Настоящие животные

Глава 9: Новый день

Я стянул куртку, повесил её на крючок - тот самый, с облупившейся краской, на котором уже второй день подряд висела моя куртка, будто он ждал только меня. Только вот вчера он был третьим слева, а сегодня - вторым. Я точно помнил: третий, потому что соседний был занят чьим-то розовым рюкзаком, и я чуть не повесил куртку на него. Сейчас рюкзака не было. И крючок, на котором он висел, был не третьим, а вторым. Я пересчитал. Один, два, три, четыре, пять. Все на месте. Значит, вчера я ошибся. Да. Ошибся.

Пальцы чуть дрожали, но я списал это на холод и беготню. Встряхнул шарф, свернул его небрежным комком и сунул в рукав - так быстрее. Шарф был сухой. Совершенно сухой. Я бежал по морозу, ветер забирался под воротник, снег летел в лицо - а шарф был сухой, как будто я не выходил на улицу. Наверное, шарф плотный, вот и не промок. Бывает. В раздевалке пахло мокрыми валенками, старым деревом и чем-то ещё, чем-то школьным, привычным, почти уютным. Этот запах всегда работал как якорь: если пахнет школой - значит, ты в безопасности. Только вчера в раздевалке пахло краской. Свежей, как будто стены только что покрасили. Сегодня - мокрые валенки. Может, проветрили.

Я шагнул в коридор, и тут что-то щёлкнуло внутри - не в голове, а где-то глубже, в груди, будто тонкая нитка, которая держала ночь на расстоянии, вдруг натянулась до предела. Звуки стали слишком громкими. Кто-то хохотал у лестницы - смех прозвучал неестественно, звонко, как разбитое стекло. Скрипнула дверь в учительскую - и этот скрип отозвался в ушах гулким эхом, будто шёл не из соседней комнаты, а из дальнего конца бесконечного туннеля.

И пол… Пол был не таким. Я точно помнил эти серые плитки - щербатые, с тёмными швами, которые всегда казались мне похожими на трещины в асфальте. Но сейчас швы были ровными, идеально прямыми, будто кто-то взял и перестелил пол, пока я бежал. А главное - они не скрипели. Вообще. Ни единого звука, хотя я шёл в тяжёлых ботинках, и по утрам они всегда отзывались глухим стуком на каждом шаге. Вчера я специально запомнил: третья плитка от входа - треснутая, с кусочком, который качается под ногой. Я наступил на неё - она не качалась. Трещины не было. Совсем. Ладно. Может, починили. Школы же ремонтируют.

Я остановился у зеркала в конце коридора - просто чтобы убедиться, что это всё ещё я. В отражении стоял Егор. Мой шарф был намотан ровно, без узелков, как будто его кто-то аккуратно расправил. Лицо было бледным, но спокойным. Слишком спокойным. Будто это не я только что мчался по морозу, задыхаясь от ветра, а какой-то другой мальчик, которому не было холодно. Я потрогал щёку - кожа была тёплой. Слишком тёплой для утра, когда лицо обычно горит от мороза, а потом немеет. А потом я заметил: в зеркале у меня была другая футболка. Не та, в которой я вышел из дома. Я точно помнил - серая, с пятном от чая на рукаве. В отражении футболка была белой. Чистой. Без пятна. Я опустил глаза - серая, с пятном. Поднял - белая. Опустил - серая. Я отступил на шаг, и зеркало показало мне серую футболку с пятном. Ну, свет падает странно. Зеркала в школах всегда дешёвые, искажают. Не обращать внимания.

- Егор! - окликнули меня. Голос был знакомым, но прозвучал как-то сбоку, хотя я точно знал, что Рома стоит прямо передо мной, у входа в столовую. Я обернулся.

Рома действительно был здесь. В своей старой куртке, с растрёпанными волосами, с бутербродом в руке - таким, каким он всегда был. Но когда он шагнул ко мне, его тень на стене не двигалась. Она осталась на месте, будто приклеилась к штукатурке, и только потом, с запозданием, медленно поползла вслед за ним. Лампа, наверное, люминесцентная. Они мерцают, и тени скачут. Я читал где-то про это.

- Ты вчера говорил, что контрольная по математике в пятницу, - сказал я, потому что мне нужно было сказать что-то нормальное, что-то, что связывало меня с реальностью.

Рома поднял брови:

- Какая контрольная? У нас по расписанию литература. И вчера была литература. Ты что, забыл?

Я не забыл. Я точно помнил: вчера Рома сказал "завтра контрольная по математике, учитель строгий, но справедливый". Он это сказал. Я слышал. Или нет. Или это было сегодня утром. Или я придумал. Или это было в каком-то другом вчера, в каком-то другом дне, который не наступил. Ладно. Второй день, всё путается. Это нормально. Новое место, новое расписание, голова не успевает всё переварить.

Мы здесь всего неделю. Ходим в эту школу второй день. Я должен помнить это. Должен цепляться за эти цифры, как за спасательный круг: неделя, два дня. Это значит, что всё ещё новое, всё ещё непривычное, всё ещё может казаться странным. Это значит, что пол может выглядеть иначе просто потому, что я ещё не выучил его наизусть. Что тени могут вести себя странно, потому что свет в коридоре падает не так, как в нашей старой школе. Что голоса звучат будто из-под воды, потому что я всё ещё не привык к эху этих стен.

Но эта мысль не успокаивала. Она только делала всё ещё страшнее - потому что если это просто непривычность, то почему она ощущается как что-то, что нарочно подстраивается под меня?

- Ты чего застыл? - Рома хлопнул меня по плечу, и от этого хлопка по спине пробежал не тёплый дружеский разряд, а холод, будто между нами на миг пролегла ледяная трещина. - Пошли, опоздаем.

Я кивнул, но слова застряли в горле. Вместо них я выдавил:

- А… ты слышал?

- Что? - Рома наклонил голову, будто прислушивался, но в его глазах не было тревоги, только привычное, надёжное спокойствие. - Если ты про звонок - он ещё не звенел. У нас ещё пять минут. Пошли, я тебе свой бутерброд отдам, ты свой уже доел.

Он протянул бутерброд - половинку, аккуратно завёрнутую в салфетку. Я взял. Хлеб был тёплым, но на вкус - странным. Не сладким, не солёным, вообще никаким. Как будто кто-то вынул из него весь вкус и оставил только форму. Я посмотрел на салфетку - на ней было что-то написано карандашом. Цифры. Я пригляделся: "2:39". Время. Моё ночное время. Время, когда Миша лежал и не спал. Я перевернул салфетку - чистая. Показалось. Я смял её и сунул в карман.

Мы пошли по коридору. Мимо пробежали девчонки из параллельного класса - их голоса звучали как запись, прокрученная чуть быстрее, чем нужно. Учительница в дверях кабинета смотрела на нас, но её взгляд скользил мимо, будто мы были прозрачными.

И вдруг я понял: никто не смотрел на меня. Не так, как смотрят на живого человека - с интересом, с раздражением, с любопытством. Они смотрели сквозь. Или поверх. Или чуть мимо, как будто я был не совсем здесь. Я махнул рукой девчонке, которая бежала мимо. Она не отреагировала. Просто махнул не той. Или она не заметила. Коридор узкий, все спешат, не до взмахов.

Мы свернули к столовой. Дверь была закрыта. Это было странно - столовая всегда открывалась раньше всех, чтобы те, кто пришёл рано, могли погреться. Рома дёрнул ручку. Та не поддалась. Он дёрнул ещё раз - сильнее. Дверь осталась неподвижной, будто её приварили к косяку.

- Странно, - пробормотал Рома, нахмурившись, и в этот момент его лицо на секунду изменилось. На долю секунды черты стали чуть острее, глаза - темнее, а улыбка - не такой тёплой. И тут же всё вернулось назад, как будто ничего и не было. - Наверное, уборщица там. Сейчас выйдет.

Но я знал, что уборщицы там нет. Я знал это так же точно, как знал, что шарф на мне намотан ровно не сам по себе. И ещё я знал кое-что другое: вчера этой двери не было. Вчера на этом месте был обычный проём, без двери, и мы прошли через него, и пахло кашей, и всё было нормально. А сегодня - дверь. С ручкой. С замком. Может, раньше она была открыта, и я просто не заметил её. Может, она прозрачная. Может, я вообще не обращал внимания. Второй день - это же второй день.

Из-за двери донёсся звук. Тихий, ровный, похожий на дыхание. Или на шёпот. Или на то, как что-то большое устраивается поудобнее в темноте.

"Не беги. Они любят, когда бегут".

Эта фраза всплыла в голове, холодная и чёткая, как лезвие.

Я отшатнулся от двери. Рома посмотрел на меня, нахмурился:

- Эй, ты чего?

Я хотел сказать: "Там кто-то есть", но язык не слушался. Вместо этого я прошептал, сам не понимая, к кому обращаюсь:

- Миша…

Имя прозвучало как заклинание, как просьба о помощи, которую никто не мог услышать.

Рома наклонился ко мне, положил руку на плечо - крепко, по-настоящему, так, что я почувствовал тепло его пальцев сквозь ткань куртки.

- Всё нормально, - сказал он. - Просто дверь заклинило. Сейчас кто-нибудь подойдёт, откроют.

Я сжал в кармане скомканный шарф - тот самый, колючий, который мама накинула мне на шею. Сжал так сильно, что ткань впилась в ладонь, и эта боль была хорошей, правильной, настоящей. Она напоминала: ты здесь. Ты в школе. Ты со своим другом. Ты на втором дне. Это просто утро. Просто новая школа. Просто всё немного не так, как дома.

И тут я заметил: у Ромы было две левые руки. Нет - я моргнул. Одна. Обычная, правая, на моём плече. Я моргнул снова. Одна. Показалось. Конечно, показалось. У людей не бывает двух левых рук. Свет мерцает, глаза устали, моргнул не вовремя.

Звонок прозвенел неожиданно - резко, пронзительно, будто разорвал воздух надвое. Рома вздрогнул, потом рассмеялся, встряхнулся, как пёс после дождя.

- Ну вот, а я боялся, что опоздаем! Пошли!

Он потянул меня за рукав, и я пошёл. Ноги снова слушались, коридор перестал казаться бесконечным, дверь столовой вдруг легко распахнулась - будто и не была заперта, будто мы сами придумали эту преграду. Внутри было шумно, пахло кашей и горячим чаем, за столами сидели ребята, кто-то махал Роме, кто-то кричал: "Рома, тут место!" - и всё это было таким обычным, таким нормальным, что я почти поверил: ничего странного не было.

Почти.

Потому что, когда мы проходили мимо окна, я мельком глянул на улицу - и на секунду, всего на долю секунды, вместо школьного двора увидел тот самый лес. Не сквозь стекло, не как отражение - он просто подменил собой реальность: те же скрюченные деревья, та же чёрная тишина, тот же запах сырости и холода. И в этой тишине, среди ветвей, мелькнуло что-то - не человек, не зверь, просто движение, слишком плавное для живого существа.

А потом стекло снова стало стеклом, двор - двором, снег - снегом, и Рома уже тащил меня к свободному столу, болтая про контрольную по математике, про то, что учитель строгий, но справедливый, про то, что тут вообще неплохо, если привыкнуть. Снова контрольная. Хотя минуту назад была литература. Я промолчал. Может, я ослышался. Может, Рома что-то перепутал. Может, в этой школе контрольные по математике проходят на литературе. Второй день, мало ли.

Я сел, положил руки на холодную столешницу, вдохнул этот обычный школьный воздух - и попытался улыбнуться. Столешница была тёплой. Только что я положил руки - и она была холодной. А теперь тёплая. Я убрал руки - снова холодная. Положил - тёплая. Я перестал класть руки. Чугун, наверное. Держит тепло. Или я просто не заметил, как кто-то сидел тут до нас и нагрел стол. Естественно.

За соседним столом сидел мальчик. Он ел суп. Я не знал его имени - второй день всё-таки. Но он мне помахал. Я помахал в ответ. Он улыбнулся. Его ложка ныряла в суп, поднималась, шла в рот, чавканье, проглот - и снова ныряла. А супа было столько же. Столько же. Столько же. Я отвернулся. Густой суп. Или он не голоден. Или я считаю плохо. Я и правда считаю плохо, особенно утром, особенно когда не спал ночью, особенно когда -

- Да, - сказал я, хотя Рома уже говорил о чём-то другом. - Тут… нормально.

И повторил про себя, как мантру: мы здесь всего неделю. Это наш второй день. Всё просто новое. Всё просто непривычное.

Только на стене за спиной у Ромы висел календарь. Вчера я видел его - пятнадцатое число, среда. Сегодня должно быть шестнадцатое, четверг. Но на календаре было снова пятнадцатое. И снова среда. Листок не был перевёрнут. Он был приклеен. Тонкой, почти незаметной каплей чего-то тёмного, что могло быть клеем, а могло быть чем-то другим. Может, уборщица забыла перевернуть. Бывает. Уборщицы забывают.

А рядом с календарём висел плакат: "Добро пожаловать!" - яркий, с воздушными шарами, с солнцем, с улыбающимися детьми. Только у детей на плакате были закрыты глаза. Все. До единого. Будто они спали. Или будто им не положено было видеть. Я посмотрел на Рому - он ел свой бутерброд, улыбался, что-то рассказывал. У него глаза были открыты. Ну вот. А у детей на плакате - просто такой рисунок. Художник так нарисовал. Бывает же. Дети с закрытыми глазами на школьном плакате. Кому-то показалось, что это мило.

Рядом с плакатом, на стене, висели часы. Я посмотрел: 8:12. Вчера в это время мы уже сидели в классе. Или нет. Вчера мы пришли позже. Или раньше. Я не помню. Второй день. Всё путается. Часы шли - стрелка двигалась, секунда за секундой, и это было хорошо, это было нормально, время шло, мир работал, всё в порядке.

Только секундная стрелка двигалась против часовой.

Я посмотрел внимательнее. Нет. По часовой. Конечно, по часовой. Я просто моргнул. Моргнул - и показалось, что в другую. Бывает. Бывает же. Люди моргают, и стрелки кажутся не в ту сторону. Это… это нормально. Это просто так.

Только вот почему-то от этой мысли становилось не легче, а страшнее - потому что если всё это просто непривычное, то что будет, когда мы привыкнем?

Рома допил чай и поставил кружку на стол. Кружка была его - я узнал: синяя, с отколотым краем, он вчера из неё пил. Только вчера она была красной. Цельная. Без скола. Я посмотрел на кружку. Синяя. С отколотым краем. Ну. Чай перелили. Подобрали другую. Мало ли. В столовой много кружек. Всё нормально. Всё абсолютно нормально.

Я взял свою кружку - она была пустая. Я не помнил, чтобы я пил. Но чай был выпит, и кружка была тёплая, и на дне лежал чайный лист - один, размокший, прилепленный к белому фаянсу, как маленькая тёмная рука. Я перевернул кружку. Лист остался. Не упал. Прилип к дну снаружи. Я поставил кружку обратно. Всё нормально.

В коридоре прозвенел второй звонок. Рома встал, потянулся, хлопнул меня по спине:

- Ну что, литература. Пошли.

Литература. Опять литература. Хотя минуту назад была контрольная по математике. Хотя вчера была литература. Хотя позавчера мы ещё не ходили в эту школу. Хотя мы здесь всего неделю. Хотя неделя - это семь дней. Хотя мы пришли в субботу. Хотя суббота не входит в неделю. Хотя какая разница.

Я встал и пошёл за Ромой. В коридоре навстречу шла учительница - та самая, из дверей кабинета. Она смотрела прямо на меня. Прямо в глаза. Не мимо, не сквозь, не поверх - прямо. И я обрадовался, потому что это было впервые за утро, когда кто-то смотрел на меня как на живого человека. Она улыбнулась. Я улыбнулся в ответ. Она прошла мимо, и я успел заметить: у неё не было тени. Совсем. Она шла по коридору, под лампами, и тени не было - только светлое пятно на полу, будто свет проходил сквозь неё, как сквозь стекло. Люминесцентные лампы. Они ведь по-другому отбрасывают тени. Я читал. Или нет. Не читал. Но так бывает. Наверное.

Мы дошли до кабинета. Дверь была открыта. За партами сидели ребята - наши одноклассники, я уже кое-кого узнавал по вчерашнему дню. Девочка с косичками, третий ряд, у окна - помню, её зовут Лена. Или Оля. Или Лена. Высокий парень, последний ряд - он вчера пролил воду и смеялся. Я сел за свою парту - вторая от окна, рядом с Ромой. Парту я узнал: царапина на крышке, похожая на молнию. Или на реку. Или на трещину в потолке.

Я сел, положил ручку, открыл тетрадь. Тетрадь была исписана. Мелким, аккуратным почерком, не моим - моим, но не моим, как будто кто-то написал за меня, старательно копируя мой почерк, но чуть-чуть не попал: буквы были те же, а наклон другой, и буквы "р" загибались не в ту сторону. Записи были по литературе. И по математике. И по чему-то, что не было ни литературой, ни математикой, а называлось как-то иначе - я не разобрал слово, оно было стёрто, будто кто-то провёл ластиком, но не до конца. Я перевернул страницу - чистая. Ещё одну - чистая. Я вернулся к первой. Исписанной больше не было. Чистая. Абсолютно чистая, без единой буквы, без единого следа от ручки.

Я закрыл тетрадь. Положил руки на стол. Столешница была тёплой.

Рядом сел Рома. Он достал учебник. Обычный учебник. Открыл. Я мельком заглянул - текст, картинки, вопросы после параграфа. Нормальный учебник. Нормальная страница. Нормальные буквы. Только на картинке, в углу, где должен был быть портрет писателя, было лицо. Не писатель. Не человек. Просто лицо - вытянутое, гладкое, без выражения, с глазами, которые были открыты, но не смотрели, и с ртом, который был закрыт, но казалось, что он вот-вот откроется, и из него выйдет не звук, а что-то другое, что-то, для чего нет ни слова, ни буквы, ни страницы в учебнике.

Я моргнул. Портрет писателя. Старый, с бородой, в сюртуке. Обычный портрет. Я отвернулся.

Учительница вошла. Та самая, без тени. Она положила журнал на стол, открыла, начала перекличку. Называла имена - обычные, знакомые, из вчерашнего дня. Лена. Сергей. Ольга. Денис. Меня не назвали. Рому - назвали. "Рома?" - "Здесь!" - бодро, громко, как всегда. "Егор?" - тишина. Я хотел сказать "здесь", но имя прозвучало не как вопрос, а как утверждение, будто она не проверяла, тут ли я, а констатировала что-то, что-то, что я не понимал, и в её голосе не было ни вопросительной интонации, ни ожидания ответа, а было спокойное, ровное знание, будто она и так знала, что я тут, и знала больше, чем нужно, и ей не нужно было моё "здесь", потому что я не был "здесь", я был где-то в другом месте, и она это знала, и все это знали, и только я не знал.

- Егор? - повторила она, и на этот раз с вопросительной интонацией.

- Здесь, - сказал я. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Но она кивнула, как будто услышала, и пошла дальше по списку, и я выдохнул, и всё было нормально, и я был здесь, и Рома был рядом, и парту я узнал, и тетрадь была чистой, а чистая тетрадь - это хорошо, это значит, что всё впереди, что день только начался, что можно писать, можно учиться, можно быть нормальным, обычным, второклассником на втором дне в новой школе, в которой всё немного не так, как дома, но это нормально, потому что дома - это дома, а здесь - здесь, и разные места пахнут по-разному, и тени ведут себя по-разному, и часы идут по-разному, и это просто так, просто так, просто так.

Рома наклонился ко мне:

- Ты сегодня тихий. Опять кошмары?

Я хотел сказать "да". Вместо этого я сказал:

- Нет. Всё нормально.

И улыбнулся. Улыбка вышла правильной, я чувствовал - все мышцы лица работали как надо, губы растянулись, щёки поднялись, глаза сощурились. Всё как у живого человека. Всё нормально.

Только когда я улыбнулся, Рома на секунду замер. На одну крошечную, едва заметную секунду. Его глаза чуть расширились, будто он увидел что-то, чего не видел раньше, что-то в моём лице, что-то, что его удивило или испугало, - но тут же отвернулся, и сказал "ну и ладно", и снова стал обычным Ромой, и я не стал спрашивать, что он увидел, потому что не был уверен, что хочу знать.

За окном шёл снег. Мелкий, сухой, зимний. Я посмотрел в окно - школьный двор, сугробы, тропинка, забор. Всё на месте. Всё нормально. Только снег шёл вверх. Нет - нет. Вниз. Конечно, вниз. Снег идёт вниз. Он всегда идёт вниз. Я просто не смотрел внимательно. Я отвёл глаза от окна и стал смотреть на доску, и учительница писала что-то мелом, и мел скрипел, и буквы ложились ровно, белые на зелёном, понятные, обычные, и я стал их читать, и они складывались в слова, и слова - в предложение, и предложение было таким:

"Не беги. Они любят, когда бегут."

Я моргнул. На доске было: "Тема урока: народные сказки."

Я открыл тетрадь, взял ручку и стал писать. Буквы ложились ровно, привычным почерком, с правильным наклоном, и буквы "р" загибались в нужную сторону. Всё было нормально. Всё было хорошо. Мы здесь всего неделю. Это наш второй день. Всё просто новое. Всё просто непривычное.

Только вот почему-то от этой мысли становилось не легче, а страшнее - потому что если всё это просто непривычное, то что будет, когда мы привыкнем?

Урок тянулся, как резинка, которую кто-то медленно тянет в разные стороны: минуты растягивались, стрелки часов на стене замирали, а потом вдруг срывались вперёд, будто спохватившись. Я уже не смотрел на них. Не видел смысла. Если часы ведут себя странно, а тени не поспевают за людьми, а календарь приклеился к стене, - значит, так надо. В этой школе всё устроено по-своему.

Рома что-то шептал мне, тыкал пальцем в учебник, показывал, где искать ответ на вопрос, который учительница задала ещё пять минут назад. Я кивал, делал вид, что читаю, водил пальцем по строчкам. Буквы плясали, складывались в слова, потом рассыпались и собирались заново - уже в другие, не те, что были напечатаны. Но я не вчитывался. Смысл ускользал, как вода сквозь пальцы, и я перестал пытаться его удержать. Главное - кивать. Главное - выглядеть нормальным.

На парте передо мной лежала ручка. Обычная синяя ручка, которую я вытащил из пенала. Только вот пенала у меня сегодня не было. Я точно помнил, как утром искал его, хлопал дверцами шкафа, а мама сказала: "Ты же вчера её в карман положил". И я положил. Но пенал… Его не было. А ручка была. И я держал её, крутил в пальцах, и это ощущение пластика, лёгкого, чуть шершавого, было настоящим. Настоящее - это когда ты можешь потрогать. Остальное… остальное можно не замечать.

Учительница ходила между рядами. Её шаги не оставляли звука. Совсем. Даже каблуки не стучали по полу, хотя я видел, как они касаются плиток. Я специально прислушивался в первые минуты, ждал этого резкого, привычного цоканья, но тишина была сплошной, плотной, будто пол глотал все звуки, которые касались его поверхности. Потом я перестал ждать. Просто привык. В этой школе учителя ходят бесшумно. Наверное, чтобы не мешать. Или чтобы подкрадываться. Я не думал об этом. Не хотел.

Рядом с моей партой на полу лежала тень. Моя тень. Она лежала отдельно, будто её отрезали от меня и положили рядом, как забытую вещь. Она не двигалась, когда я шевелился, не тянулась вслед за мной, когда я наклонялся к учебнику. Она просто лежала, тёмная, плотная, чужая. Я старался не смотреть на неё. Если не смотреть - её как будто нет. Или она есть, но не моя. Или это просто пятно грязи на полу. Пятно. Да. Пятно от чьей-то грязной обуви. Всё нормально.

Рома толкнул меня локтем, протянул скомканный листок: "Что она сейчас сказала?" Я пожал плечами, написал: "Не знаю". Он вздохнул, закатил глаза, но без злости, по-дружески, как будто моё непонимание было чем-то привычным и даже милым. "Ладно, я потом расскажу", - шепнул он и снова уткнулся в учебник.

Я посмотрел в окно. Снег всё ещё шёл. Или не шёл. Я уже не понимал. Стекло было мутным, будто его покрыли тонким слоем инея изнутри, и сквозь эту белёсую пелену мир за окном казался далёким, ненастоящим, как картинка в старом телевизоре, где снег на экране сливается с изображением. Иногда сквозь эту муть проступали очертания - не школьного двора, а чего-то другого. Леса. Чёрного, густого, с деревьями, чьи ветви сплетались над головой, словно когти. Но эти очертания появлялись на долю секунды и тут же растворялись, уступая место сугробам и забору. Я перестал ждать, когда лес вернётся. Если он приходит - пусть приходит. Если нет - значит, сегодня не его день.

В воздухе пахло мелом и чем-то ещё. Чем-то сладковатым, приторным, как подгоревший сахар. Этот запах то становился сильнее, то почти исчезал, и каждый раз, когда он усиливался, у меня слегка кружилась голова, а мысли становились вялыми, тяжёлыми, как мокрые тряпки. Я глубоко вдыхал школьный запах - запах дерева, пыли, старых учебников - и пытался прогнать эту сладкую дурноту. Получалось плохо, но я старался. Старание - это тоже настоящее.

Когда прозвенел звонок, я даже не вздрогнул. Он прозвучал не как резкий удар, а как тихий вздох, который прокатился по коридорам и затих где-то далеко, в пустых классах. Рома вскочил, потянулся, зевнул. "Пошли, на перемене бутерброд доем", - сказал он, и я кивнул. Бутерброд. Да. Бутерброд - это хорошо. У бутерброда есть вкус. Даже если он странный, даже если он безвкусный, как вчерашний, - он всё равно есть. Он существует.

Мы вышли в коридор. Здесь было шумно, но шум был каким-то неправильным. Голоса звучали не со всех сторон, а будто из одной точки, как из динамика, который поставили посреди коридора и включили запись школьного дня. Кто-то смеялся, кто-то кричал, кто-то звал кого-то по имени - и все эти звуки накладывались друг на друга, сливались в один сплошной гул, в котором нельзя было разобрать ни одного отдельного голоса. Я шёл сквозь этот гул, и он обтекал меня, как вода, не задевая, не проникая внутрь.

У шкафчиков стояла девочка из параллельного класса. Она смотрела прямо на меня. Её взгляд был пристальным, изучающим, и на секунду мне показалось, что она видит не меня, а что-то за мной, что-то, что тянется от меня, как тёмная нить. Но потом она моргнула, отвернулась, заговорила с подругой, и я понял, что мне просто показалось. Конечно, показалось. Никто не смотрит сквозь меня. Никто не видит того, чего нет.