Грань
— Третий день огонь дошёл до леса. Мы шли по кромке. Жар спиной. Дым глаза. Денис нашёл дорогу он здесь жил, летом к бабушке ездил. Знает тропы.
Артём посмотрел на Дениса. Мальчишка сидел у стены, обняв колени. Глаза открытые, сухие, далеко.
— Ты молодец, — сказал Артём. — Ты вывел их.
Денис не ответил. Но чуть кивнул.
Андрей молчал дольше всех. Когда остальные ушли в школу, к Марине, греться и есть — он остался.
— Вы из «Гелиоса»? — спросил он Елену.
— Была.
— Я знаю вас. Не лично по фото. У нас в школе был ноутбук, я читал сводки. «Воронцова, Елена Николаевна. Аналитический отдел». Ваше фото в списках пропавших.
Елена не ответила.
— Вы знаете, что вирус был в «Гелиосе»? — спросил Андрей.
— Знаю.
— И что «Гелиос» разрабатывал доставку?
Елена посмотрела на него. Внимательно.
— Откуда ты знаешь?
— Я учитель физики. Не журналист. Но в Нижней была лаборатория «Прометея» маленькая, на окраине. Перед пожаром я успел зайти. Не из любопытства искал аптечку. И нашёл папку. Бумажную, не электронную. Кто-то выбросил, или забыл, или не успел уничтожить. Там схемы. Дроны, распылители, расчёты плотности. И подпись: «Гелиос», отдел W.
Артём и Елена переглянулись.
— Папка у тебя? — Елена.
Андрей расстегнул куртку. Из внутреннего кармана — папка. Тонкая, мятая, с опалённым углом.
— Вот.
Елена открыла. Листы — напечатанные, местами выцветшие, местами обугленные по краям. Схемы, таблицы, графики. Артём заглянул через плечо. Не всё понимал, но кое-что — да. Расчёты площади распыления. Время активации. Зависимость плотности от высоты.
— Это не эвакуационная команда, — сказала Елена. — Это боевая разработка. «Гелиос» готовил распылитель для вируса. Дрон-носитель, высота двести метров, зона поражения квадратный километр.
— Готовил? — Артём.
— Или применил. — Елена посмотрела на Андрея. — Когда ты нашёл папку?
— Третьего дня. Вечером. Перед пожаром.
— Перед пожаром.
Она замолчала. Артём понял: пожар в Нижней начался не от короткого замыкания и не от военных. «Гелиос» распылил вирус, а потом — ликвидировал следы. Или пытался.
Ночь. Артём стоял у баррикады. Экзоскелет снят, лежал в школе, на зарядке от генератора. Без зарядки двенадцать процентов никуда не денутся, но и не прибавятся. Нужен был источник. Генератор посёлка дизель, на исходе. Артём подумывал: разобрать генератор, подключить напрямую к батарее экзоскелета. КПД низкий, но хватит, чтобы зарядить до тридцати-сорока процентов. На это ещё несколько часов хода или боя.
Елена вышла из школы. Села рядом на бревно.
— Не спишь, — сказал он.
— Не могу. Слишком много знаю.
— Про папку?
— Про всё. «Гелиос» не просто финансировал «Прометей». Они были клиентом. Вирус — заказ. Не утечка, не авария. Заказ.
Артём молчал.
— Они хотели оружие, — продолжила Елена. — Не танки, не дроны, не броню. Вирус. И они его получили. А потом — потеряли. Как дурак, который сделал бомбу и не понял, как работает взрыватель.
— Ты знала?
— Нет. Догадывалась. Но думала — теория. Бумаги, расчёты, модели. Не реальность.
— А теперь?
— Теперь реальность. Два миллиона человек в долине. И...
— И?
Елена не договорила. Где-то на юге — глухой, далёкий звук. Не взрыв — выше, короче. Как металл, который рвётся.
Артём посмотрел на небо. Зарево на юге мигнуло — и стало ярче.
— Генератор, — сказала Елена. — Электростанция рванула. Последняя.
Они сидели на бревне, рядом, плечо к плечу. Его — без брони. Её в защитном костюме, который не защищал ни от чего.
— Ты мне веришь? — спросила она.
— Да.
— Почему?
— Потому что ты могла не прийти. Могла уйти. Могла молчать. Но ты пришла, рассказала, и идёшь рядом.
Она не ответила. Но руку — положила. Не на плечо, не на руку на ладонь. Тихо, как кладут что-то хрупкое.
Он сжал.
Паша встал ночью. Сам. Без помощи, без стонов. Артём услышал шаги — лёгкие, ровные — и вышел в коридор. Старик шёл к двери.
— Паша. Куда?
— Слышу, — сказал старик. — Кто-то ходит. В лесу.
Артём прислушался. Ничего. Ветер, далёкий треск, тишина.
— Я не слышу.
— Я слышу, Паша повернулся. Лицо спокойное, ясное, и в глазах что-то новое. Не безумие, не пустота. Внимание. Как у человека, который наконец понял, что слух это не то, что было раньше.
— Паша, сколько тебе лет?
— Семьдесят три.
— Ты шёл как двадцатилетний.
Паша посмотрел на свои руки. Сжал и разжал.
— Сильный, — сказал он. Не хвастаясь. С удивлением. Как человек, который нашёл в кармане то, чего не клал.
Артём посмотрел на Елену. Она стояла в дверях класса. Слышала.
— Мутация, — сказала она тихо. — Перестройка тканей. Он — из тех, кто выживает. Не овощ. Не калека. Другой.
— А слух?
— Не знаю. Может побочный эффект. Может перестройка нервной системы дала... больше.
Паша стоял в коридоре. Ждал. Не рвался, не боялся. Стоял — и слушал.
— Паша, — Артём. — Иди спать.
— Не хочу спать. Не устал.
— Ты пять часов лежал без сознания.
— Да. Но не устал.
Артём посмотрел на Елену. Она пожала плечами — не «не знаю», а «я предупреждала».
Паша вернулся в класс. Шёл — ровно, без пошатывания, как человек, который выздоровел за ночь.
Только он не выздоровел. Он стал кем-то другим.
Утро началось с крика.
Артём выскочил из школы — без экзоскелета, с АК. У южной баррикады — Геннадий, с дробовиком, и Григорий, с ружьём. Оба смотрели на дорогу.
— Что?
— Смотри, — Григорий показал.
Дорога. Утренний туман. И в тумане — силуэты. Много. Десять, двадцать, больше. Медленно, вразнобой, как толпа, у которой нет цели.
— Заразные? — Геннадий.
Артём взял бинокль Григория. Навёл. Фокус. Люди. Живые — ходячие, в одежде, с рюкзаками. Не мародёры, не военные. Гражданские.
— Выжившие, — сказал он. — Из долины.
— Сколько? — Григорий.
Артём считал. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять.
Двадцать шесть.
И последним — ковыляя, опираясь на палку шёл человек в форме.
Не «Прометей». «Гелиос». Полная полевая форма, с нашивкой на плече — синий круг, стрела. Боевое подразделение.
Человек остановился. Посмотрел на баррикаду. На людей за ней. Потом медленно, с трудом — поднял руку. Не в знак капитуляции. В знак — «я один из вас».
Артём не опустил бинокль.
— У него лицо, — сказал он.
— Что лицо? — Григорий.
— Я его знаю.
Глава 4 Свои чужие
Артём узнал его за тридцать метров. Походка — чуть косолапая, левая нога ставится носками внутрь. По плечам — узким, сутулым. По тому, как он держал палку — не как опору, а как инструмент, к которому привыкли руки.
Лёша. Техник Лёша. Тихий, исполнительный, не задающий вопросов. Который привозил сухпайки. Который стрелял из АК по нагрудной пластине. Который оставил оружие в углу ангара — и исчез.
— Лёша, — сказал Артём.
Человек с палкой поднял голову. Лицо опалённое, с ссадиной на скуле, но глаза — те же. Серые, спокойные, чуть испуганные.
— Артём Сергеевич, — голос хриплый, с привкусом пыли. — Я знал, что вы здесь.
— Откуда?
— Вы на юг пошли. Я тоже. Другой дороги нет.
Лёша ковылял к баррикаде, и Артём видел: ранение — левая нога, выше колена. Перевязано тряпкой, неумело. Хромота — не свежая, дня три.
— Проходи, — Артём махнул Григорию.
Григорий не двинулся.
— Откуда форма?
— Нашёл, — Лёша. Та же интонация, что у Андрея. — На выезде из лаборатории. Там... много лежало.
— Какой лаборатории?
Лёша посмотрел на Артёма. Не на Григория на Артёма. Как человек, который знает, кому можно говорить.
— Нашей, — сказал он. — «Заслон».
Их было двадцать шесть. Артём считал, пока они проходили через баррикаду — мимо брёвен, мимо мешков, мимо людей с ружьями, которые смотрели на них так, как смотрят на возможных врагов, которых пока некуда деть.
Гражданские. Женщины, мужчины, двое детей — лет десяти и двенадцати. Рюкзаки, сумки, узлы. Лица — одинаковые: серые, опухшие, с белыми ободками вокруг глаз. Люди, которые шли трое суток через огонь и дым и не верили, что дошли.
Артём отвёл Лёшу в школу, в пустой класс. Сел напротив. Елена рядом, у стены, молча.
— Рассказывай.
Лёша сидел на стуле, нога вытянута. Говорил — ровно, без эмоций, как отчёт.
— На второй день после утечки —атака. Не мародёры. Профессионалы. Человек двадцать, в гражданском, но работали как военные. Приехали на двух «Уралах» — без номеров, без опознавательных знаков. Двинули к ангарам.
— Кто?
— Не знаю. Но они знали, что искать. Пошли не к складам к серверной. К данным.
— Дроздов?
Лёша замолчал. Посмотрел на свои руки.
— Дроздов — первый. Он вышел навстречу, без оружия. Думал — договорится. Они не договорились.
— Убили?
— Нет. Забрали. Увезли на одном из «Уралов». Живым — я видел, как его грузили.
— А Вера?
— Вера исчезла. Не похищение именно исчезла. До атаки она была в лаборатории. Во время нет. Искали, не нашли. Может ушла до. Может во время. Она... — Лёша замолчал.
— Она что?
— Она знала, что будет атака. За день до — сказала мне: «Лёша, если что-то случится — иди к Артёму. Он на юге. Он справится».
Артём посмотрел на Елену. Она не шевельнулась, но он увидел: в её глазах что-то сдвинулось. Не удивление — подтверждение.
— Почему она не предупредила Дроздова? — Елена.
— Не знаю. Может не успела. Может не могла.
— Или не хотела, — сказала Елена.
Лёша продолжил:
— После атаки я ушёл. Через заднюю стену там лаз, в заборе. Пошёл на юг. На выезде тела. Четверо наших, охрана. И двое в форме «Гелиос». Мёртвые. Форму снял. Тёплая, а я в одной рубашке был.
— Что с лабораторией?
— Они подожгли. Серверную — точно. Ангары — может, потом. Я не видел — ушёл.
Артём молчал. Дроздов в плену. Вера исчезла. Лаборатория уничтожена. Экзоскелет единственный. Батарея двенадцать процентов.
— Документы? Чертежи?
— На серверах. Серверы — горят. Но у вас же есть, — Лёша посмотрел на Артёма. — Накопители. Вы всегда на два дублировали.
— Есть, — Артём. — Но без оборудования — это картинки.
— Без оборудования — да. Без зарядки тоже да.
Проблема была не в людях. В людях — было пятьдесят три человека в посёлке, который держался на мешках с песком и колодезной воде. Проблема была в том, что из двадцати шести пришедших — трое были больны.
Марина нашла их сама. Не потому что знала — потому что чувствовала. Три дня в медпункте научили её тому, чего не учили шесть лет в медицинском колледже: видеть вирус.
Первая женщина, лет тридцати. Кашель, температура тридцать восемь и семь. Глаза мутные, на грани. Второй мужчина, пожилой, с тремором рук. Третий подросток, лет шестнадцати. Он ещё не кашлял, но Лариса заметила: он прикрывал нос платком, и платок был тёмный.
— Кровь? — Елена.
— Кровь, — Марина.
Карантин в сарае за школой. Отдельный вход, отдельная посуда, отдельный воздух. Марина разложила пластиковую плёнку, которую нашли в подсобке магазина, — между стенами и больными. Не стерильно — но дистанция.
— Сколько у нас? — Артём.
— Респираторов ноль. Перчаток две пары, резиновые, садовые. Премиксов, антибиотиков на десять человеко-дней. Это если не тратить на других.
— Не тратить, — Елена.
Марина посмотрела на неё.
— Трое умрут?
— Возможно. Девяносто процентов — это девяносто процентов. Но мы не знаем, на каком они этапе.
— А если выживут?
— Тогда увидим, что с ними станет.
Григорий собрал сходку. Не в школе на улице, у костра. Вечерело. Пятьдесят три человека — больше, чем школа вмещала. Стояли, сидели на брёвнах, на ящиках, на земле.
— У нас продукты на неделю, — Григорий. Голос ровный, усталый. — Дизель на пять дней. Людей пятьдесят три. Пришли двадцать шесть, трое больны. Больные в карантине. Решаем: что дальше.
Молчание. Потом голоса.
— Надо уходить, — Олег, электрик из Нижней. — Тут тупик. Продукты кончатся и что?
— Куда уходить? — Григорий. — Долина горит. На севере город, там хуже. На восток горы, без дороги.
— На запад, — сказал Артём.
Все повернулись.
— На запад — что? — Григорий.
— На запад. Новороссийск. Порт. Если что-то работает там. Если не работает там корабли, склады, топливо. Новороссийск узел. Через него шло снабжение всего юга. Если кто-то держится они.
— Это — сто километров, — Григорий.
— По трассе шестьдесят. Но трасса закрыта. По горам сто, может, больше. Пешком три-четыре дня. Если повезёт.
— А если не повезёт?
— Тогда здесь. С продуктами на неделю и дизелем на пять дней.
Молчание. Люди смотрели друг на друга — не на Артёма, не на Григория. Друг на друга. Искали ответ в лицах, которых не знали.
— Я за уход, — сказал Сергей.
— Я тоже, — Геннадий.
— А больные? — женщина из местных, лет сорока, в платке.
— Больные идут с нами, — сказала Елена. — Изолированно. Отдельно. Но идут. Оставлять — значит, убивать.
— Они могут заразить остальных!
— Могут. Но если мы оставим их здесь — они умрут. А мы уйдём и через два дня забудем, что были людьми.
Женщина замолчала. Не согласилась — замолчала.
Артём посмотрел на Елену. Она стояла у костра, и свет делал её лицо — острым, жёстким, красивым. Не от черт от решимости. Она говорила то, во что верила, и верила в то, что говорила. Это было страшнее, чем красота.
— Решаем, — Григорий. — Кто за уход — поднимите руку.
Двадцать девять. Из пятидесяти трёх.
— Кто против.
Двенадцать.
Остальные молчали. Не поднимали.
— Решено, — Григорий. — Готовимся. Выходим на рассвете.
Ночь. Артём в школе, над генератором. Разобрал кожух, смотрел на дизель маленький, шумный, пожилой. Бак на четверть. Артём снял провода, подключил напрямую к батарее экзоскелета. Контроллер зарядки самодельный, из того, что нашёл в школе: резисторы из физкабинета, диодный мост из блока питания старого компьютера. Криво, грубо но работало.
Индикатор полз. Тринадцать. Четырнадцать.
— Долго? — Лёша. Сидел рядом, на полу, нога вытянута.
— Часа три. Может, четыре. До тридцати процентов — хватит на полдня активного режима.
— А потом?
— А потом — найдём зарядку. Или — пойдём без.
— Артём Сергеевич, Лёша помолчал. — Вера... она дала мне телефон. Перед атакой. Сказала если дойдём до вас отдать.
— Телефон?
— Да. — Лёша достал из кармана телефон. Старый, кнопочный, с разбитым экраном. — Сказала: «Артём поймёт».
Артём взял телефон. Включил работал. В памяти — одно сообщение, без подписи. Текст:
«Ангар 7. Терминал 4. Пароль — экзоскелет. Не ищи меня. Ищи данные. Вера».
— Что это значит? — Лёша.
— Ангар семь в лаборатории «Заслон». Серверная. Терминал четыре — отдельный, не в сети. Я его не знал. Дроздов — знал.
— Но лаборатория — сгорела.
— Серверная сгорела. А терминал четыре отдельный. Если Вера его спрятала он не в серверной. Он где-то ещё. В седьмом ангаре, но не там, где искали.
— Вы хотите вернуться?
Артём не ответил. Он смотрел на телефон, на сообщение, на имя. «Не ищи меня. Ищи данные». Вера не спасалась — она работала. Даже уходя работала.
— Лёша, ты видел ангары после пожара?
— Нет. Я ушёл до. Но седьмой ангар был последним, у задней стены. Если поджигали серверную — она в другом крыле. Седьмой мог уцелеть.
— Мог.
— Или — нет.
— Или — нет, — повторил Артём.
Елена пришла под утро. Артём не спал сидел над зарядкой, смотрел на индикатор. Двадцать один процент.
— Не спишь, — сказала она. Не вопрос — констатация.
— Заряжаю.
Она села рядом. Молчала минуту.
— Артём.
— Да.
— Я должна тебе сказать. Про «Гелиос». Про меня.
Он повернулся.
— Когда я работала в аналитике — я знала, что «Гелиос» финансирует «Прометей». Знала, что вирус — боевой. Знала и молчала.
— Почему?
— Потому что думала — теория. Проект. Бумаги. Не верила, что дойдёт до дела. А когда дошла — было поздно. Я ушла. Но я — знала. И молчала.
Артём смотрел на неё. Огня не было — только индикатор зарядки, зелёный, мерцающий. В его свете лицо Елены — без грима, без защиты, без брони.
— Ты молчала, — повторил он. — Как и все.
— Не как все. Я — знала больше.
— И?
— И я тут. С тобой. С людьми, которых могла спасти, если бы сказала раньше. — Она посмотрела на руки. — Я не прошу прощения. Я прошу не ври мне, что всё нормально. Потому что не нормально.
— Не нормально, — согласился Артём. — Но ты здесь. И это — больше, чем бумаги.
Она не ответила. Но голову опустила — и он понял: это не слабость. Это — вес, который она наконец положила. Не на него рядом с ним.
Перед рассветом Паша вышел из класса.
Артём слышал шаги — лёгкие, ровные, без хромоты и без усталости. Семьдесят три года, и шаги — как у парня.
— Паша?
Старик стоял в коридоре. В одном белье, босиком, на бетонном полу. Не мёрз — дышал ровно, кожа — обычная, без мурашек.
— Артём, — сказал он. — Я хочу посмотреть на больных.
— Зачем?
— Хочу.
Артём посмотрел на Елену. Она — не спала, слышала.
— Паша, ты должен отдыхать, — она.
— Я отдыхал. Пять часов. Это — много. Больше не нужно.
— Откуда ты знаешь, сколько нужно?
Паша посмотрел на неё. Спокойно, ясно.
— Не знаю. Но не нужно.
Они пошли к сараю. Утро серое, туманное. Двое на часах из местных, с ружьями. Пропустили без слов: Паша свой, Артём свой.
В сарае — трое. Женщина лежала, укрывшись курткой. Мужчина сидел, кутался, дрожал. Подросток на полу, глаза закрыты, дышал часто.
Паша остановился у входа. Постоял. Потом медленно, как человек, который слушает музыку повернул голову к женщине. Потом к мужчине. Потом к подростку.
— Эта,— он показал на женщину, — больна. Сильно. Давно.
— Мы знаем, — Елена.
— Этот, — мужчина, болен. Но не так. Ему лучше. Или хуже. Не могу сказать.
— А подросток?
Паша подошёл. Присел — легко, без напряжения, без стариковского кряхтения. Посмотрел. Понюхал воздух у лица мальчика.
— Он — не болен.
— Что? — Марина. — Кровь из носа, температура...
— Была. Прошла. Он — выживает.
— Ты не можешь это знать, — Марина.
— Знаю, — Паша. Просто. Как «вижу». Как «слышу». Как «знаю».
Елена присела рядом с ним.
— Паша, как ты это чувствуешь?
Старик подумал. Долго — для него, для человека, который последние сутки думал быстрее, чем говорил.
— Запах, — сказал он. — Не носом внутри. Как... когда ел что-то плохое и помнишь вкус. У больного этот вкус есть. У него, — кивнул на подростка, нет. Был и нет. Вышел.
— Как вирус вышел?
— Не вышел. Перестал быть врагом. Стал частью. — Паша сжал кулак. Медленно и Артём увидел: костяшки побелели, вены вздулись, и рука не рука старика. Рука человека, у которого мышц больше, чем должно быть. — Как у меня. Только у меня по-другому. Я слышу. Он не знаю. Может, что-то другое.
Подросток открыл глаза. Посмотрел на Пашу. Не испуганно — внимательно. Как будто узнавал что-то.
— Дед, — сказал он. — Ты тоже?
— Тоже, — ответил Паша.
Артём собрал совет. Не формальный у костра, перед выходом. Елена, Лёша, Григорий, Сергей, Марина.
— Решение, — сказал он. — Мы уходим на запад. Но не все, не сразу. Сначала разведка. Я и Елена вперёд. Экзоскелет, оружие. Проверяем маршрут первые двадцать километров. Если чисто возвращаемся, ведём всех. Если нет ищем обход.
— Двадцать километров это день хода, — Григорий. — И день обратно. Два дня без вас.
— Два дня вы держитесь. Баррикада на месте. Оружие у вас. Больные в карантине, Марина знает, что делать.
— А если на вас нападут?
— Экзоскелет. Тридцать процентов заряд. АК, шестьдесят патронов. Елена — пистолет, пятнадцать. Этого на стычку. Не на бой.
— А если на бой?
Артём помолчал.
— Тогда обойдём. Или — отступим. Не геройствуем. Задача — разведать, не победить.
Лёша поднял руку — жест абсурдный, школьный, но Артём не улыбнулся.
— Я с вами.
— Нет, — Артём. — Ты — ранен. Идёшь с основными. Помогаешь Григорию.
— Я знаю дорогу. От Лесного до трассы — я ходил, охотился там.
— Лёша, нога.
— Нога — заживёт. А без проводника вы полдня потеряете.
Артём посмотрел на Елену. Она пожала плечами — «решай сам».
— Ладно. Идёшь. Но без геройства. Заворачиваешь — если рану откроешь.
Лёша кивнул.
Перед выходом Артём надел экзоскелет. Тридцать процентов. Индикатор зелёный, но зелёный светлый, не насыщенный. Часы активного режима может, четыре. Экономного восемь. На разведку хватало. Если по прямой.
Он затянул фиксаторы, проверил приводы, калибровку. Экзоскелет обжал тело — привычно, как перчатка. Только перчатка эта весила сорок кило и держала пулю.
АК на ремне. Два магазина. Рюкзак — маленький: фляга, аптечка, фонарь, телефон Веры.
Елена рядом. Пистолет за поясом, рюкзак. Защитный костюм — сняла. Надела обычное — куртка, штаны, ботинки. Артём заметил, но не сказал. Она объяснила сама:
— Костюм от вируса. А вируса в лесу нет. Есть люди. От людей — костюм не спасает.
Лёша — палка, рюкзак, хромота. Шёл — бодро, превозмогая. Артём видел: больно. Но молчит. Терпит.
Они вышли на рассвете. Посёлок за спиной. Впереди запад, горы, и где-то там — Новороссийск.
Шли три часа. Лёша вел уверенно, по тропам, которые помнил. Лес густой, мокрый, осенний. Дорога не дорога, тропа, но тропа набитая, не заросшая. Кто-то ходил. Не сегодня но недавно.
— Туристы? — Артём.
— Охотники. До войны тут сезон был. Кабан, косуля.
— До войны, — повторил Артём. Два слова, которые делили мир на «до» и «после». Раньше туристы, кабаны, косули. Теперь мародёры, вирус, броня.
На привале Елена проверила ногу Лёши. Перевязка — грязная, но рана чистая. Без воспаления.
— Ты везучий, — сказала она.
— Везучий это когда пули нет, — Лёша. — А у меня есть. Просто сквозная.
— Это тоже везение.
— Дед говорил: «Одно везение не везение. Два случайность. Три закономерность». У меня два. Жду третье.
Артём усмехнулся. Впервые за два дня.
К полудню вышли к ручью. Лёша остановился.
— Здесь развилка. Направо к трассе. Час хода. Налево в горы, обход, но дольше.
— К трассе, — Артём.
— На трассе — блокпост. Был — до. Не знаю — сейчас.
— Вот и проверим.
Они шли ещё сорок минут. Лес кончился — резко, как отрезали. Трасса. Двухполосная, асфальт, разметка — бледная, но видимая. Последний знак нормального мира.
И блокпост. Не военный. Гражданский. Два «Урала» поперёк дороги, мешки, верёвка. И люди. Пятеро. С оружием ружья, обрез, один с автоматом.
— Мародёры? — Елена.
— Не похожи, — Лёша. — Слишком организованы.
Один из пятерых — здоровый, в кожаной куртке — заметил их. Крикнул что-то. Двое подняли ружья.
Артём вышел на трассу. Экзоскелет на виду. Броня, шлем, визор. Он видел, как менялись лица от угрозы к замешательству. Как у мародёров на поляне. Как у всех, кто видел машину впервые.
— Стойте! — кожаная куртка. — Кто?
— Люди, — Артём. — Идём на запад.
— Запад — занят. Новороссийск — закрыт. Карантин.
— Кто закрыл?
— Военные. Мы — охраняем периметр.
— Вы — не военные.
— Мы — гражданская оборона. Военные ушли — а мы остались.
Артём посмотрел на «Уралы». На мешки. На людей — небритых, уставших, но не злых. Испуганных — как все.
— Сколько вас?
— На посту — пять. В лагере — тридцать. На семьдесят втором километре. Там продукты, вода, крыша.
— Откуда лагерь?
— База отдыха «Сосновый Бор». Турбаза. Закрылась, когда началось. Мы — заняли.
Артём посмотрел на Елену. Она на него. Без слов но он прочёл: «Лагерь лучше, чем посёлок. Турбаза здания, вода, может генератор».
— У вас есть генератор?
— Есть. Бензиновый. И дизель — немного, в «Уралах».
— Сколько?
— Бак. Может литров двести.
Двести литров дизеля. Для экзоскелета — зарядка до полного. Для посёлка — тепло и свет на неделю. Для группы из пятидесяти трёх — путь к большему, чем выживание.
— Нам нужно поговорить, — сказал Артём.
Они отошли к обочине. Елена рядом, Лёша за спиной.
— Что думаешь? — Артём.
— Думаю — турбаза. Здания, вода, генератор. Лучше, чем школа и сарай. Но люди. Тридцать пять человек с оружием, которые заняли базу. Это — или союзники, или проблемы.
— Или — и то, и другое.
— Либо. Но стоит проверки.
— Стоит, — согласился Артём.
Лёша молчал. Смотрел на блокпост, на людей, на «Уралы». Потом тихо:
— Артём Сергеевич. Тот, что в кожаной куртке.