Ледяное сердце эриды

Эпиграф

Говорят, были времена, когда эриды стояли за спинами королей. Нас называли хладными тенями и усмирителями чувств, теми, кто умел заглушить любой страх или панику.

Эридов приглашали к королевским детям, чтобы вытравить из них те эмоции, что делали будущих правителей слабыми. В ночи, когда трон дрожал от сомнений, наши руки касались висков монарха, убирая все лишнее: жалость, зависть, вину. Власть держалась не на эмоциях, а на холодном расчете, который мы помогали сохранить.

Все считали, что сами эриды не умеют чувствовать, как люди. Для нас будто не существовало любви, жалости и раскаяния. Ни один правитель не видел наших слез, пока однажды все не изменилось. В день, когда погиб последний король, слеза эриды упала на его холодное тело, и вместе с этой слезой исчезло все прежнее доверие.

С тех пор на нас больше не надевают серебряных колец в знак уважения – теперь только кандалы и охотничьи петли.

Из хроник Золотого Века

Неизвестный автор

Глава 1

В этом лесу нет чудовищ. Есть только голодные и те, кто еще не понял, что их ищут.

– Селина! – звонкий голос Эссы вопит мне прямо в ухо. – Они идут! Надо уходить!

Я не отвечаю, только сильнее сжимаю человеческое горло, впитывая мужской страх с холодной жаждой. Мне мало, иней еще не полностью растаял внутри.

Знаю, что если сейчас не получу этот страх, то тело начнет сковывать холод – лед поползет по костям, стянет кожу на руках и проступит инеем на пальцах. Еще немного и доберется к шее, под скулы, к глазам, делая фиолетовые зрачки почти прозрачными. Волосы и без того белые станут совсем бесцветными.

Такова моя природа и мой эридский голод, ведь я не человек, хотя и внешне похожа. У меня такие же руки, такие же кости и кровь, я могу говорить и дышать. Только сердце у меня не бьется и живу я за счет энергии человеческих эмоций и чувств. От этого люди придумывают про нас сказки, будто мы злые духи, что бродят по ночам в лесу, называют нас бессердечными. Но если бы они только знали, как отчаянно мне сейчас хочется почувствовать что-то теплое, впитать эту дрожащую волну страха и наконец снова стать собой.

Травник дергается, но сил уже почти нет, только глаза бегают, то на меня, то в сторону леса, где сквозь туман пробивается рассвет.

– Хватит, – Эсса резко хватает меня за плечо, отдергивая мою ладонь от мужского горла. – Ты его высушишь! Люди уже рядом! Ты что, не слышишь?!

Я моргаю, связь с жертвой рвется. В этот же момент слышу свист, мимо лица проносится стрела, почти задевая кожу потоком воздуха.

– Уходим! – Эсса уже тянет меня за собой, но я вырываюсь и быстро оборачиваюсь, чтобы понять, откуда исходит опасность.

Уйти? И не посмотреть в глаза тем, кто ловит таких, как я?

Почему-то внутри всегда поднимается странное упрямство, когда дело доходит до страха. Слышу приближающийся стук копыт. В воздухе надвигается запах железа, кожи и острого мужского раздражения. Веларрон. Даже сквозь утренний сумрак вижу их черную форму, развевающиеся плащи, нагрудники с гербом дракона.

Я пытаюсь разглядеть лица всадников сквозь серую утреннюю дымку, но Эсса перехватывает мой рукав и тянет за собой вглубь леса, туда, где меж зарослей угадывается старая кабанья тропа.

– Да чтоб я еще раз вышла с тобой в такую рань в этот проклятый лес! – Эсса ругается, почти выкрикивает, не оглядываясь. – Все нормальные эриды спят, а мы тут по кустам ползаем! Теперь еще и люди на хвосте…

Она яростно взмахивает рукой, все еще волоча меня за рукав кожаной брони, будто считает, что я вырвусь и побегу в одиночку на охотников с ножом наперевес.

– Ага, спят, – рычу ей в спину, уворачиваясь от ветки. – Сама бы не ломанулась первой, если бы не была такой же голодной, как я. Смотри на себя – еще немного, и с инея на твоем лице можно будет соскребать крошки.

Эсса только бросает злой взгляд поверх плеча, но не отвечает и не сбавляя темп ведет меня все глубже, по каким-то своим тропам.

Я почти спотыкаюсь, ловлю себя на мысли, что, если бы не новый указ Верховного, я бы охотилась сегодня одна, как и тысячи раз до этого. Выискивать людей вдвоем всегда казалось глупостью, но теперь правила изменились и в этом лесу стало опасно даже для охотников, потому что кто-то начал охотиться уже на нас. Меня раздражает все это, ведь если бы Эсса молчала, веларронцы нас бы и не заметили. Но ей, конечно, обязательно надо было ругаться на весь лес.

Я бегу за ней, мышцы в теле звенят от внезапной резкости.

Всадники мелькают между деревьями, их крики рвутся за спиной:

– Вон они!

– Не дай уйти!

Слышу, как их лошади сшибают молодые деревья. Один из всадников на мгновение теряет равновесие, копыта лошади шумно лязгают по корням, но он удерживается и уже стреляет нам вслед. Вторая стрела едва задевает косу Эссы и с силой вонзается в ствол дерева прямо у нас на пути.

– Левее! Не дай им пройти к мосту!

Я уже вижу этот мост, он натянут через быструю речку. Веревки обросли мхом, доски скользкие под ногами, все держится шатко, но другого пути нет. Ненавижу воду, ненавижу речку и этот проклятый мост, но это единственный путь.

Запрыгиваю на него, доски трещат, прогибаются под моим весом. Очередная стрела свистит за спиной и вдруг жжет мне руку, царапая кожу выше локтя. Острая боль заставляет меня крепче вцепиться в трос, чтобы не упасть. Эсса оказывается рядом, хватает меня за талию и почти несет через мост, подхватывая каждый раз, когда я оступаюсь на скользких досках. Мы делаем еще несколько шагов и, наконец, оказываемся на другой стороне. Под ногами наконец ощущается твердая земля, в ушах гудит кровь, а позади слышится шум воды.

– Идем! Надо бежать! – Эсса хватает меня за плечо и тянет дальше, но я вырываюсь, и, почти не контролируя себя, оборачиваюсь.

Двое всадников уже остановились у самого края обрыва. Сквозь туман пробиваются первые лучи солнца, они ложатся на них полосами, блестят на доспехах и отражаются в металле. Лошади тяжело дышат. Гнедая вскидывает голову, черная бьет копытом по траве.

Я втягиваю воздух, позволяя их эмоциям пройти сквозь себя. Сразу чувствую злость и раздражение, которое исходит от того, кто сидит на гнедой. Он держит в руках лук, и именно этот человек стрелял в нас, и теперь напряженно ждет, не отпуская тетиву, готовый снова выстрелить, если понадобится.

Второй стоит ближе к краю. У него каштановые, растрепанные ветром волосы, лицо, почти неподвижное. Я пытаюсь почувствовать его эмоции, но натыкаюсь на пустоту. Ни гнева, ни ненависти, ни злости. Там ничего нет, я просто врезаюсь в стену. Он смотрит прямо мне в глаза, не отводя взгляда и мне кажется, что он видит меня насквозь даже через туман.

Эсса хватает меня за руку и резко дергает. Слышу ее настойчивый голос, но не разбираю слов. Даже когда она тащит меня дальше в лес, я все еще ощущаю на себе мужской взгляд. Он преследует меня, не отпуская, даже на расстоянии.

Только когда запах сырого мха перебивает это ощущение, мне удается выдохнуть. Но внутри появляется новое чувство – впервые я встретила человека, чьи эмоции для меня закрыты.

Глава 2

Мох под ногами сменяется камнями, воздух становится холоднее. Шум реки за спиной постепенно стихает, только в ушах еще отдаются удары копыт и эхо криков, словно нас все еще преследуют. Я останавливаюсь, прижимаюсь спиной к старой сосне, стараясь выровнять дыхание и не дать себе ослабнуть. Поднимаю руку, смотрю на кровь, которая стекает по рукаву и размазывается по запястью.

Из кустов выходит Эсса. Пояс на ее зеленой тунике перекосился, волосы выбились из косы, к щеке налипла ветка, она смахивает ее коротким движением, подходя ближе и хмурится, ожидая от меня объяснения.

– И что это было, Селина?

– Ты о чем? – делаю вид, что не понимаю, хотя прекрасно знаю, что она имеет в виду.

– Ты едва не осушила того травника! – голос у нее напряженный, она резко отходит на шаг, стараясь сохранять спокойствие. – Ты забыла, что бывает, если взять слишком много? Ты же знаешь, что нам нельзя…

– …вытягивать эмоции полностью, – перебиваю я ее, не поворачиваясь.

Я чувствую, как голос начинает предательски дрожать, но стараюсь взять себя в руки. Объяснять Эссе – все равно что говорить с камнем. Она никогда не замечала, что мне приходится собирать больше, чтобы этот ледяной ком внутри хоть немного растаял. Но есть еще причина, которую я не могу озвучить вслух. Мне нужно, чтобы хватило не только для себя и я всегда стараюсь взять больше, чем нужно лично мне.

Разворачиваюсь и иду дальше. За спиной сразу слышу, как хрустят ветки, Эсса идет следом и быстро догоняет меня.

– А всадники? – бросает она мне в спину. – Я уже думала, что ты бросишься на них с ножом, в следующий раз хотя бы предупреди, если собираешься рваться в бой.

– Я не собиралась рваться в бой, – отвечаю спокойно и сбавляю шаг, чтобы она не подумала, что я убегаю от разговора. – Хотела посмотреть, кто нас ловит. Разве тебе самой не было интересно?

– Интересно? Может быть. Но у меня сейчас нет лишних жизней, чтобы проверять, кто там за нами пришел. Ты хоть понимаешь, что если бы они нас догнали, то никого бы не интересовало, зачем ты пялилась на них?

– Ты слишком громкая, Эсса или тебя так веларронцы взбодрили? – я оборачиваюсь, поднимая брови. – Может, пойдем в тишине? Хватит разговоров.

– Не могу! Ты-то хоть немного насытилась, а я?

Мысленно усмехаюсь. Голод делает эту эриду разговорчивой – редкое, странное явление.

– Ты же собиралась спать, – говорю нарочито небрежно. – После полудня сходишь с Ривеном, он будет рад твоей компании.

Она смотрит на меня с таким недоумением, словно я предложила ей прыгнуть в ледяное озеро Луциора.

– С Ривеном? Вот уж спасибо, – Эсса резко выдыхает и вдруг замечает мою руку. Кровь все еще стекает по запястью. – Тебе надо к Лаэру. Он вылечит, даже шрама не останется.

Я смотрю на кровь, потом на Эссу, чувствуя, как раздражение снова поднимается, перемешиваясь с остатками голода.

– Это просто царапина, сама перевяжу.

– Ага, просто царапина. Поэтому у тебя уже весь рукав в крови? Или думаешь, эриды бессмертны, если иней внутри? Не спорь, Селина. Я не хочу потом объяснять Верховному, почему из-за твоей гордости он потерял свою драгоценную охотницу.

Я не отвечаю, потому что Эсса права. Мы, эриды, не бессмертны, как бы люди нас ни описывали в своих легендах. У нас есть сердце, просто оно не бьется – оно холодное и затянуто инеем. Сколько бы я ни впитывала людских эмоций, оно не становится теплее. Но кровь у меня настоящая, густая и темная. Вместо пульса ее гоняет по телу имфирион – поток энергии, который я впитываю из человеческих чувств. Без имфириона тело медленно замерзает изнутри, покрывается инеем. Не самая приятная участь. Уж лучше умереть от стрелы или меча, чем окоченеть заживо.

Мы наконец выходим из леса. Первое, что я вижу – небо. Здесь оно всегда кажется ниже, чем где-либо: тяжелое и плотное, как будто сама гора, под которой стоит Луциор, держит облака за горло.

Город притаился у подножия огромного Гранного Пика. Дома сливаются со скалой, повторяя ее линию, солнечные лучи скользят по стенам и на камнях вспыхивает слабый, неуловимый блеск инея. Это знак нашего рода, холодный отпечаток того, что здесь живут эриды. В расщелине между скал, стекает водопад. Вода скользит по камню почти беззвучно и исчезает в глубине озера, кромка которого даже летом разбита льдинами.

Дом Лаэра стоит немного в стороне от остальных, ближе к скалам и подальше от тренировочной арены. Перед входом на перекладине сохнут травы, синий мох и связки сушеных корней.

Я толкаю дверь плечом, пропуская Эссу вперед. Внутри прохладно и сумрачно. На стенах деревянные полки, уставленные банками и глиняными горшками. Под потолком висят пучки листьев, стоят плошки с порошками и маленькие сосуды с синими отметками. В углу стоит низкая кушетка, застеленная шерстяным пледом. Все чисто, но видно, что здесь главное порядок и быстрый доступ к снадобьям, а не уют.

Эсса сразу идет к столу, за которым сидит Лаэр, наш лекарь. Он высокий, очень худой даже для эридов, с длинными руками. Волосы собраны в узел, несколько прядей выбились на лоб. На нем простая серая рубаха, рукава закатаны, пальцы тонкие, в потертостях от работы с травами. Лаэр скоблит засохшую кору лезвием, смотрит лениво и насмешливо. Иногда кажется, что он дышит этими настоями и сам стал наполовину лекарством.

– Не думал, что вы вернетесь до полудня, – он бросает взгляд на мою руку. – Охотники?

– Ты бы хоть раз сделал вид, что удивлен, – бросает Эсса, глядя на него. Она опускает капюшон, и я вижу, что ей важно, заметит ли Лаэр ее голод.

– Удивляться? – он улыбается, задерживая лезвие в руке. – Если бы я не знал, что вы умудряетесь нарываться на неприятности даже там, где их нет, давно бы перестал держать этот дом открытым.

Эсса закатывает глаза. Слишком демонстративно, чтобы я поверила, будто она действительно недовольна, но достаточно резко, чтобы у Лаэра дрогнуло веко. Иногда я думаю, если бы нам можно было питаться имфирионом друг друга, Эсса могла бы кормить половину нашего воинского отряда только своим раздражением.

– Сколько смотрю на тебя, – вдруг говорит Эсса, опираясь на спинку стула, – ты все время в своей лекарне пропадаешь. Ты что, питаешься эмоциями своих трав? Скоро прорастешь корнями к этому полу.

– У растений нет имфириона, но знаете, я сделал очень любопытное открытие. – Он кладет лезвие на край стола и касается указательным пальцем обожженного пятна на доске. – Артерра. Помните, я рассказывал про нее?

Артерра. Серебристая трава, которая растет только ночью, ее тонкие ростки тянутся к лунному свету и сгорают под первыми лучами солнца. Лаэр не раз просил собрать ее по пути с ночной охоты. Если не успеть к восходу солнца от нее останется только пепел.

– Так вот… Я взял свежие ростки, поджег их ради любопытства. Хотел проверить, как дым действует на настой, ничего не ждал особенного. И знаете, что произошло?

Он делает паузу, ожидая, пока мы с Эссой приготовимся слушать. Я непроизвольно переношу вес на носки, следя за его руками на столе. Внутри появляется почти забытое ощущение любопытства.

– Ну? – Эсса наклоняется вперед. – Что же произошло?

– Я едва не сдох!

Он не шутит. Улыбка исчезает, пальцы сжимаются в кулак.

– Этот дым – едкий, как жгучая зола. Он буквально сожрал весь мой имфирион за пару минут. Если бы у меня не было фриала с запасом… я бы не дотянул до ближайшей охоты.

В комнате становится тихо. Я ловлю взгляд Эссы и понимаю, что она оценила серьезность ситуации. Внутри меня отзывается холод, тот самый, который чувствую, когда голодна.

– Не приближайтесь к артерре во время рассвета, – добавляет Лаэр уже спокойно. – И никогда не вдыхайте дым. В последнее время этой травы стало слишком много, раньше ее почти не встречалось. Теперь она растет везде, как сорняк.

– Главное, чтобы люди не узнали, насколько этот дым опасен для нас, – говорю я, переводя взгляд на то самое пятно на доске. – Если они поймут, что для нас это яд, начнут жечь артерру у нас под носом.

– Ладно, хватит разговоров, – резко перебивает Эсса. – С артеррой все ясно, если кто-то еще раз притащит ее в Луциор, я лично закопаю его на берегу озера. Но если Селина не ляжет на твой стол прямо сейчас, она просто свалится на твой драгоценный пол. Ее рукав уже насквозь промок, если ты не заметил.

Лаэр наконец откладывает лезвие, смотрит на Эссу, потом задерживает взгляд на мне дольше, чем обычно, прикидывая, сколько у меня еще есть времени, прежде чем я действительно свалюсь на его пол.

– Давай, Лаэр, удиви меня своим отваром, – говорю, наблюдая, как он уже достает из-под стола перевязочную сумку. – Только не начинай читать мне лекции о дисциплине и о том, как беречь здоровье рода. Я уже все это слышала. Просто делай свое дело.

Он смотрит прямо, не моргая, в этот раз даже не улыбается. Морщит лоб, достает новую флягу с настоем, открывает ее аккуратно, будто собирается вылить на меня яд.

– Не буду читать лекций. Просто промою, перевяжу и запишу еще одну глупость в твой личный список.

– Ну наконец-то, – выдыхает Эсса с такой показной облегченностью, что мне хочется бросить ей что-нибудь вслед. – Все. Передаю нашу воительницу в твои руки, а мне надо доложить Верховному, что мы вернулись. Ох уж эти новые правила пар… Если завтра снова придется идти с тобой, я не выдержу твоей ранней бодрости, Селина. И эта артерра…

Смотрю, как она быстро исчезает за дверью. Понимаю, что сегодня она осталась голодной. Ее очереди не было. Я просто отмечаю это для себя, ни вины, ни сочувствия не испытываю – не умею.

Я оборачиваюсь к Лаэру. Он спокойно встает, как эрид, для которого не существует ни спешки, ни опасности – только этот дом, этот момент и моя кровь, все еще пропитывающая воздух.

– Это были не просто охотники, – произношу ровно. – Веларронские всадники.

– Я не стану спрашивать, зачем ты опять зашла так далеко на территорию людей, Селина. Потому что у меня есть подозрение, что причина в твоей дурной привычке проверять границы.

– Не надо драматизировать, – бросаю ему взгляд исподлобья и сажусь на скамью. – Мы не заходили далеко. Это люди сами подбираются все ближе к нашим границам. Скоро травники Веларрона начнут копать прямо у наших скал, если мы ничего не предпримем.

Он ждет, пока я расстегиваю ремешок, ощущая, как ноет плечо. Наплечник с глухим стуком падает на стол, и я, скрипя зубами, подтягиваю рукав выше, открывая воспаленную кожу.

Лаэр касается раны, и по телу пробегает озноб.

– Глубже, чем казалось, – отмечает он. – Но даже с этим ты могла бы справиться сама. Я же учил. Собираешь концентрацию имфириона, направляешь ее в рану, и кожа затягивается. Не все эриды умеют так лечиться, но у тебя есть к этому способности. Или ты решила сегодня устроить мне утро практики?

– Не хочу тратить то, что в последнее время и так едва добывается. Не каждый раз возвращаюсь с охоты с достаточным запасом. А еще у нас есть ты.

Лаэр тихо вздыхает, быстро и уверенно выливает настойку на ткань, и берет мою руку своими длинными, пахнущими травами пальцами. Жжение от лекарства острое, кожа сразу стягивается.

– Ты, конечно, молодец, что считаешь меня универсальным способом латать ваши дыры, но тебе все равно придется научиться расходовать то, что есть. В какой-то момент ты можешь дотянуться до той грани, за которой и я уже ничем не помогу. Ни настойкой, ни своими навыками.

Лаэр наконец заканчивает с обработкой раны, и туго наматывает лоскут вокруг руки.

– Жить будешь, – добавляет он и отходит, оценивая результат. – Хотя для полного эффекта лучше было бы все-таки потратить каплю имфириона. Ты упрямая, Селина, иногда до глупости.

– Может, и глупая, но решать, на что тратить свое, я все же буду сама.

В ответ Лаэр только коротко дергает губами, явно намереваясь что-то добавить, но передумывает. Он возвращается к столу, начинает перебирать склянки. Я поднимаюсь, выпрямляя плечи, с края стола беру наплечник, ловко просовываю руку в ремень и застегиваю пряжку. Не прощаясь, просто киваю Лаэру и выхожу из дома.

На улице меня сразу встречает резкий свет, холодный воздух и глухой стук моих шагов по камню. Двери домов закрыты, в переулках мелькают редкие силуэты, над крышами медленно стелется пар. Утро только начинается, но даже сейчас, несмотря на боль в руке, меня больше всего беспокоит не рана. Я никак не могу избавиться от ощущения того мужского взгляда, который до сих пор стоит в памяти.

Всадник. Я не смогла почувствовать от него ни презрения, ни злости, вообще ничего. Всю жизнь я привыкла читать людей, ощущать их страх, тревогу, все эти чувства всегда были рядом и наполняли меня теплом. Но от того всадника не веяло ничем. Передо мной стоял не человек, а стена, и эта стена смотрела на меня дольше, чем я на нее.

На повороте к внутреннему двору тишина улицы быстро сменяется глухими ударами металла о металл. На тренировочной площадке, в круге, нарисованном мелом, двое сражаются на клинках. Я сразу узнаю этот ритм: шаг, выпад, короткое скольжение стали по воздуху.

Сначала замечаю Орвина – он старший воин и наш наставник. По нему нельзя понять, сколько ему лет, ведь у эридов возраст не отражается на лице, наше тело не изнашивается как у людей, холод бережет и замедляет старение. Орвин высокий, широкоплечий, слегка хромает на правую ногу. Лицо вытянутое, скулы жесткие, волосы собраны в небрежный хвост. Движения у него точные, всегда выверенные.

Против него – Ривен, он молодой и выше ростом. Волосы у него короче, чем у других эридов, но даже так упрямо лезут в глаза, и он то и дело отбрасывает их назад. В его технике сражения больше порывистости, нет Орвиновской точности, зато есть напор, если не получилось обойти, то пробьет в лоб, если пропустил удар – никогда не отступит, только настойчивее пойдет в ответ.

Они идут друг на друга, шаг за шагом. Мечи сталкиваются, звон разносится по всей площадке. Ривен снова и снова пытается перехитрить наставника, но Орвин сбивает его ритм, парируя все выпады.

Я подхожу ближе. Орвин первым замечает меня.

– Ты слишком рано вернулась с охоты, Селина. Что с рукой?

Он продолжает отбивать выпады ученика, но я знаю, что все его внимание теперь на мне.

– Веларронские всадники. Один из них оказался слишком метким, – отвечаю коротко. Если бы спросил кто-то другой, я бы просто отмахнулась, но перед наставником проще сказать правду, чем притворяться неуязвимой.

– Больно? – спрашивает Ривен, не отвлекаясь от сражения.

– Нет такой боли, которую я бы не выдержала, – спокойно отвечаю, наблюдая, как их клинки сталкиваются, железо скользит по железу, воздух вибрирует от коротких ударов.

Мне было шесть лет, когда родители решили, что из меня нужно готовить не собирательницу трав, не портниху и даже не мастерицу, как многих девочек в Луциоре. Меня определили в стражницы. Может быть, слишком рано, но среди эридов не спрашивают, кем ты хочешь стать. В те времена казалось, что каждый второй ребенок учится владеть клинком, и только самые тихие оставались прислуживать лекарям, да кожницам, помогая чистить шкуры.

Орвин готовил из нас особый отряд эридов, именуемый стражами. Мы следим за границей, не даем людям подходить слишком близко. Так же мы ищем и отмечаем на карте места, где растут ягоды, травы и грибы, ведь именно там чаще всего появляются люди. Изучаем тропы, планируем, где они могут собирать добычу или устроить привал, фиксируем их костры, места охоты. Потом эти карты передаются другим охотникам, чтобы никто не искал людей впустую. Каждый новый выход становится частью общей работы. Мы собираем знания, делимся ими, делаем так, чтобы лес оставался под контролем эридов.

Наблюдаю, как Ривен снова пытается прорваться через защиту наставника. Он действует напористо, старается взять силой, но Орвин не подпускает, встречая каждое его движение. Еще шаг, разворот, замах и меч ученика летит в сторону.

Ривен переводит дыхание, бросая взгляд на меня и ухмыляется.

– Раз ты так хорошо справляешься с болью, бери клинок, Селина, – поддергивает он меня, поднимая меч. – Покажи, что для тебя важнее, победить или пожалеть свою руку.

Он едва заметно улыбается краем губ, не издевательски, а скорее с азартом. Он хочет увидеть, приму ли я вызов, который он бросает мне не впервые.

Я беру меч со стойки, чувствуя, как холодное лезвие привычно ложится в ладонь.