свои стада на север; а Долан – если Господь будет к нему милостив – станет учеником какого-нибудь терпеливого судьи и попадет под его благодатное покровительство; ну а Эммет, который всегда идет только своим путем, бросит газету, погрузит Нору, Тоби и престарелую мать в фургон и двинется навстречу новым приключениям где-нибудь в безымянном лагере поселенцев, если такие еще останутся в этом мире. И тогда в их доме воцарится тишина. Мыши, подобрав все до последней крошки, во множестве поселятся под свесами крыши. А потом придут гремучие змеи и станут охотиться на мышей. По всему склону холма разбредутся горные дубки с их жадными до влаги корнями, занимая все больше земли, переползая через новую изгородь, через надгробие на могилке Ивлин и спускаясь дальше вниз, к пригородам Амарго. Травы засыплют семенами весь двор, и он вскоре зарастет теми самыми сорняками, на борьбу с которыми было положено столько труда; сорняки будут захватывать плацдарм за плацдармом и вскоре ничего не оставят от грядок с капустой, посаженной Норой, спрятав их под плотной слежавшейся подстилкой. Возможно, где-нибудь в конце лета ветер, поднявшийся во время грозы, снесет крышу с амбара и повалит холодный сарай. И вскоре, наверное, какая-нибудь маленькая колючая и наглая опунция прорастет сквозь пол в одной из нижних комнат, а потом и весь дом окажется забит переплетением спутанных корней. А однажды тихим осенним вечером темные окна дома привлекут внимание кого-нибудь из отчаявшихся соседей, и те захотят попытать там счастья; ведь именно так когда-то поступили и Эммет с Норой, когда семейство Флорес – Родриго, Сельма и маленькая подружка Тоби Валерия – взяли и смотали удочки, никого не предупредив об отъезде. Уехали и «до свиданья» не сказали – как и полагается тем, кто сдался и стыдится этого.
Норе стало не по себе уже тогда, когда Эммет, стоя посреди пыльного двора Флоресов, пытался понять, сколько же времени в их колодце не было воды; но потом они совершили еще более жестокую ошибку – вошли в дом, где их поджидали призраки множества мелких, но разбитых вдребезги надежд и ожиданий. И разбитых сердец. Все постели оказались аккуратно застланы. И в ящике буфета все еще лежали коробки со старыми игральными картами и письмами. Завернутые в мешковину картины так и стояли у входной двери – видно, хозяева некоторое время размышляли, стоит их брать или нет, но потом приговорили: сочли либо слишком легкомысленными, либо слишком тяжелыми и бросили, как во время бедствия бросают за борт даже самый ценный груз. Но больше всего потрясла Нору и Эммета тишина, царившая в этом чужом доме; тишина целиком завладела ими и преследовала их как во время привычных вечерних занятий, так и после того, как они легли в постель и чуть ли не с яростью занялись любовью, что было для них в общем-то совершенно нехарактерно. А через несколько часов Нора, будучи не в силах уснуть, несмотря на страшную усталость, увидела, что Эммет сел в постели, откинув измятые простыни, потом встал, влез на подоконник и, опасно на нем балансируя, попытался дотянуться до выступа над изголовьем кровати.
– Что это тебе в голову пришло ночью-то?
– Потом увидишь, – сказал Эммет. Он так и не оделся и уже успел чуточку запыхаться, с трудом вытащив из стены какой-то гвоздь и сосредоточенно что-то им царапая на выступающем бревне.
– Что ты там пишешь?
Он удивил ее задорной молодой улыбкой, и глаза его заблестели так же, как десять лет назад.
– «Здесь жили и были счастливы Эммет, Нора и их сыновья», – сказал он.
«А как же Ивлин?» – хотела спросить Нора, ибо голос Ивлин уже звучал у нее в ушах, и дочь негромко спрашивала: «Да! А как же я?» Впрочем, голос ее звучал скорее недоверчиво, чем обиженно, что было вполне естественно для семнадцатилетней девушки – да, именно семнадцатилетней она и должна была бы быть сейчас, именно такой Нора ее себе и представляла. Семнадцать лет, недоверчивая, да и вопросы задает не такие уж и бессмысленные: Как насчет нее? Разве она не жила когда-то с ними вместе? Да и потом разве она не жила в одном доме с ними, продолжая существовать в воображении Норы? Но если Ивлин – настоящий дух, а не просто плод материнского воображения, ибо Нора страшно тосковала по давно умершей дочери, то как скажется на ней их возможная смена места жительства, которую, похоже, сейчас планирует Эммет? Ведь если они уедут, а она останется здесь, то ей будет ужасно, просто невообразимо одиноко.
В последний год мысли об этом особенно часто посещали Нору; они не только терзали ей душу, но и, точно лед зимой, как бы прорастали сквозь обшивку потолка и доски пола. Возможно, если бы она еще тогда, в ту давнюю ночь, все-таки рассказала обо всем Эммету, ничего страшного не случилось бы. Но Эммет пребывал в таком блаженном состоянии, он был так далек от нее и так доволен нацарапанными на бревне каракулями, что Нора не решилась нарушить это блаженство, пронзив его душу вопросами об умершей дочери. Вместо этого она подтянула одеяло к самому подбородку и миролюбиво вздохнула:
– Какими глупостями вы занимаетесь среди ночи, мистер Ларк.
– Никакие это не глупости, а самая что ни на есть распрекрасная правда, – возразил он. – И нам, черт побери, следовало бы почаще напоминать об этом себе самим и друг другу.
Это было так на него не похоже – произносить такие глубокомысленные тоскливые сентенции. Ей оставалось одно: слегка его поддразнить и попытаться разрядить обстановку.
– Уверена, что на самом деле ничего вы там не пишете, мистер Ларк.
– Пишу, пишу, можешь не сомневаться.
– А если ты и впрямь что-то там пишешь, так наверняка что-нибудь вроде этого: «Здесь Эммет Ларк вытерпел от своей жены немало всяких глупостей, спаси, Господи, его душу».
– Возьми лучше и посмотри сама, коли мне не веришь. – Она позволила ему помочь ей взобраться на подоконник, но, даже встав на цыпочки, смогла увидеть только нижний край выступающего бревна. Это дало ей возможность продолжать поддразнивать мужа. А потом, особенно если между ними возникала какая-нибудь ссора или же Эммет вдруг исчезал на несколько дней, как сейчас, ей и самой уже начинало казаться, что он действительно так ничего на том бревне и не написал.
Ничего себе заявление: «Здесь жили и были счастливы Эммет, Нора и их сыновья». Ну, в том, что все они тут жили, сомнений нет. Однако Нора сомневалась, сможет ли кто-то из них, представ перед Судом Божьим, честно заявить, что был счастлив.
За исключением Тоби, разумеется. Чем более мрачным и негостеприимным выглядело место, тем счастливее, казалось, он там себя чувствовал. Вот и сейчас он радостно махал ей рукой, стоя на переднем дворе.
– Мам! – кричал он. – А бабушка-то опять сбежала!
Мать Эммета, миссис Харриет, сидела на веранде, повернувшись лицом к солнцу. Ее инвалидное кресло, которое было старше, чем сама Территория – его одолжил им Док Альменара, но так давно, что, по мнению Норы, им пора было бы уже считаться законными владельцами этой развалины, – едва держалось и выглядело просто чудовищно. Из плетеной спинки во все стороны острыми завитками торчали расщепившиеся стебли тростника, которые с наслаждением пили кровь каждого, кому случалось толкать кресло, и оставляли на пальцах толкавшего глубокие царапины. Огромные ржавые колеса делали допотопное кресло похожим на грязную колесницу, случайно уцелевшую в сражениях фараоновой армии. А сам нынешний «колесничий» – свекрови Норы было лет шестьдесят или, может, чуть больше, и характер у нее был поистине стальной, острый, как у боевого топора, что весьма ощущалось в те годы, когда она еще только перебралась к ним из Канзаса, – был парализован два года назад в результате инсульта. Недуг, не сумевший лишить миссис Харриет аппетита и способности бурно выражать свои антипатии, украл у нее речь, не давая выражать свое недовольство вслух.
Тоби, аккуратно подталкивая кресло, завез старую женщину в кухню, где Джози резала на куски вчерашние кукурузные лепешки, обрызгивала их водой и складывала в кастрюльку, а вокруг царил невероятный бедлам: на плите сгоревшая яичница, в воздухе клубы черного дыма, а из распахнутой настежь духовки тянет нестерпимым жаром. Тесто для хлеба, оставленное подходить с вечера, вылезло из квашни и повисло на краю, точно усталая балерина у станка. Вид этого теста вызвал у Норы приступ паники. Она замесила его вчера в приступе оптимизма, когда ей казалось, что она вот-вот услышит стук знакомых колес на подъездной дорожке, и она заранее прикидывала, на что ей должно хватить оставшейся воды – и вдоволь напиться, и постирать, и, может быть, даже хорошенько вымыться, – теперь налицо были все ее ошибки, которые стоили, по крайней мере, двух лишних кружек воды, тем самым понизив ее уровень почти до самого дна бочонка.
И вот, пожалуйста: еще и семи утра нет, а она уже кричит на Джози.
– Разве я не сказала тебе, что хлеб нужно испечь? – Джози моментально сунула противни с тестом в раскаленную духовку, прихлопнув дверцу ногой. – А сколько раз я тебя просила не оставлять миссис Харриет одну на крыльце? От здешнего солнца запросто умереть можно.
Джози в ужасе посмотрела на нее:
– Я бы никогда ее там не оставила, мэм! Она, должно быть, опять сама потихоньку улизнула.
– Ну что ты мне врешь, черт тебя побери!
– Это правда, мам, она все время сама сбегает, – вмешался Тоби. – Как-то ухитряется удрать, пока на нее никто не смотрит.
– Ложь, Тоби, способна даже в тверди небесной дыры проделать! Чтобы сквозь них даже ангелочки вниз проваливались ко всем чертям!
– Поэтому и говорят: «Черт побери»?
Нора не ответила, глядя на свекровь, чье морщинистое лицо прямо-таки пылало.
– Посмотрите-ка на бабушку, вы оба! У нее же вполне мог случиться солнечный удар!
Джози тут же ринулась вытирать вспотевший лоб старой женщины и робко спросила: