Ледяное сердце эриды
Он подходит ближе, наклоняется так, что я чувствую его влажное, пахнущее травами, дыхание.
– Я буду менять яды, пробовать другие дозы, искать новые способы. И если ты сдохнешь в процессе, это будет лишь побочный результат. Не первая, не последняя. Принц приведет ко мне еще одну. И еще. Пока я не получу то, что нужно.
Он выпрямляется, снова берет шприц.
– Мне все равно, сколько тел сгорит, прежде чем я найду способ достать то, что спрятано под вашим холодом. Так что держись, эрида. Я никуда не тороплюсь.
В этот момент дверь резко открывается и в проеме появляется Каин. Его взгляд сразу цепляется за меня. Вижу, как он оценивает мое состояние, лицо, раны, оковы на руках, каждый сантиметр этой «сцены».
– Принц Безжалостный, – бросаю ему в лицо, голос срывается от жара в груди. – Пришел насладиться зрелищем? Или проверить, что твой алхимик работает по инструкции?
– Я пришел посмотреть, насколько это действительно работает, – отвечает без эмоций. – И понять, сколько из этого работа алхимика, а сколько твоя показная стойкость.
– Ваше Высочество, реакция идет по схеме. – вступает Рогнар делая полшага вперед, склоняя голову в легком поклоне. – Десять минут с введения препарата. Она держится, но это вопрос времени.
Каин даже не смотрит на него.
– Вопрос времени для кого? Для нее, чтобы сломаться, или для тебя, чтобы показать мне, как красиво ты работаешь?
– Для результата, Ваше Высочество. Я подбираю дозу и точки, чтобы получить то, что нужно.
Каин наконец поворачивается к алхимику, взгляд прицельный, с тем самым оттенком недовольства, который не требует повышать голос.
– Дозы и точки будешь подбирать на своих кроликах, Мар. Я привел ее сюда не для того, чтобы ты мерился со мной выносливостью пленных. Если я еще раз увижу, что ты убил эриду, прежде чем добыл из нее хоть что-то, ты последуешь за ней в тот же день.
Рогнар выдерживает паузу, но в его глазах на миг что-то вспыхивает.
– Я делаю все возможное, чтобы получить результат. Иногда тело не выдерживает…
– Значит, плохо работаешь, – резко обрывает его Каин. – Мне нужна слеза, а не труп. И если ты снова перепутаешь цель, я найду того, кто сможет работать аккуратно.
Алхимик щурится, но опускает взгляд, признавая за принцем право диктовать условия.
– Услышал, – отвечает он сухо. – Сегодня все под контролем.
Каин переводит взгляд на меня, и в его глазах появляется то холодное внимание, от которого воздух сжимается. Он слегка наклоняется, упираясь ладонью в край кресла, так близко, что я успеваю заметить, как дернулась жилка у него на шее.
– Показная стойкость – вещь красивая, эрида. Но если это все, что у тебя есть, долго она не продержится. Ты думаешь, что сжатые зубы и ровный взгляд твоя броня. Но любая броня ломается, и я хочу понять, что у тебя под ней.
Каин выпрямляется, отходит на полшага, но не сводит с меня глаз.
– Так что решай, эрида. Ты хочешь, чтобы я увидел только эту маску? Или отдашь то, что мне нужно, прежде чем я сорву ее с тебя?
– Забавно. Ты говоришь о маске, но сам в ней живешь. Разница в том, что мою снять нельзя. Она не надета – она моя кожа. Хочешь сорвать ее? Придется содрать вместе с мясом. И, принц, – я делаю акцент на последнем слове, – тебе вряд ли понравится то, что останется. Я не боюсь тебя. Не боюсь боли. Даже если мне придется глотать кровь, даже если придется отдать все, что у меня есть, ты не увидишь моей слабости. И я клянусь, принц Безжалостный, – говорю тише, потому, что голос почти срывается, – если ты когда-нибудь дождешься моей слезы, запомни, что она станет твоим проклятием. Не исцелением, не чудом, а началом того, что разрушит тебя изнутри.
Каин слушает, не перебивая. Его взгляд становится еще темнее, и в нем на миг мелькает что-то похожее на азарт. Он наклоняет голову, смакуя каждое мое слово.
– Тогда, эрида, мне тем более интересно дождаться этого момента.
Он поворачивается к алхимику.
– Не вздумай убить ее, Мар. Она должна остаться целой, как можно дольше.
– Услышал, Ваше Высочество, – Рогнар кивает коротко, но по тому, как он крепче сжимает руки, ясно, приказ ему неприятен.
Каин еще несколько секунд стоит напротив, проверяя, не дрогну ли я сейчас, когда жар в теле стал почти невыносимым. Потом наконец поворачивается и идет к двери.
– Начинаем по новой, – произносит алхимик, склоняясь ближе, и тонкая игла в его пальцах вспыхивает холодным отблеском.
Я выдыхаю, чувствуя, как жар от первого укола еще не ушел, а он уже собирается пустить по венам вторую волну.
Глава 8
Я слышу резкий, человеческий смех, словно кто-то за стеной празднует мою плененность. Ощущаю радость и впервые я ловлю эту эмоцию так ясно. Обычно она ускользает, теряется на фоне тревоги и ожидания опасности. Но сейчас… сейчас она расползается по воздуху, и, что удивительно, мне безумно хочется попробовать ее на вкус, узнать, почему она такая сильная, почему от нее пульсирует воздух у двери. Пробую вдохнуть глубже, надеясь, что от этого радость станет ближе, но все что остается – пустой, сдавленный отклик внутри. Ничего не дотягивается до голода. Радость не для меня. Ни сегодня, ни завтра.
Прошло три дня. По ощущениям – месяц. Рогнар не терял времени, появлялся по нескольку раз в день, с набором своих инструментов. Я уже перестала считать, сколько раз он заставлял меня открывать рот, вдыхать едкий дым, заглатывать горькие настои, терпеть уколы под кожу. Каждый раз он наблюдал за мной с почти маниакальной жадностью. Иногда вместе с ним приходил Каин. Он стоял в дверях, не приближаясь, только смотрел, словно хотел лично убедиться, что я все еще здесь, все еще не сломалась. Его взгляд не был ни холодным, ни жестоким, а скорее настороженно-выжидательным, как у человека, который следит за ходом опыта, а не за страданиями живого существа. Принц ничего не говорил Рогнару, а только коротко кивал, одобрял или давал понять, что время вышло, и алхимик должен уходить. Иногда задерживался у порога, разглядывал меня. Я ловила его взгляд и удерживала, не опуская глаз, не позволяя себе даже моргнуть раньше него. В эти мгновения мне казалось, что именно этот немой поединок и есть настоящее испытание. Не боль, не яды, а эта напряженная тишина между нами.
Они уходили и комната снова сужалась до уровня кресла. Боль утихала до ноющей тяжести. Все, что у меня осталось, – сухие губы и слова принца в голове: «Не вздумай убить ее, Мар. Она должна остаться целой, как можно дольше».
Сквозь щелку в окне сочится призрачный лунный свет. Я сжимаю ладонь, снова ощущая легкий треск инея под кожей – остаток сил, которых хватит еще на несколько дней. Может, меньше, если снова попробуют пытать. Потом холод начнет сковывать тело, дыхание станет короче, иней пойдет к глазам, тогда зрение потускнеет. И все, что останется – ждать, пока не замерзну.
Голоса за стеной обрываются, и сразу становится ясно, что кто-то идет ко мне. Тяжелые шаги быстро отделяются от остальных. Они уверенные, мерные, слишком выверенные для обычного стражника. Не суета охраны, не нервный Рогнар. Так двигается только он.
Дверь открывается. Принц входит один, несет в руках простую жестяную кружку, внутри что-то плещется. Он подходит ближе, останавливается в паре шагов от меня, свет от лампы пробегает по его черной броне, отражается в глазах, делая их еще темнее.
– Знаю, что вы не едите обычную пишу, но вам же нужна вода?
Вода… тело отзывается сразу. Холод становится ярче, а сухость во рту напоминает, что питье нужно даже мне.
Я поднимаю голову, скалюсь – больше по привычке, чем от настоящей злости.
– Ты решил сыграть в милосердие или это новая форма допроса? Будешь выливать воду на пол, чтобы проверить, как быстро я сломаюсь?
Он смотрит не отрываясь. Ждет реакции? Ждет, что я тресну прямо сейчас? Смешно. Пусть сам попробует прожить три дня на сухом воздухе, под ядами Рогнара, с этой тянущейся болью в животе от крюков.
– Нет, – отвечает спокойно, – я не играю в милосердие. Просто не хочу, чтобы ты умерла раньше времени. Мне не нужны мертвые пленники.
Каин протягивает кружку с такой осторожность, будто дает яд, а не воду. Я смотрю на его руку, на блеск воды в железе. Он терпеливо ждет, держит кружку перед моим лицом, словно моя потребность в воде еще один пункт в длинном списке его дел.
Я пытаюсь рассчитать, чего он ждет. Если выпью – это победа для него? Если откажусь – проигрыш для меня? Жажда разрывает горло, но я жду, сколько могу. Он не торопится. Капля воды дрожит на краю кружки.
– Считай, что я принимаю твой подарок, – выдыхаю спокойно, хотя голос все равно срывается на хрип.
Тянусь к воде, но оковы не дают приблизиться. Он вздыхает, то ли устало, то ли раздраженно и сам подносит кружку к моим губам. Пью медленно, сдерживая дрожь, хотя так хочется выхватить у него воду и вылить на себя, чтобы хоть на мгновение смыть с тела всю эту боль, унижение и чужую радость, до которой мне никогда не дотянуться. Все это время принц смотрит на меня внимательно, почти пристально.
Когда он отнимает кружку, ощущаю, как влага растекается по языку, оседает в груди. Непривычно. Его взгляд скользит по комнате, по черепам висящим на стенах, по шкуре медведя лежащей на полу и потом снова останавливается на мне.
– Ты удивительно смотришься на этом фоне. Большинство зверей здесь, когда-то были хищники. Те кого боялись, за кем охотились. А теперь они просто часть комнаты. Ты подходишь сюда, эрида. Даже больше, чем любой из них.
Каин ставит кружку на край стола, проходит мимо кресла и останавливается возле чучела рыси. Он проводит рукой по ее жесткой, блестящей шкуре, несколько секунд его пальцы скользят по изгибу спины, задерживаются у шеи, сжимают ее.
– Ты похожа на этих зверей, – продолжает, не отрывая взгляда от застывшей пасти, – только твоя охота куда чище, чем у них. Ты не оставляешь крови. Пожалуй, это самое опасное, что есть в таких, как ты. На вид ничего, кроме равнодушия, а внутри, ни капли жалости. Даже эта комната, где столько раз проливали кровь, не может выбить из тебя ни одного крика.
Он наконец отрывается от зверя и медленно проходит мимо стола, шаги приглушает медвежья шкура на полу.
– Я хочу понять, что ты видишь, когда смотришь на этих мертвых зверей. Чувствуешь себя одной из них?
– Нет, – отвечаю тихо, без вызова, – я не вижу себя среди них. Они мертвы, их страх и сила остались только в головах тех, кто их убил. А я… я все еще здесь, и это, похоже, не дает тебе покоя.
– Тем не менее, смею напомнить, что ты не на свободе, эрида. Ты в цепях, – он обходит кресло, оказывается у меня сбоку, его пальцы скользят по прохладному металлу спинки, но до меня так и не дотрагивается. Его напряженная рука замирает рядом, будто он сдерживает желание встряхнуть меня.
– Кто ты теперь, эрида? Не человек, не зверь, не охотник. Просто тело, которое слишком долго смотрело на всех сверху вниз. Ты ведь не думала, что однажды с тобой так поступят?
– Я не трачу время на такие мысли. Может, здесь для тебя я просто тело. Но и для себя я нечто большее, чем твой трофей среди мертвых шкур.
– Большее… Ты хочешь убедить и меня, и себя, что в тебе есть нечто, чего я не способен разглядеть. Ты правда веришь, что отсутствие всего человеческого твоя сила? Ты думаешь, что тебя нельзя ранить, потому что внутри ничего нет?
Он хмурится, задерживает дыхание, собирая внутри себя очередной аргумент. Отсутствие человеческого… Принц повторяет это, как обвинение.
– Ты не знаешь, что такое сожаление. Не знаешь, что такое любовь. Никогда не переживешь тоску, когда потеряешь что-то свое. Не испытаешь благодарности, даже если я дам тебе свободу. Не узнаешь, что такое быть важной для кого-то. Ты не проснешься ночью от того, что скучаешь. Не поймешь, каково это – радоваться мелочам. Все, что в тебе есть, это твоя холодная пустота.
Он бросает каждое слово, ставя невидимые отметки за каждым из чувств, которых мне, по его мнению, не достает.
– Ты не боишься смерти, потому что ничего не держит. Не горюешь, потому что терять тебе нечего. Не радуешься, потому что счастье, не про тебя. Все, что у тебя есть – отсутствие всего, что делает человека живым. Так скажи, эрида, есть ли смысл в том, чтобы бороться, если в тебе нет ничего, ради чего стоило бы жить?
Я ощущаю его слова почти физически, как давление воздуха, как тонкий лед, который пытаются сломать тупым лезвием. В паузах между фразами его взгляд становится все тяжелее, задерживается то на моей руке, затянутой в стальной обруч, то на багровом пятне на полу.
– На площади ты видела людей, – продолжает он, голос становится ниже, будто он вытаскивает эти образы из собственной памяти. – Слышала, как они кричали, плевались, ждали, когда тебя разорвут на части. Ты думаешь, они ненавидят тебя за то, что ты эрида? Нет. Они ненавидят тебя за то, что ты ставишь себя выше них. За то, что твоя холодная кровь делает тебя глухой к их страху. За то что ты не просишь пощады и не показываешь слабости, когда тебе ломают кости и вбивают крюки под кожу. За то, что ты – живое напоминание каждому из них, что даже в цепях ты не даешь им почувствовать власть.
Он наклоняется, ладонь ложится мне на плечо, вес руки ощутим, почти давит вниз. Я не отшатываюсь – невозможно, оковы держат крепко.
– Тебя хотели разорвать, чтобы увидеть, что у тебя «внутри». Хотели, чтобы ты заорала, чтобы показала хоть что-то, кроме этого равнодушия. Но ты даже этого не дала им. Не потому что сильная. А потому что думаешь – все еще думаешь, что ты особенная. Эрида. Не человек, не зверь, не трофей.
Он замолкает на пару секунд, давая мне время впитать каждое слово. Рука по-прежнему лежит на плече, тяжелее, чем надо, и я ощущаю это давление куда сильнее, чем боль от недавних швов.
– Хочешь знать правду, эрида? Ты не вершина этой цепочки. Ты не начало, не конец. Ты ошибка, которую никто не будет вспоминать через день после смерти. Все, что ты значишь, это то, как умираешь молча, в цепях, под аплодисменты тех, кому твоя жизнь, это повод вычеркнуть свой страх.
Он выпрямляется, тень его ложится на мои ноги.
– Когда ты умрешь, – продолжает он медленно, почти шипя, – никто не заплачет о тебе. Ни один человек не опустит голову, не вспомнит твой голос, твой взгляд, потому что твоя смерть станет для них облегчением. Для них ты – угроза, от которой наконец избавились.
Я ловлю его взгляд и не могу понять для чего он так настойчиво выводит передо мной схему моей ничтожности? Он бросает обвинения, надеясь разбить меня ими, как камнями. Но мне не больно.
Лениво смотрю ему в глаза, и ловлю себя на том, что не чувствую ничего, кроме усталого равнодушия.
– А твои сородичи? – Каин снова склоняется ближе. – Среди эридов нет тех, кого будет печалить твоя смерть. Потому что никто из вас не умеет ни сожалеть, ни скорбеть, ни любить. Никто не станет оплакивать тебя, ни здесь, ни там, ни в памяти, ни во сне. Потому, что ты – ничто. Никому не нужная и не любимая.
Принц ставит руки по обе стороны от моих плеч, опирается на спинку кресла так, что я оказываюсь буквально зажата между ним и холодом металла. Он смотрит мне прямо в глаза, и теперь от него веет холодной решимостью и чем-то опасным, хищным.
– Каково понимать, что ты не нужна никому настолько, чтобы ради тебя кто-то захотел жить? Что ни одна живая душа не вспомнит тебя перед сном? Никто не станет хранить твои вещи или беречь твой запах на одежде. Не сожмет кулаки, не прокричит твое имя? Говори! Каково это – быть никем для всех! КАКОГО ЭТО ЭРИДА!!!
Он почти кричит, голос обжигает, дрожит в воздухе и в моих ушах. Я медленно вдыхаю, позволяю его словам пройти мимо, как потоку воздуха, а не крику. Его слова ищут во мне что-то, чего нет и никогда не было. Каин пытается сломить меня одиночеством, внушить, что я лишняя, и ждет, что я не выдержу, сорвусь под этим натиском. Но внутри меня нет того, за что он мог бы зацепиться.
– Я не жду ни сожаления, ни любви, принц. Ты хочешь знать, каково это? Пусто. Не больно, не страшно. Просто ничего. Никто не заплачет и это единственная честная вещь в этой комнате.
Внутри появляется спокойная, устойчивая сила. Я не защищаюсь и не оправдываюсь – просто принимаю, что меня действительно никто не будет оплакивать, и в этом нет трагедии. Для меня это обычное состояние, не горе.
– Ты злишься, – добавляю тише, – потому что хочешь увидеть во мне то, что есть у вас. Но этого не будет. Мне не знакома ни та боль, которую ты мне навязываешь, ни та надежда, которой ты меня дразнишь. Мне не нужно, чтобы кто-то помнил мое имя. Я не живу ради чужой памяти. Это просто факт. Тебе этого не понять, и наверное, это правильно.
Каин застывает напротив, напряженно вглядываясь в мое лицо, словно ждет, что вот-вот появится трещина, хотя бы слабый намек на что-то человеческое во мне. Его черные глаза становятся глубже, в них впервые проступает не раздражение и не презрение, а усталость. Я вижу, что этим разговором он сам загнал себя в угол.
– Знаешь… – его голос почти срывается на шепот, – Мне даже жаль тебя.
Он разжимает пальцы на спинке кресла. На миг он борется с собой, затем, одной рукой осторожно прикасается к моему лицу, заставляя поднять взгляд. Он смотрит долго и пристально, силясь увидеть в моих глазах опровержение всему, что только что услышал.
– Потому, что ты никогда не узнаешь, чего лишена. Никогда не почувствуешь, что это такое, когда кто-то выбирает тебя. Когда кто-то смотрит так, словно ты причина, по которой он живет.
Принц качает головой, сдерживая дыхание и позволяя уголкам губ едва заметно дрогнуть.
– А хуже всего, что ты даже не поймешь, что тебе жаль. Ты живешь ради того, чтобы не чувствовать. Ради того, чтобы не быть ни для кого важной. Держишься за этот холод, будто он даст тебе вечность. Но что останется, когда никто не вспомнит ни твое имя, ни твой голос, ни даже твой взгляд? Я бы не хотел такой жизни. Потому что если тебя никто не ждет, не помнит и не любит, что тогда отличает тебя от стены или этого железа?
– Кажется, ты забыл, принц, кто перед тобой. Я не человек. Мне не понять никогда ваших чувств, как и тебе не понять моих.
Каин задерживает дыхание. Смотрит на меня еще мгновение и наконец, отпускает, делая шаг назад и выпрямляя спину.
– Если это твоя броня, носи ее сколько сможешь. Но напомню, что для тебя есть только два пути, эрида. Я могу держать тебя здесь столько, сколько понадобится. Рогнар будет ломать тебя до тех пор, пока не получит то, ради чего ты здесь. И если ты дашь ему то, что я ищу, ты умрешь в этом доме, на этом кресле, и никто не узнает, была ли в тебе хоть капля того, что отличает тебя от мертвого зверя.
Он сжимает кулак, замедляет дыхание, взгляд становится жестче, холоднее.
– А если нет – я выведу тебя обратно на площадь. И тогда я не стану тебя защищать. Я позволю этим людям сделать все, чего они требовали, все, что они не успели, когда я остановил. Там не будет ни слова, ни суда, ни твоего равнодушия. Там будет только их гнев, только их жажда, только их радость от того, что можно уничтожить того, кто не дает им спать спокойно. Вот твои два выхода, эрида. Здесь, в железе, или там, под их криками. Не думаю, что один из них лучше другого. Но у тебя нет третьего.
Свет от лампы скользит по его лицу, выхватывает острые скулы, бросает резкую тень на стену, вырезая его силуэт из темноты. На миг его правая рука тянется к кольцу на безымянном пальце – жест едва заметный, но в нем застывает все напряжение разговора.
Ощущаю, как иней проступает на пальцах, под ногтями появляется холодный налет. Онемение растекается от кончиков к ладоням, охватывает запястья, где металл оков впивается глубже. Каин не видит этого инея, не замечает, как лед пробирается выше, стягивает суставы. Принц пытался понять, что у меня внутри. Вглядывался, вытягивал слова, пробовал на прочность каждую границу, надеялся услышать в моих ответах что-то похожее на их, человеческое – страх, жалость, раскаяние, хотя бы намек на чувство, ради которого стоило бы удержать меня в живых. Не вышло.
– Ты так жаждешь этой слезы, но зачем она тебе, принц? Ты болен? Или хочешь бессмертия? Думаешь, эта капля изменит твой мир, даст тебе власть? Или ты веришь, что слеза эриды оживит кого-то, кто для тебя важен?
– Я не верю в бессмертие, если тебе это интересно. – Пальцы его едва заметно сжимаются, костяшки белеют, он явно борется с собой, выбирая между ответом и молчанием. – В моей семье достаточно тех, кто погнался за чудом и сгорел, ничего не получив. Мне не нужен твой дар как украшение в коллекции. Я хочу сохранить то, что еще принадлежит мне.
Он подходит к столу, тянется за кружкой, металл звонко касается дерева, когда он берет ее в ладонь. Несколько секунд стоит, разглядывает темную поверхность, будто в ней можно найти ответ на то, чего не услышал от меня, потом направляется к двери.
– Значит, уйдешь и даже не убедишься, есть ли у меня сердце?
Каин замирает у порога, не оборачивается сразу. Пальцы сжимают кружку так крепко, что по металлу проходит легкий скрип.
– Тебе так важно, чтобы я проверил?
Я склоняю голову, чувствуя, как волосы сползают на плечо.
– А может, ты боишься, принц, – выдыхаю почти беззвучно, цепляясь взглядом за его профиль. – Твой народ говорил, что если кто-то услышит, как бьется сердце эриды, тот умрет. Это ведь не я придумала, многие в Веларроне в это верят. Ты тоже веришь?
Каин остается в проеме, почти сливаясь с сумраком. Его рука с кружкой едва заметно дрожит, потом снова замирает. На мгновение кажется, что он сейчас шагнет вперед, но он только глубже уходит в полумрак, отгораживаясь стеной от меня и от своих мыслей.
– Я не боюсь, эрида. Просто предпочитаю не знать, как звучит то, что нельзя изменить.
– Конечно, – произношу спокойно, не опуская подбородка, взгляд все такой же цепкий. – Проще верить в легенду, чем убедиться, что под ней ничего нет. Проще жить со страхом, чем с собственным разочарованием.
Он не отвечает. Я вижу, как по его спине проходит едва заметная волна напряжения. Его плечи становятся более жесткими, он задерживает дыхание, делает еще шаг в сторону двери, останавливается, будто что-то удерживает, потом резко оборачивается. Взгляд становится острый, упрямый, почти раздраженный.
– Думаешь, мне есть дело до сказок? Ты и сама не знаешь, что у тебя внутри. Может, ищешь ответ во мне, а не в себе?
Вскидываю бровь, едва заметно улыбаюсь.
– Я знаю, что во мне – тишина. Пусть тебя это успокоит.
Он сжимает губы, смотрит дольше, чем надо, и в этот миг я почти верю, что он все-таки сделает шаг ко мне, но вместо этого Каин отводит взгляд обратно к двери.
– Живи со своей тишиной, если можешь. Только не жди, что кто-то захочет разделить ее с тобой.
Он остается в проеме еще несколько секунд, борясь с решением внутри себя, затем, почти бесшумно, исчезает за дверью. Лампа качается, отбрасывая тени на бревенчатую стену, в комнате вновь становится тесно.
Слышу, как за дверью замирают шаги, и вдруг – глухой звук. Что-то тяжелое с лязгом ударяется об дверь снаружи. На миг мне кажется, что дом вздрогнул вместе со мной. Я понимаю, что это была кружка, та самая, из которой я пила воду. Это его способ поставить точку. Бросить лишнее прочь, оставить за дверью все, что не вписывается в его внутренний порядок.
Я не шевелюсь. Слушаю, как за стеной замирает этот звук, а вместе с ним и сама ночь.
Глава 9
Каин
Выхожу за дверь, захлопываю ее сильнее, чем нужно. Воздух снаружи сразу кажется другим – прохладным, влажным, пахнет ночью, древесиной и свежим плющом, что тянется по балкам над головой. Пальцы сжимают жестяную кружку, она холодная, слегка погнутая, край вдавился от моей же хватки. Не раздумывая, бросаю ее с размаху об дверь. Металл с глухим лязгом отлетает, звук отдается в бревенчатых стенах. Дыхание вырывается через стиснутые зубы, словно грудная клетка сдавлена ремнями.