Грань
— Уходите, — сказал он. — Уходим.
Четвёрка отступила в лес. Не побежала — ушла. Артём стоял, пока треск веток не стих. Потом опустил руку.
Елена вышла из-за деревьев.
— Долго думали, — сказала она.
— Думали ровно столько, сколько надо.
Мужчина на коленях встал. Его звали Сергей. Женщина. Наташа. Третий сидевший у дерева с дробовиком поднялся сам: Геннадий, сосед Сергея. Двое лежавших были мертвы знакомые, шедшие с ними. Дорога от Краснодара заняла сутки, и последние пять километров вот этот результат.
— Сколько вас было? — спросил Артём.
— Восемь, — Сергей говорил ровно, но голос дрожал на границах слов. — Двоих застрелили. Ещё двое ушли утром — испугались, свернули. Мы шестеро были. Теперь четверо.
— Четверо? — Елена посчитала. — Вы, Наташа, Геннадий. Кто четвёртый?
— Дед, Сергей кивнул в сторону деревьев. — Паша. Он не выходил, когда... он замолчал. — Он не очень хорошо себя чувствует.
Артём и Елена переглянулись.
— Что с ним? — спросила Елена.
— Не знаю. Со вчерашнего вечера тихий. Не ест, не пьёт. Говорит, что голова болит. Думали, устал. Ему семьдесят, шли тяжело.
— Покажи, — сказала Елена.
Паша сидел под дубом, в куртке на вате, с узлом в ногах. Старый, высохший, с лицом, похожим на мятый пергамент. Глаза открыты, но мутные. Дышал часто, поверхностно.
— Дед, — Сергей присел рядом. — Тут люди. Помощь.
Паша повернул голову. Медленно. Посмотрел на Елену, потом на экзоскелет. Ничего не спросил.
— Температура? — Елена присела, приложила тыльную сторону ладони ко лбу старика. Горячий.
— Со вчерашнего вечера, — Сергей.
— Носовое кровотечение было?
— Откуда вы знаете? Да, ночью. Я вытирал.
Елена встала. Посмотрела на Артёма. Не сказала ничего, но он прочёл.
— Сергею кивнула в сторону, и они отошли на пять шагов.
— Симптомы, — сказала она тихо. — Три дня инкубации. Если он заражён до нас у нас мало времени.
— Ты уверена?
— Нет. Но это не простуда. Семьдесят лет, слабый иммунитет — идеальный носитель.
— Что предлагаешь?
— Не паниковать. Пока не паниковать. Но изолировать.
— Он не собака, Елена. Это дед, который шёл с семьёй.
— Я знаю. Но если вирус сработает так, как я видела в «Гелиосе», через двое суток он перестанет быть дедом. А ещё через двое — человеком.
Артём посмотрел на Пашу. Тот сидел под деревом и смотрел в никуда. Глаза мутные, но не пустые. Не такие, как у мужчины в лесном доме. Пока не такие.
— Мы идём вместе, — сказал Артём. — Но я скажу Сергею, что нужно держать дистанцию. Паша отдельно. Никто не подходит ближе двух метров. Пьёт из своей фляги. Ест если сможет из своих рук.
— Согласна.
Сергей принял новости без крика, но с лицом, на котором всё обрушилось разом.
— Вы уверены?
— Нет, — ответила Елена. — Но лучше перестраховаться.
— А если он просто простудился?
— Тогда через два дня он поправится, и мы посмеёмся.
Сергей не засмеялся. Он кивнул, подошёл к Паше, сел рядом на два метра дальше, чем обычно — и сказал:
— Дед, мы дальше идём. Ты не против?
Паша посмотрел на него и впервые за день заговорил:
— Идём. Только голова.
— Я знаю, дед.
Геннадий молчаливый, кряжистый, с дробовиком и рюкзаком не задал вопросов. Он ходил по лесу тридцать лет, охотился, знал, что в природе бывает так: выглядит одно, а оказывается другое. Лучше не спорить с тем, кто знает больше.
Наташа промолчала. Она вообще говорила мало — только когда её спрашивали. Артём заметил, что она смотрела на экзоскелет так, как смотрят на спасательный круг.
Они шли до темноты. Тропинка поднималась, лес редел, и деревья уступали место кустарнику и камням. Артём шёл первым — экзоскелет держал, но берёга батарею: переключил на эконом-режим, приводы работали тише, реакция медленнее. АК на ремне, два магазина в подсумке.
Елена — второй. Рана не беспокоила, но темп держала осознанно, не рвалась. Артём заметил, что она двигается как военный: шаг ровный, голова поворачивается, руки свободны. Не штатская, не полностью.
Сергей и Геннадий за ними. Наташа рядом с Сергеем. Паша — последний, в пяти метрах от группы. Он шёл сам, медленно, но шёл.
На привале, когда стемнело, Артём разжёг мини-горелку. Сухпайки на шестерых хватало на один раз. Артём отдал свой — Елена заметила.
— Ты не ел.
— Не хочу.
— Врёшь.
— Вру. Но не съем. На броне — не до еды.
Она молча разломила свой сухпай и половину протянула ему. Он взял. Они ели молча, сидя спина к спине — его бронированная, её обычная, в защитном костюме, который она так и не сняла.
— Почему ты ушла из «Гелиоса»? — спросил Артём.
— Потому что они собирались использовать вирус. Не «Прометей» — свой. Собственный. «Гелиос» финансировал «Прометей», но параллельно разрабатывал доставку: дроны, распылители. Я узнала за два дня до утечки. Пыталась поднять тревогу. Меня записали в предатели. Когда вирус вышел из лаборатории — сбежала. Не героизм. Инстинкт.
— А сейчас?
— А сейчас — не знаю. Я больше не работаю на корпорацию. Не работаю на государство. Не работаю ни на кого. У меня нет плана, нет тыла, нет резерва. Только вперёд.
— У меня тоже.
Она не ответила. Но прижалась спиной чуть плотнее.
Ночью Паше стало хуже. Артём проснулся от звука — не стон, не кашель, что-то между. Мокрое, булькающее.
Он подошёл. Старик лежал на спине, глаза открыты. Из носа — тёмная, густая кровь. Не течёт — сочится, медленно. Дышит рвано, с хрипом.
— Елена.
Она подошла, присела. Проверила пульс — слабый, быстрый. Посмотрела на кровь. Понюхала — не брезгуя, профессионально.
— Не похоже на обычное носовое кровотечение. Слишком тёмная. Это...
— Сколько ему осталось?
— Не знаю. Может двое суток. Может меньше. Зависит от того, как вирус перестраивает ткани. У молодых дольше. У старых быстрее.
— Он мучается?
— Пока да. Потом... она замолчала. — Потом может стать хуже. Или лучше. Или никак.
Артём вернулся к рюкзаку. Достал аптечку. Шприц, обезболивающее — то, что Лёша принёс для испытаний, на случай травмы. Артём не планировал использовать его так.
— Это не вылечит, — сказала Елена.
— Знаю. Но он будет спать, а не чувствовать.
Она кивнула. Артём сделал укол. Паша закрыл глаза. Дыхание выровнялось — не стало здоровым, но стало тихим.
Сергей стоял в трёх метрах. Молчал. Наташа стояла за ним.
— Он... — Сергей не закончил.
— Он спит, — сказал Артём.
Утром Паша не проснулся. Дышал но не открывал глаза, не реагировал на голос, на прикосновение. Сергей тряс его за плечо ноль. Наташа за руку ноль.
Елена присела, проверила зрачки. Расширенные, почти не реагируют на свет.
— Кома? — Сергей.
— Не совсем. Вирус перестраивает нервную систему. Это не кома — это... система перезагружается. Что в неё загрузится — неизвестно.
— То есть он может очнуться?
— Может. Другим.
Сергей сел на землю. Наташа стояла рядом, положила ему руку на плечо.
— Мы не можем его бросить, — сказал Сергей.
— Мы не можем его нести, — сказал Геннадий. Первые слова за утро.
— Я понесу, — сказал Артём.
Все посмотрели на экзоскелет.
— Батарея? — Елена.
— Хватит. Двадцать килограмм — не вес для этой машины.
Он снял раму рюкзака, пристроил Пашу на спину, закрепил ремнями. Старик весил мало — высохший, лёгкий, как хворост. Экзоскелет принял нагрузку без звука. Гироскопы чуть сместили баланс — и всё.
— Идём.
Перевал открылся внезапно. Лес кончился, и они вышли на голый каменный склон. Ветер ударил — холодный, мокрый, с запахом гари. Не слабым, далёким, как в Краснодаре, — плотным, свежим, как от костра, который только что потушили.
Артём остановился.
Дорога внизу — целая. Не обвал. Не разлом, не трещина, не оползень. Асфальт ровный, без единой трещины. Бетонные отбойники на месте. Мост через ущелье — целый.
Дорога была открыта.
— Обвал, — сказала Елена. Тихо, без злости. Просто подтвердила.
— Зачем закрыли?
— Затем, что за перевалом — вот это.
Она показала вниз, на южную сторону. Артём посмотрел.
Дым. Не один — много. Столбы чёрного и серого, поднимающиеся с земли, как из кратеров. Не от одного пожара от десятков. Долина за перевалом горела. Не лес — поселения. Станицы, хутора, маленькие городки, рассыпанные по предгорьям. Всё горело.
И тишина. Ни сирен, ни машин, ни вертолётов. Тишина, в которую не веришь, потому что она не может быть настоящей.
— Что там произошло? — Наташа. Первый раз за день — голос.
— То, чего боялись, — ответила Елена. — Вирус дошёл раньше, чем мы.
Артём смотрел на долину. Дым стоял стеной, и за ним — ничего. Ни движения, ни жизни. Только огонь и дым.
— База, — сказал он. — Она ниже?
— Да. По карте — восемь километров на юг. Прямо в долину.
— В долину, которая горит.
— Да.
Сергей стоял рядом с Артёмом. Паша на спине экзоскелета не шевелился, дышал — едва.
— Значит, туда нельзя, — Сергей.
— Значит, нельзя, — Артём.
— Тогда куда?
Артём не ответил. Он смотрел на карту в телефоне — сеть ещё работала, но еле. Он нашёл дорогу: не на юг, не в долину на восток, вдоль хребта. Узкая, обозначенная как грунтовая. Вела к посёлку Лесной. Маленький, заброшенный, тридцать домов. Лес, река, старая лесозаготовка.
— Сюда, — он показал Елене.
Она посмотрела. Потом на долину. Потом на карту.
— Лесной. Знаю. «Гелиос» использовал его как перевалочную базу два года назад. Там есть склад — был. Генератор был.
— Был?
— Два года назад. Сейчас не знаю.
— Это не долина. Не дым. Не огонь. Идём?
— Идём.
Они двинулись на восток. Тропа вдоль хребта — узкая, каменистая, ветер сбивал с ног. Паша на спине Артёма не двигался, но экзоскелет держал — ровно, бесшумно. Батарея таяла: эконом-режим, но подъем по камням тратил энергию быстрее, чем рассчитывал. Артём не смотрел на индикатор. Не хотел.
Елена шла рядом. Молча. Они не разговаривали — не потому, что не о чем, а потому, что слова были лишними. Каждый понимал: они вчетвером плюс старик, который умирал или менялся, и ещё неизвестно, что хуже. Впереди посёлок, который может быть пуст или занят. Сзади город, который разрушался, и долина, которая горела.
Впереди неизвестность.
Сзади конец.
Они выбрали неизвестность.
Через три часа хребет пошёл вниз. Камни уступили место траве, потом — деревьям. Тропа расширилась, и Артём почувствовал, что экзоскелет расслабился — приводы сбросили нагрузку, гироскопы успокоились.
Лес обнял их, как берёт в ладони что-то хрупкое.
И тут Паша за спиной застонал.
Первый звук за двенадцать часов. Артём остановился.
— Дед? — Сергей подбежал.
Паша открыл глаза. Не мутные, как вчера. Ясные. Стеклянно-ясные, как у человека, который видит что-то, чего не видят другие.
Он пошевелил губами. Артём снял шлем, чтобы слышать.
— Паша, — Сергей наклонился. — Дед, ты меня слышишь?
Паша посмотрел на Сергея. Потом на Артёма. Потом мимо всех, на деревья, на свет, на что-то невидимое.
И заговорил. Тихо, но ясно:
— Я вижу дорогу.
— Какую дорогу, дед?
— Внизу. За деревьями. Дорога и дома. И люди. Живые.
Сергей посмотрел на Елену. Она стояла рядом, и на лице её было то, чего Артём раньше не видел: страх. Не паника — страх. Влажный, чистый.
— Бред? — Сергей.
— Может быть, — Елена. — А может — нет.
Паша закрыл глаза. И улыбнулся. Не как человек, который умирает. Как человек, который увидел что-то хорошее.
Артём посмотрел на Елену. Она ответила взглядом, в котором было одно: мы ещё не знаем, что с ним. Но что-то началось.
Они пошли дальше. Вниз. К посёлку Лесной.
За деревьями, вдалеке, Артём увидел: дым. Но не чёрный, не от пожара. Серый, тонкий, прямой от трубы. Чьей-то трубы. Живой.
Паша был прав.
Глава 3 Живые
Посёлок Лесной лежал в низине, как в ладони. Два ряда домов по обе стороны грунтовой дороги, школа с разбитыми окнами, магазин с заложенными мешками, лесопилка у реки. Артём насчитал тридцать строений от крепких кирпичных до щитовых, которые ветер качал.
И дым. Тонкий, прямой, из трубы крайнего дома.
— Вижу людей, — сказала Елена. — Трое. У магазина.
Артём снял шлем и повесил на ремень. Экзоскелет гудел тихо — слишком тихо. Индикатор он не проверял с утра. Не хотел.
— Идём открыто, — сказал он. — Без сюрпризов.
— А они? — Геннадий кивнул на дробовик.
— Убери. Если местные — встретим с пустыми руками. Если нет — успеешь достать.
Геннадий посмотрел на него, помолчал, убрал дробовик за спину.
Они спускались пять минут. Тропа вышла на грунтовую дорогу, и Артём почувствовал, как экзоскелет расслабился — ровная поверхность, эконом-режим, минимальная нагрузка. Паша на спине не двигался, но дышал.
У магазина их ждали. Трое мужчин с ружьями. Не мародёры лица другие. Не злые, не голодные испуганные. Один лет пятидесяти, в камуфляжной куртке, с двустволкой. Второй молодой, в спортивном, с «молотком» охотничий карабин. Третий совсем мальчишка, с «мелкашкой», и руки дрожали.
— Стой! — старший. — Кто такие?
— Люди, — ответил Артём. — Идём с севера. Из Краснодара.
— Из Краснодара, — старший переглянулся с молодым. — Там что?
— Там плохо. А тут?
Старший помолчал. Потом:
— Тоже плохо. Но не так.
— Мы не заразные, — Елена. — Симптомов нет.
— Откуда знаем?
— Не знаете. Но если бы мы были заражены у нас была бы температура. Кровотечения. Мы бы не шли, а лежали.
Старший опустил ружьё — не совсем, но ствол смотрел в землю, а не в грудь.
— Меня Григорий зовут. Я тут за старшего. Вас сколько?
— Шестеро. Один — старик, без сознания.
— Без сознания — это что?
— Плохо. Нужен врач.
— Врач есть. Марина. Медсестра, но лучше, чем никто.
Григорий повёл их по улице. Посёлок жил не процветал, но жил. В окнах доски, у дверей мешки с песком. На крыше школы наблюдатель с биноклем. Два дома у въезда заложены изнутри, окна заколочены. Периметр.
— Сколько вас? — спросил Артём.
— Двадцать три. Было тридцать. Семеро ушли в долину, когда началось. Не вернулись.
— Что началось?
Григорий остановился. Повернулся. Лицо усталое, обветренное, с белыми полосами вокруг глаз от бинокля или от недосыпа.
— В долине станица Нижняя. Тысяч пять населения. Четыре дня назад первые заболели. Двое суток и все. Не все умерли некоторые... изменились. Третьего дня загорелось. Не знаем кто может, военные, может, сами подожгли, чтобы не распространялось. Дым видели? Это Нижняя. Горит четвёртый день.
— А вы?
— А мы на отшибе. Лес, река, дорога одна. Когда слухи пошли закрылись. Продукты свои, огороды, колодец. Пока хватит. Пока на день.
— Что значит «на день»?
— Значит, что через неделю есть будет нечего. Огороды осень. Скот забили, в морозилке. Морозилка от генератора. Генератор дизель. Дизеля на пять дней.
Артём кивнул. Посёлок, который держался. Ненадолго.
Марина работала в школе в классе, переоборудованном под медпункт. Тридцать лет, короткие волосы, руки уверенные, взгляд — нет. Она устала так, как устают люди, которые держат чужую жизнь, а свою забыли.
Пашу положили на раскладушку. Марина проверила пульс, давление, зрачки. Посмотрела на кровь на повязке — Елену не попросили, она сама стянула с носа старика тампон.
— Давление — шестьдесят на сорок. Пульс сто десять. Зрачки расширены, реакция слабая. Температура — тридцать девять и два.
— Носовое кровотечение? — Марина.
— Да, — Елена. — Со вчерашнего. И до этого — два дня. Лихорадка, помутнение, кратковременная кома.
Марина посмотрела на Елену.
— Вы медик?
— Нет. Но я знаю, что это.
— И что это?
Елена помолчала. Потом:
— Инфекция. Не обычная. Вирус, который разработала корпорация «Прометей». Передаётся воздушно-капельно. Инкубация от трёх до пяти дней. Летальность — около девяноста процентов. Выжившие — меняются.
Марина отложила стетоскоп.
— Откуда вы знаете?
— Я работала в корпорации, которая финансировала разработку.
Тишина. Марина смотрела. В её глазах не было страха — было то, что хуже: узнавание. Она уже видела такое. В долине.
— Вчера, — сказала она. — До того как загорелось я спускалась в Нижнюю. Помогала. Двенадцать человек на пункте помощи. К вечеру восемь умерли. Четверо выжили. Но... она запнулась. — Одна женщина. Молодая. Тридцать лет. Переболела, температура спала на третьи сутки. Думали поправится. А на четвёртые встала и пошла. Только... не разговаривала. Не реагировала. Смотрела сквозь. А потом я видела, как она подняла руками скамью. Металлическую, в больнице. Привинченную к полу. Сорвала с болтов и подняла.
— А другие трое? — Елена.
— Двое лежат. Не двигаются. Дышат, сердца бьются но никого нет дома. Третий мальчик, четырнадцать лет. Руки и ноги перестали работать. Говорит но не может пошевелиться. Лежит и просит есть. Просит и всё.
Елена кивнула. Артём смотрел на Пашу. Старик лежал на раскладушке, и на лице его не было ни боли, ни покоя — ничего. Маска, за которой что-то двигалось.
— Ваш старик, — Марина. — Сколько дней болеет?
— С четвёртого. Пятый.
— Он должен был умереть вчера.
— Я знаю, — сказала Елена.
Марина посмотрела на них. На экзоскелет. На АК. На Елену.
— Что вы за люди?
— Обычные, — ответил Артём. — Просто — раньше начали готовиться.
Артём осмотрел периметр. Григорий шёл рядом — не провожал, проверял.
Два въезда в посёлок: с севера откуда пришли они, с юга дорога в долину. Северный заложен двумя машинами, мешками, брёвнами. Южный нет. Просто дорога, уходящая вниз, в дым.
— Почему южный не закрыли? — Артём.
— Людей не хватает. И... — Григорий замялся. — Оттуда может кто-то прийти. Из долины. Выжившие. Не можем закрыть — вдруг кто-то жив.
— И что из долины?
— Пока никто. Только дым.
Артём походил вдоль южного въезда. Дорога грунтовая, колея, ширина машина пройдёт. По бокам лес, густой, стеной. Если ставить баррикаду нужны брёвна, верёвка, время. И руки.
— У вас есть бензопила?
— Есть. Одна. И топоры — пять штук.
— Сколько мужчин, кто может работать?
— Восемь. Из двадцати трёх — восемь. Остальные — женщины, дети, двое стариков.
Артём посмотрел на южную дорогу. Потом на лес.
— Брёвна поперёк дороги — три ряда. Между ними — мешки с песком. Это задержит машину, но не людей. Для людей — нужно оружие.
— У нас три ружья и мелкашка, — Григорий.
— У меня — АК и два магазина. Шестьдесят патронов. Это на крайний случай.
— А вы?
Артём посмотрел на свой экзоскелет. Броня, приводы, пустой АК. Батарея он наконец посмотрел на индикатор. Двенадцать процентов. Это три-четыре часа активного режима. Или восемь в экономном. Или бесполезный кусок титана.
— У меня есть это, — он постучал по нагруднику. — Но ненадолго.
Работали до вечера. Артём снял экзоскелет — впервые за два дня. Без него тело казалось голым, лёгким, хрупким. Он разминал плечи и чувствовал, как мышцы ноют — экзоскелет берёт вес, но не усталость.
Геннадий рубил деревья. Молча, точно, топор в руках — как часть тела. Лесоруб, понял Артём. Не охотник — лесоруб. Сергей таскал брёвна. Григорий и его люди — укладывали, вязали, засыпали песком.
Артём построил баррикаду. Не инженерным методом на глаз, из того, что было. Но три ряда брёвен по пояс, между ними — мешки, сверху — колючая проволока из школьного забора. Не линия фронта. Но и не открытая дверь.
Елена помогала Марине — не с больными, с организацией. Разложила аптечку, пересчитала бинты, антибиотики. Объяснила, что искать у заболевших: температура, кровотечения, помутнение сознания. Марина слушала и записывала в тетрадь.
— У вас есть рукавицы? — спросила Елена.
— Зачем?
— Если кто-то заболеет — трогать нельзя. Рукавицы, респираторы, плёнка. Если нет респираторов — марля, в несколько слоёв. Мокрая. Не сухая.
Марина кивала. Записывала.
К вечеру Паша пошевелился.
Артём сидел рядом — не потому, что хотел, а потому, что Сергей попросил. «Ты вон, — сказал Сергей, — ты с ним что-то сделал. Укол. Вот и сиди».
Паша открыл глаза. Ясные — не мутные, не стеклянные. Живые.
— Вода, — сказал он.
Артём подал флягу. Старик пил — сам, руками. Руки не тряслись.
— Где мы? — спросил Паша.
— Посёлок. Лесной. Мы дошли.
— Хорошо. — Паша сел. Медленно, но сел. Посмотрел на Артёма. — Ты — большой. В железе.
— В броне.
— В броне, — Паша повторил, как пробуя слово. Потом повернул голову — быстро, быстрее, чем должен двигаться человек, который пять часов лежал без сознания. Посмотрел на дверь. — Там кто-то есть.
— Кто?
— Не знаю. Три человека. Один — ранен. Двое ведут.
Артём встал. Посмотрел на дверь. Пусто. Коридор. Школа.
— Откуда ты знаешь?
— Слышу, — Паша. Просто. Как если бы сказал «вижу».
Артём вышел. Прошёл по коридору, вышел к южному въезду. Темнело. Баррикада три ряда брёвен, проволока. За ней — дорога, лес, и дальше — дым.
Он прислушался. Ничего. Ветер, птицы, далёкий треск — то ли дерево, то ли выстрел.
Потом шаги. Не близко, но слышно. Медленные, тяжёлые. И голос — тихий, невнятный.
Артём вернулся к Паше.
— Слышу, — повторил старик. — Ближе.
Артём собрал всех. Григорий, его люди, Елена. Геннадий с дробовиком, на южной баррикаде. Сергей рядом, бледный.
— Кто-то идёт, — сказал Артём. — Может выжившие. Может нет. Встречаем за баррикадой. Оружие наготове, но не стрелять, пока не увижу.
— А если заразные? — молодой с карабином.
— Заразные не ходят, — ответила Елена. — Лежат или стоят. Не ходят. Если идут — значит, ещё люди.
Они ждали за брёвнами. Темнота сгущалась, и небо на юге светилось — не луной, заревом. Дальний огонь, далёкий, но живой.
Шаги ближе. Артём включил фонарь, направил на дорогу. Луч прорезал темноту, и в нём появились фигуры.
Трое. Медленные, пошатывающиеся. Обгоревшие. Первый мужчина, лет сорока, в чёрной, опалённой одежде. Лицо копчёное, с трещинами. Второй женщина, в куртке, которую он поддерживал. Третья ребёнок? Нет подросток. Лет пятнадцати. Шёл сам, но медленно, как во сне.
И за ними четвёртый. Не шёл ковылял. Прихрамывал, держался за бок. Рука на ране. Форма. Чёрная, с нашивкой на плече. Артём узнал нашивку видел в материалах Дроздова, в сводках, в записях из Мьянмы.
«Гелиос».
— Стой! — крикнул Григорий. Ружьё на изготовку.
Мужчина впереди поднял руки. Жест был медленным, как у людей, которые устали так, что даже поднять руки — усилие.
— Мы из долины, — сказал он. Голос хриплый, с привкусом дыма. — Из Нижней. Трое суток шли.
— Кто с вами? — Артём показал на форму.
Четвёртый поднял голову. Лицо молодое, лет тридцати. Опалённое, с ссадиной на виске. Глаза ясные, испуганные. Живые.
— Трофейная, — сказал он. — Нашёл. Тёплая.
— Врёт, — тихо сказал Григорий.
— Не вру, четвёртый. — Я не из «Гелиоса». Я из Нижней. Учителем был. Физика. Форму нашёл в машине на выезде из города. Там... люди в форме лежали. Мёртвые. А форма цела.
Елена вышла из-за баррикады. Подошла, посмотрела на нашивку. Потом на лицо.
— Какого цвета нашивка?
— Красный. Треугольник.
— Это не «Гелиос», — сказала она. — Это «Прометей». Эвакуационная команда.
Повисла тишина. Григорий опустил ружьё — не потому что поверил. Потому что устал держать.
— Заводите, — сказал Артём.
Их звали: Олег — мужчина, сорок три, электрик из Нижней. Лариса — женщина, тридцать семь, его жена. Денис — пятнадцать, сын соседей. Семья погибла в первый день. Он шёл, потому что больше некуда было идти.
Четвёртый — Андрей. Учитель физики. Тридцать два. Нашивку «Прометея» — действительно нашёл. Елена проверила: форма пошива, без защитных свойств, с маркировкой эвакуационной группы. Не боевая. «Прометей» рассылал такие команды в первые часы, до того как потерял контроль.
— Что вы видели? — спросила Елена. — В долине.
Олег говорил, а Лариса молчала и держала его за руку.
— Первый день кашель. Многие кашляли, думали простуда, осень. К утру температура. К обеду кровь из носа. К вечеру люди падали. Прямо на улице. Скорая не успевала.
— Второй день пожар. Не знаю, кто. Может, короткое замыкание трансформаторная будка рванула. Может военные. Пламя на три квартала. Мы бежали на юг, к лесу. По дороге тела. Много. И... живые. Но не те.
— Не те — это как? — Артём.
— Стояли. Просто стояли. На улице, посреди дороги. Один у магазина, у полок с хлебом. Стоял и смотрел на хлеб. Не брал. Не ел. Стоял.
— А другие?
— Другие лежали. В домах. На земле. Дышали — но не двигались. Как... — Олег замолчал.