Доэ-Бацу. 1.Удар палкой

Глава 1

1

Палка надо мной —

Рис не снится, когда страшно.

Лучше б я не встал.

Солнце стояло уже неприлично высоко. Глаза его были плотно зажмурены, а веки склеены утренней дремотой. Но он знал это потому, что муха, которая последние полчаса безнаказанно гуляла по его лицу, сменила тень на носу на яркий свет, а значит, светило поднялось достаточно, чтобы заглянуть под навес бамбуковых ветвей.

Бацу не шевелился. Он лежал на старой циновке, которую когда-то давно сплёл его дед, а может, и не дед — Бацу забыл, кто вообще сплёл эту циновку, потому что она всегда была здесь, как трава или камни. Циновка давно потеряла цвет, местами протерлась до дыр, и сквозь одну из таких дыр его левый локоть касался влажной земли. Это было неудобно, но недостаточно неудобно, чтобы вставать.

Кимоно, которое служило ему и одеждой, и одеялом, и иногда подушкой, было измято так, словно его месяц таскали в мешке с камнями. Пояс развязался, ворот съехал набок, обнажая ключицу, покрытую ссадинами от вчерашних кувырков. Волосы торчали в разные стороны — один особенно нахальный завиток выбился на лоб и стоял вертикально, словно приветствуя рассвет. Изо рта Бацу свешивалась травинка, которую он, видимо, жевал во сне. Он не помнил, зачем жевал, но, судя по вкусу, травинка была горькой и уже пережёванной до состояния мокрой ваты.

Вокруг летали мухи. Это был целый мушиный патруль, который, казалось, взял его нос за главную базу. Одна особо наглая муха приземлилась прямо на кончик носа и принялась вылизывать лапки, уверенная в своей безнаказанности. Бацу лениво отмахнулся — движением настолько вялым, что муха даже не взлетела, а просто переступила с места на место.

Где-то вдалеке, за рисовыми полями, заорал петух. Потом второй, третий — целый хор деревенских дилетантов, которые считали своим долгом оповестить мир о том, что солнце в очередной раз поднялось. Бацу перевернулся на другой бок, спиной к солнцу, и натянул на голову край кимоно.

— М-м-м... — произнёс он, выражая этим звуком весь спектр эмоций от глубокого удовлетворения до лёгкого раздражения.

В его голове, медленно, как капли мёда зимой, начали собираться слова. Он пытался поймать рифму, три строчки, которые стали бы гениальным хайку. Внутренний голос бормотал:

Утро такое...

лежу, а рис мне снится —

вставать охота?

Нет. Не то. Слишком банально. Он попробовал другой вариант:

Муха на носу —

хорошо, что не оса.

Дальше можно спать.

Тоже не фонтан. Но Бацу был слишком сонным, чтобы страдать от творческих мук. Он решил досмотреть сон, который прервался на самом интересном месте. Там, во сне, ему подавали огромную чашку тёплого риса с маринованной редькой. Не просто рядовой рис, а рис, сваренный на дровяной печи, с хрустящей корочкой снизу, с добавлением сладкого соевого соуса и крошечных кусочков лосося. Рис был таким аппетитным, что даже во сне у Бацу текли слюни.

Он уже протянул руку к чашке, уже ощутил пар, ударивший в лицо, как вдруг… Тень.

Тень, которая закрыла солнце полностью, резко, будто кто-то щёлкнул выключателем. Стало темно и прохладно. Муха, сидевшая на носу, наконец испугалась и улетела.

Бацу, не открывая глаз, нахмурился. Он почувствовал, что над ним кто-то стоит. Кто-то большой. Кто-то, от кого пахнет старой бумагой, бамбуком и ещё ладаном или просто старостью. Бацу надеялся, что это продолжение сна. Может, ему снится, что пришёл великан и хочет украсть его чашку с рисом. Это было бы логично — великаны, как известно, питаются рисом бедных ронинов.

Он лениво приоткрыл один глаз. Левый. Второй остался закрытым, на всякий случай. Увиденное заставило его открыть и правый глаз, и рот, и даже сесть, хотя сесть он не успел, потому что палка уже свистела в воздухе.

Бацу моргнул.

— Доброе утро, сэнсэй, — просипел он, травинка всё ещё торчала из уголка рта, придавая ему вид особенно тупого сверчка.

Кагэро не ответил. Он продолжал стоять, занеся палку, и дал ученику ровно три секунды на то, чтобы понять всю глубину своего падения.

Бацу понял. Он понял, что солнце уже не просто высоко — оно перевалило за полдень, что он проспал утреннюю тренировку, что завтрак давно остыл (если он вообще был), и что палка сейчас опустится ему на макушку.

---

Палка со свистом рассекла воздух. Бацу успел заметить только тень — стремительную, как падающая звезда, и примерно такую же безжалостную. Он попытался дёрнуться, но тело, расслабленное долгим сном и ленивыми грезами о рисе, отказалось подчиняться. Мышцы затекли, суставы одеревенели, а мозг, который ещё не проснулся до конца, выдал только одну мысль: «Эх, а рис был такой вкусный...»

Бам!

Удар пришёлся точно в макушку — туда, где, по уверению Кагэро, хранится девяносто процентов глупости и лени ученика. Боль была резкой, но не оглушающей, скорее бодрящей, как глоток ледяной воды в лицо. Палка, как всегда, не повредила кожу — только заставила череп приятно (или неприятно) завибрировать.

Бацу подскочил так, будто под ним разверзлась земля.

— А-а-а-а! Больно же! — заорал он, взлетая на ноги и немедленно спотыкаясь о край циновки. — За что?!

Он схватился за макушку обеими руками, нащупал едва заметную шишку и зашипел, как рассерженный кот. Кимоно съехало набок, волосы стояли дыбом, а травинка, которую он жевал во сне, исчезла — видимо, вылетела от удара и теперь украшала грудь учителя.

Перед ним стоял Кагэро-сэнсэй. Бацу даже сквозь боль отметил, что учитель выглядит сегодня особенно сухим. Не в смысле «сухой старик» — это было понятно и так. А в смысле «сухой лист бамбука, который лежит на солнце уже сто лет и всё ещё не рассыпался». Кагэро был жилистым, поджарым, с кожей, натянутой на скулы как барабанная перепонка. Его седые волосы были собраны в идеально гладкий пучок на затылке — ни одного выбившегося волоска, ни одной неровности. Только вечно прищуренные глаза и тонкие губы, сложенные в линию, которая могла означать что угодно: от глубокого удовлетворения жизнью до скрытого желания прибить ученика.

Но самое главное — в уголках его глаз прятался сарказм. Не улыбка. Нет. Кагэро никогда не улыбался. По крайней мере, Бацу ни разу не видел, чтобы улыбка тронула эти тонкие губы. Но уголки глаз — да, они смеялись. Тонкими морщинками, едва заметными складками, которые возникали в моменты, когда учитель говорил особенно язвительные вещи.

В правой руке он держал бамбуковую палку — гладкую, отполированную до блеска многолетним использованием. Бацу знал эту палку лучше, чем своё собственное отражение в воде. Он знал, где на ней появилась первая трещина (три года назад, когда учитель случайно ударил не ученика, а камень), знал, где потёмнело от старости покрытие, и знал, что эта палка способна наносить удары с точностью хирургического скальпеля.

— Ты думаешь слишком громко, — сказал Кагэро.

Голос его был спокойным, ровным, как поверхность озера в безветренный день. Ни тени раздражения. Ни капли гнева.

Бацу перестал тереть голову и уставился на учителя.

— Я... что?

— Думаешь слишком громко, — повторил Кагэро, слегка приподнимая палку и указывая ею в сторону горизонта. — Я слышал твои мысли о рисе за полгоры. Ты думал о лососе. О маринованной редьке. О хрустящей корочке. Всё это эхом отдавалось в бамбуковой роще и спугнуло трёх сорок.

Бацу открыл рот, чтобы возразить, но учитель продолжил, не давая ему и слова вставить:

— Если ты будешь так громко мечтать о еде, тебя услышат голодные ёкаи. — Он сделал паузу, давая ученику время прочувствовать слова. — А ёкаи, как тебе известно, питаются не только страхом. Есть среди них и такие, кому по вкусу человеческие мечты. Особенно красиво оформленные. Твой сон о рисе с лососем для них — как для тебя чашка горячего супа в холодный день.

Бацу поёжился. Он, конечно, знал о ёкаях — на Семи Островах никто не вырастал без легенд о духах, крадущих сны. Но обычно эти истории рассказывали бабушки внукам перед сном, и никто не воспринимал их буквально. Или воспринимал? Бацу никогда не углублялся, потому что считал, что лучше не знать, чем знать и бояться.

Учитель, словно прочитав его мысли, добавил:

— В мире, где мы живём, граница между сном и явью тонка, как бамбуковый лист. Духи — они рядом. Они видят нас, слышат и иногда даже трогают. А когда человек спит, его мысли становятся для них как горячие лепёшки на рынке: аромат разносится на всю округу. Так что либо учись думать тихо, либо привыкай, что по ночам к тебе будут приходить гости.

Бацу наконец нашёл дар речи:

— Это что, угроза?

— Это предупреждение. — Кагэро повернулся и сделал шаг к хижине. — А теперь слушай сюда.

Он бросил через плечо:

— Завтрак через десять минут. Опоздаешь — будешь тренироваться до вечера без еды.

Бацу хотел спросить: «А если я приду вовремя, тренировка будет короче?» — но вовремя прикусил язык. Он уже знал ответ. Тренировка не станет короче. Никогда. Она может стать длиннее, но не короче.

— Десять минут, — повторил учитель, удаляясь. — И не вздумай плеснуть себе в лицо водой из ведра, которое стоит на солнце. Только холодная вода бодрит. Тёплая расслабляет.

Бацу остался стоять на циновке, чувствуя себя так, будто его только что ударили палкой. Впрочем, так оно и было.

Он поёжился, поправил кимоно, которое всё норовило сползти с плеча, и заковылял к хижине. По дороге он впервые задумался о том, что учитель, возможно, говорит не просто страшилки.

На Семи Островах, которые лежат посреди тёплого моря, отделённые от Большого Мира магическим Пепельным барьером, ёкаев не считали легендами. Их считали соседями. Не всегда приятными, не всегда безопасными, но реальными. Бацу сам слышал истории о каппах, которые топят рыбаков, о кицунэ, которые заводят путников в болото, и о призраках, которые ночами бродят по полям, ища потерянные вещи. Но он никогда не воспринимал их близко к сердцу — потому что, когда живёшь в постоянном страхе перед духами, можно сойти с ума.

Но сейчас, в это солнечное утро, когда его макушка гудела, а в животе урчало, он подумал: «А что, если учитель прав? Что, если наши мысли и правда как маяк для тех, кто живёт по ту сторону?»

Он не нашёл ответа, потому что голод взял своё.

Топ-топ-топ — зашлёпали сандалии по земляной тропинке, ведущей к хижине.

---

Бацу ковылял к хижине так, будто только что пережил нашествие ёкаев и чудом остался жив. На самом деле он просто проспал на циновке под бамбуком, но мышцы затекли, а ушибленная макушка посылала в позвоночник неприятные импульсы, заставляя его горбиться и семенить мелкими шажками. Со стороны это выглядело жалко. Очень жалко. Если бы кто-то из крестьян увидел его сейчас, то решил бы, что перед ними не ученик великого мастера, а старый больной журавль, потерявший стаю.

Хижина, которая служила им с учителем домом, стояла в небольшой низине между бамбуковой рощей и полосой старых криптомерий. Её нельзя было назвать красивой. Или удобной. Или даже просто сухой. Это была постройка из потемневшего дерева, с крышей, покрытой соломой, которую пора было менять ещё лет десять назад. Солома местами облезла, обнажая дранку, а в трёх местах зияли дыры, через которые в хороший дождь внутрь затекало столько воды, что можно было устраивать соревнования по плаванию.

Кагэро, впрочем, считал эти дыры не недостатком, а важной архитектурной особенностью.

— Дырки вентилируют мозги, — любил повторять он, когда Бацу жаловался на сквозняки. — Если голова постоянно на свежем воздухе, глупые мысли выветриваются быстрее.

Бацу тогда возражал, что его мысли, видимо, слишком тяжёлые, потому что они никуда не выветривались, несмотря на все дыры. Но учитель лишь хмыкал и отвечал: «Значит, надо больше дырок».

Входная дверь — деревянная, рассохшаяся, со скрипом, который можно было использовать как отпугиватель ёкаев — поддалась с привычным усилием. Бацу толкнул её плечом, и она жалобно застонала, открывая путь внутрь.

Внутри хижины был полумрак. Единственный источник света — маленькое окно, затянутое старой бумагой, которая давно пожелтела и покрылась пятнами. Бумага пропускала достаточно света, чтобы не натыкаться на стены, но недостаточно, чтобы разглядеть, чисто ли на полу. Бацу знал, что не чисто. Учитель не одобрял уборку — он говорил, что «порядок в доме убивает порядок в голове». Поэтому пол был усыпан сухими листьями, обрывками бумаги, крошками риса и, возможно, несколькими поколениями моли.

Посреди комнаты стоял низкий столик из тёмного дерева, его поверхность была исцарапана ножом и залита соевым соусом. На столе уже дымились две тарелки с рисом, маленькая мисочка с маринованной редькой и две чашки с зелёным чаем. Пар поднимался вверх и исчезал в дырявой крыше, придавая хижине вид курильни.

Но самое главное — у дальней стены, спиной к Бацу, уже сидел Кагэро. Учитель занимал место у стены — самое почётное, откуда виден весь дом и входная дверь. Он сидел с идеально прямой спиной, как того требовал негласный кодекс воинских искусств Семи Островов. Когда Бацу только поступил в обучение, Кагэро потратил целую неделю, чтобы вдолбить ему простую истину: поза за едой — это не просто этикет, это боевая стойка. Сидящий с прямой спиной может в любой момент вскочить и отразить атаку. Тот, кто горбится, умрёт первым.

— Но здесь же нет врагов, — возражал тогда Бацу.

— Враг может быть где угодно, — отвечал учитель. — Даже в чайной чашке, если заварить неправильный чай.

Как это понимать, Бацу не понял до сих пор, но спину держал ровно. Иногда.

Сегодня он не держал. Он вообще не думал о спине. Он думал о еде.

Кагэро поднёс ко рту чашку с чаем, отпил маленький глоток, затем поставил её на стол с такой аккуратностью, что дно коснулось дерева без единого звука. Затем он взял палочки, подцепил кусочек редьки, поднёс ко рту и откусил ровно половину. Прожевал, как учили: десять движений челюстями, не больше и не меньше. Проглотил. Затем взял рисовый шарик, отправил в рот, снова десять жевательных движений, проглотил.

Это была не еда. Это была церемония. Бацу иногда казалось, что Кагэро не получает удовольствия от еды, а просто выполняет сложное техническое упражнение под названием «приём пищи по всем правилам воинского искусства». Возможно, так оно и было. Учитель вообще не признавал простых действий. Даже чихание, по его словам, должно быть идеально отрепетировано, чтобы не пропустить удар противника.

Бацу плюхнулся на подушку напротив учителя, не глядя поправил кимоно, и схватил палочки.

То, что произошло дальше, можно было назвать «нападением на еду». Бацу вцепился в тарелку с рисом, как голодный пёс, которому бросили кость после трёх дней голодовки. Он зачерпнул огромный ком риса, засунул его в рот, прожевал два раза и проглотил, даже не почувствовав вкуса. Второй ком пошёл вслед за первым. Третий — следом.

— Ты жуёшь как боров, — заметил учитель, не поднимая глаз от своей тарелки. Голос его был спокойным, почти доброжелательным, как у человека, который комментирует погоду.

Бацу не обратил внимания. Рис был вкусным — рассыпчатым, ароматным, с лёгким привкусом дыма. Бацу подумал, что если бы ему пришлось выбирать между мечом и тарелкой такого риса, он бы выбрал рис, а меч продал бы на рынке и купил ещё риса.

— Бамбук гнётся, но не ломается, — продолжал Кагэро, всё так же не глядя на ученика. — А твои челюсти скрипят как несмазанная телега.

Бацу хотел было ответить, но рот был набит, поэтому вместо слов раздалось нечто среднее между мычанием и хрюканьем.

Учитель вздохнул.

— Я говорю это не для того, чтобы тебя обидеть, — сказал он, отщипывая ещё один кусочек редьки. — Я хочу, чтобы ты понял: каждое твоё движение — это отражение твоей души. Если ты жуёшь как боров, значит, и душа у тебя свиная.

Эти слова наконец достигли сознания Бацу. Он перестал жевать, проглотил то, что было во рту, и обиженно посмотрел на учителя.

— Моя душа не свиная, — сказал он. — Она... голодная.

— Голодная свинья — это всё равно свинья, — парировал Кагэро, не моргнув глазом.

Бацу хотел обидеться, но не смог. Во-первых, потому что рис был слишком вкусным, чтобы обижаться из-за каких-то слов. Во-вторых, потому что учитель говорил такие вещи каждое утро, и если бы Бацу обижался каждый раз, ему пришлось бы умереть от разрыва сердца ещё в первый год обучения.

Он вздохнул и продолжил есть, но теперь чуть медленнее. Не потому, что внял советам учителя. Просто подступила первая сытость, и желудок перестал требовать всё и сразу, перейдя в режим «можно и смаковать».

В тишине, которая воцарилась за столом, Бацу вдруг почувствовал вдохновение. Оно пришло откуда-то из глубины голодного существа. Слова начали складываться в строчки. Он закрыл глаза, поднял палец к потолку и торжественно произнёс:

— «Утренний рис — живот урчит, как тигр...»

Он замешкался, подбирая рифму. «Как тигр» — что дальше? «Хочет ещё один прилив?» Нет, глупо. «Зовёт в поход на дикий мир?» Тоже не то.

Он уже открыл рот, чтобы произнести третий вариант, но учитель перебил его:

— Твои хайку убивают ёкаев быстрее меча.

Бацу моргнул:

— Это... комплимент?

— Нет, — Кагэро наконец поднял на него взгляд. В уголках его глаз снова собрались тонкие морщинки сарказма. — От скуки. Ёкаи, слушая твои хайку, умирают от желания заткнуть тебе рот. Или, что вероятнее, от смеха. А смех убивает духов, как известно.

Бацу не знал, смех убивает духов или нет. Он вообще мало знал о ёкаях, потому что предпочитал не интересоваться тем, что может навредить. Но сейчас он чувствовал себя обиженным.

— Мои хайку хорошие, — пробормотал он, утыкаясь в тарелку.

— Хорошие хайку не начинаются со слова «утренний», если только это не хайку о том, как кончился кофе у старого монаха.

— У нас нет кофе, — резонно заметил Бацу.

— Именно, — кивнул учитель. — Поэтому и хайку у тебя плохие.

Бацу замолчал. Окончательно и бесповоротно. Он набрал в рот риса, потом добавил кусочек редьки, перемешал всё это на языке и проглотил, стараясь не издавать звуков. Получалось плохо — челюсти всё равно скрипели, а когда он проглатывал особенно крупный ком, из горла вырывалось что-то вроде бульканья.

Кагэро не комментировал. Он вернулся к своей размеренной трапезе, откусывая редьку ровно наполовину и жуя десять раз.

За окном, сквозь пожелтевшую бумагу, пробивалось утреннее солнце. Где-то в лесу застрекотала цикада — первая в этом сезоне. Лето приближалось, а вместе с ним — жара, духота и неизбежные тренировки у водопада, от которых Бацу хотелось утопиться.

---

Последние зёрна риса исчезли в бездонной пропасти, которую Бацу называл своим желудком. Он поставил пустую тарелку на стол, отодвинулся, икнул (громко, со вкусом) и уже открыл рот, чтобы попросить добавки, но учитель его опередил.

Кагэро встал. Он поднялся из-за стола плавно, как поднимается туман над утренним озером. Ни одного лишнего движения, ни одного скрипа половиц под ногами. Бацу иногда казалось, что учитель умеет ходить по воздуху, просто скрывает это умение, чтобы не травмировать психику ученика.

Палка — верная бамбуковая спутница всех тренировок — уже была у него в руке. Кагэро не брал её специально; палка просто оказывалась там, где нужно, как продолжение его руки. Бацу подозревал, что учитель даже спит с этой палкой в обнимку, но проверять не решался.

— Выходим, — сказал Кагэро и направился к двери, не оглядываясь.

Бацу вздохнул. Он знал этот тон. Это был не тон предложения и даже не тон приказа. Это был тон, которым говорят с неизбежностью: «Сегодня будет дождь», «Рис сварился», «Ты сейчас будешь страдать».

Он поднялся, поправил кимоно и побрёл за учителем. Дверь скрипнула, пропуская их наружу. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы испортить настроение любому нормальному человеку. Бацу прищурился, привыкая к свету, и последовал за учителем на поляну перед хижиной.

Поляна была небольшой — шагов двадцать в ширину и тридцать в длину. Её окружали бамбуковые деревья, которые росли так плотно, что создавали живую изгородь. Земля здесь была утоптана до состояния камня — не потому, что кто-то специально её утрамбовывал, а потому, что Бацу падал на неё каждый день уже три года. В некоторых местах образовались ямки — следы от его коленей, локтей и даже лица. В ямках иногда скапливалась дождевая вода, и тогда поляна превращалась в подобие рисового чека, только вместо риса там росло унижение.

Кагэро вышел в центр, повернулся к ученику и опёрся на палку, как старый крестьянин на мотыгу. Выглядело это расслабленно, даже лениво, но Бацу знал: в любой момент эта палка может оказаться где угодно. Например, на его макушке.

— Сегодня, — начал учитель, — мы начнём с самого простого.

Бацу внутренне приготовился к чему-то вроде «пробеги десять кругов вокруг рощи» или «поруби дрова, пока не сотрёшь ладони в кровь». Простое — это по меркам Кагэро обычно означало «невозможное, но ты попробуй, а я посмеюсь».

— Ты будешь стоять на одном пальце.

Наступила тишина.

Бацу моргнул. Раз. Два. Три.

— На чём, простите? — переспросил он, надеясь, что ослышался.

— На одном пальце, — повторил Кагэро с видом человека, который объясняет ребёнку, что дважды два — четыре. — Правой ноги. Остальное тело — в воздухе, вертикально. Глаза закрыты. Слушай ветер.

Бацу уставился на учителя, ожидая, что тот сейчас скажет «шучу» или «это была проверка на сообразительность, ты её провалил». Но учитель не шутил. Кагэро не шутил никогда. Во всяком случае, Бацу ни разу не видел, чтобы он шутил. Саркастические замечания — да, насмешки — пожалуйста, но чтобы настоящая шутка, с улыбкой и расслабленным лицом — такого не бывало.

— Сэнсэй, — осторожно начал Бацу, — это невозможно. Человек не может стоять на одном пальце. У нас нет суставов, которые... и равновесие... и вообще, я упаду и сломаю шею.

Он изобразил руками что-то вроде падающего человека, но получилось неубедительно, потому что падал он за свою жизнь столько раз, что перестал воспринимать это как угрозу.

— Невозможно? — Кагэро приподнял бровь. — Кто сказал?

— Физика, — ответил Бацу, чувствуя себя ужасно умным. — Гравитация. Законы природы.

— Законы природы, — повторил учитель, и в его голосе появилась та самая интонация, с которой он обычно произносил что-то вроде «бамбук гнётся, а дуб ломается». — А ты знаешь, что в мире есть люди, которые ходят по раскалённым углям? Летают на метлах? Разговаривают с ёкаями?

— Это магия, — возразил Бацу. — У меня нет магии.

— Пока нет, — поправил учитель, и эти два слова повисли в воздухе, как облачко пара в холодный день.

— Стойка на одном пальце — не магия, — продолжил Кагэро. — Это баланс и концентрация. Умение стать пустым внутри, чтобы внешний мир перестал на тебя давить. Бамбук не ломается, потому что уступает ветру. Он пустой. Ты же твёрдый и глупый — поэтому и падаешь.

Бацу хотел сказать, что бамбук, вообще-то, внутри полый, потому что так его создала природа, а он, Бацу, внутри полым быть не может, потому что у него там органы. Но палка уже свистела в воздухе.

Бам!

Удар пришёлся по спине — не больно, скорее обидно. Бацу дёрнулся, почесал ушибленное место и с тоской посмотрел на учителя.

— Пробуй, — сказал Кагэро, делая шаг назад и скрещивая руки на груди. Палка теперь торчала из-за пояса, готовая к новым подвигам.

Бацу вздохнул. Глубоко. Так глубоко, будто хотел выдохнуть все свои сомнения, страхи и нежелание тренироваться. Не помогло.

Он скинул сандалии, пошевелил пальцами правой ноги, привыкая к прохладной земле, и поднял правую руку вверх для равновесия.

— Глаза закрыть! — рявкнул учитель.

Бацу зажмурился. Мир исчез. Остались только звуки: шум бамбука на ветру, далёкий крик петуха, собственное дыхание. Сердце ритмично стучало, мешая сосредоточиться.

Он оторвал левую ногу от земли, перенеся вес на правую. Пока держался на всей стопе — ничего страшного. Покачивался, но стоял.

— Теперь на палец! — скомандовал Кагэро.

Бацу приподнял пятку, перенеся вес на подушечку стопы. Нога задрожала. Равновесие качнулось, как лодка в шторм. Он попытался выровняться, качнулся в другую сторону, взмахнул руками, потерял опору и...

Шлёп!

Упал. Лицом в грязь. Грязь была холодной, липкой и очень обидной. Бацу лежал на земле, раскинув руки, и смотрел в небо одним чистым глазом. Где-то над ним проплывало облако, похожее на тарелку риса, и это было последней каплей.

— Ну что ж, — раздался спокойный голос учителя. — Первая попытка. Не самая позорная, но и не самая удачная. Вставай.