Доэ-Бацу. 1.Удар палкой

Глава 2

2

Палец в небо тычет,

а я лицом в грязи —

равновесье, здравствуй.

Бацу уже потерял счёт времени. Солнце, которое ещё недавно стояло над бамбуковой рощей, теперь перевалило на другую сторону неба и нагло заглядывало в глаза, мешая сосредоточиться. Или это не солнце мешало? Может, просто нечем было сосредотачиваться, потому что мозги после десятка падений превратились в рисовую кашу, которую размешали слишком усердно.

Колени были сбиты. Учитель не позволял доводить до крови, потому что «кровь отвлекает от медитации». Но до состояния, когда каждая царапина начинает гореть и ныть при малейшем движении, — да, дошёл. Бацу посмотрел на свои ноги. Левая коленка украшалась свежей ссадиной, правая — двумя старыми, которые успели зажить, но сейчас открылись вновь, потому что он приземлился на них уже раз двадцать.

Лицо тоже выглядело непрезентабельно. Грязь, которая еще утром была жидкой и противной, теперь подсохла и превратилась в корку, стягивающую кожу при любой попытке улыбнуться. Бацу попробовал улыбнуться — корка треснула, посыпалась мелкими комочками. Он выплюнул один из них, случайно попавший в рот, и почувствовал вкус земли, перемешанной с травой и, кажется, древним помётом какой-то птицы.

«Гастрономические изыски Семи Островов», — мрачно подумал он.

Учитель сидел на камне в тени бамбука. Камень был плоским, удобным — Кагэро специально притащил его сюда много лет назад, чтобы иметь возможность наблюдать за тренировками учеников, не напрягая спину. Сейчас он сидел на камне с идеально прямой спиной, положив бамбуковую палку на колени, и читал свой блокнот.

Бацу, падая в очередной раз, успел заметить, что учитель что-то старательно выводит на странице. Водит кисточкой по бумаге, иногда останавливается, задумчиво смотрит в небо, что-то шепчет, потом снова пишет.

«Дневник тренировок», — подумал Бацу, вставая и отряхиваясь. — «Записывает мои позорные падения. Наверное, потом покажет другим мастерам и посмеётся».

Он не знал, что в этом блокноте рождался очередной любовный роман под женским псевдонимом «Харуко». Не знал, что героиней этого романа была прекрасная принцесса с глазами цвета осенней луны, а героем — бедный ронин, который ради неё готов был пересечь Пепельный барьер и сразиться с сотней ёкаев. И уж тем более не знал, что учитель, делая паузы и глядя в небо, подбирал рифмы к строкам вроде «твои волосы пахнут сакурой, даже когда ты не мыла их три дня».

Бацу подошёл к месту, которое служило ему «тренировочной ареной», — утоптанному пятачку земли между корнями старого бамбука.

— Десятая попытка? — спросил он вслух, ни к кому не обращаясь.

— Тринадцатая, — ответил учитель, не поднимая глаз от блокнота.

— А я думал, двенадцатая.

— Двенадцатая была три падения назад. Ты упал, встал, почесал затылок, сказал «это было двенадцатое?», потом упал снова, а потом ещё раз. Так что тринадцатая.

Бацу вздохнул. Учитель, оказывается, не только записывал, но и считал. Как будто своих переживаний было мало.

Он вскинул правую ногу, балансируя на подушечке стопы, поднял левую, закрыл глаза и...

...и рухнул на землю, даже не успев понять, в какой момент потерял равновесие.

Тринадцатая попытка зафиксировала его локоть в грязи. Четырнадцатая — нос. Пятнадцатая — живот. Шестнадцатая была особенно эффектной: он попытался удержаться, взмахнул руками, словно мельница, сделал три шага на одной ноге, а потом всё-таки упал, но уже на спину, так что грязь украсила не лицо, а затылок. Настоящее разнообразие.

Учитель, наблюдая за этим цирком, не проронил ни слова. Он только изредка поднимал голову, смотрел на ученика, вздыхал и снова возвращался к своему любовному роману.

Бацу, отдышавшись после шестнадцатой попытки, сел на землю, обхватил колени руками и уставился в одну точку. Где-то в бамбуковой роще стрекотали цикады — они начали свою летнюю песню, и это было единственным приятным звуком во всём этом аду. Ещё птицы перекликались где-то в вышине, и ветер мягко шелестел листьями, как будто насмехался над его страданиями.

— Твоя проблема не в пальце, — вдруг сказал Кагэро, не поднимая глаз.

Бацу повернул голову. Учитель продолжал писать, кисточка его двигалась по бумаге легко и изящно — совсем не так, как двигалась палка, когда она встречалась с головой ученика. Там были грубая сила и точность, здесь — нежность и вдохновение. Если бы Бацу видел это сейчас, он бы заподозрил неладное. Но он видел только макушку учителя и краешек блокнота.

— Не в пальце, — повторил Кагэро. — Твоя проблема в голове.

— В голове у меня только рис и желание спать, — буркнул Бацу.

— Вот именно. — Учитель наконец оторвался от блокнота и посмотрел на ученика. Его глаза были полуприкрыты, но в них горело что-то, похожее на... сочувствие? Нет, Бацу показалось. Кагэро не умел сочувствовать. — Ты думаешь о том, как не упасть. Ты напрягаешься, зажимаешься и боишься. А нужно думать о том, как стать пустым.

— Пустым?

— Пустым. Как бамбук. Внутри — ничего. Ни страха, ни желания удержаться. Просто пустота. И тогда ветер будет проходить сквозь тебя, не задевая. Ты станешь невесомым. Понимаешь?

— Вы хотите, чтобы я перестал хотеть стоять? — спросил Бацу, чувствуя, что учитель говорит на каком-то другом языке, доступном только тем, кто родился с идеально прямой спиной и отсутствием чувства юмора.

— Я хочу, чтобы ты перестал бороться. С ветром и с собственным телом. Просто... отпусти.

Бацу подумал. Отпустить — значит упасть. А упасть — значит снова испачкаться. А снова испачкаться — значит потратить ещё полчаса на отмывание кимоно, которое и так уже не отмывается. Замкнутый круг.

Он встал, отряхнулся и снова принял позу.

— Попробую, — сказал он без особой надежды.

— Нет. Не пробуй. Делай.

Бацу закрыл глаза. Семнадцатая попытка.

Он поднял правую ногу на палец — знакомое, уже почти привычное движение. Отпустил левую — она повисла в воздухе, как плеть. Почувствовал, как тело начинает заваливаться вправо — рефлекторно дёрнулся, выровнялся, завалился влево, снова выровнялся, потом резко качнулся вперёд и...

...и не упал.

Бацу устоял целых три секунды. Потом нога задрожала, как осиновый лист, и он рухнул на колени, но это даже засчитывать не хотелось, потому что падение произошло не из-за потери равновесия, а из-за того, что мышцы просто отказались работать дальше.

— Семнадцатая, — констатировал учитель.

— Я почти...

— Почти — это не считается. Вставай.

Бацу встал. Восемнадцатая попытка закончилась хуже, чем семнадцатая, — он споткнулся о собственный палец (как можно споткнуться о собственный палец, стоя на одной ноге? Бацу не знал, но факт оставался фактом) и рухнул лицом в грязь с такой силой, что из носа пошла кровь.

— О, великие ками, — простонал он, зажимая нос рукавом. — За что?

— За глупость, — ответил учитель, не меняя позы. — И за то, что ты думаешь о крови вместо стойки.

Девятнадцатая попытка. Двадцатая.

К двадцатому разу Бацу перестал чувствовать свои ноги. Они жили своей жизнью, отдельно от него, и, похоже, вступили в заговор с учителем, чтобы сделать его существование максимально унизительным.

Он плюхнулся на землю в двадцать первый раз, но даже не попытался встать. Лёг на спину, раскинул руки и уставился в небо. Облака плыли медленно, лениво, будто дразнили его: «Смотри, как мы умеем парить, а ты даже на пальце постоять не можешь».

В этот момент раздался голос учителя:

— Сарказм — это первый шаг к просветлению.

Бацу приподнял голову. Кагэро смотрел на него с камня, и в уголках его глаз снова появились те самые морщинки, которые могли означать либо одобрение, либо скрытую насмешку. Скорее второе.

— Что вы сказали? — переспросил Бацу.

— Ты сказал: «Если я стану пустым, то даже падать будет нечем». Это хороший сарказм. Острый, как мой меч. Мне понравилось.

Бацу приподнялся на локтях. Учитель хвалит его за сарказм? Это было так неожиданно, что он на мгновение забыл о своих сбитых коленях и испачканном лице.

— Спасибо, — осторожно сказал он, ожидая подвоха.

— Не за что. Но сейчас закрой рот и слушай ветер. Достаточно разговоров.

Бацу хотел сказать, что он и так молчал, но учитель уже снова уткнулся в блокнот, давая понять, что аудиенция окончена.

---

Бацу стоял на краю поляны, сжимая и разжимая пальцы ног, и чувствовал себя полным идиотом. Его кимоно приобрело цвет и фактуру болотной тины, волосы слиплись в грязные сосульки, а под ногтями образовались целые геологические отложения. Если бы кто-то спросил его, каково это — быть учеником великого мастера, Бацу показал бы на себя и сказал: «Вот как. Мокро, грязно и очень обидно».

Учитель сидел на своём камне, читал блокнот и, кажется, даже не замечал, что на улице день, а не ночь, что солнце палит немилосердно, а его ученик только что в очередной раз попытался принять позу, достойную не то чтобы боевых искусств, а скорее циркового представления для нетрезвой публики.

Бацу глубоко вздохнул. Потом выдохнул. Потом подумал: «А что, если сделать наоборот?»

Он не знал, что именно «наоборот». Просто в голову пришла странная мысль: всё, что он делал до сих пор, было неправильным. Он напрягался, он старался, он бился, как рыба об лёд, — и всё без толку. А что, если перестать стараться? Что, если просто... отпустить?

Он снова вспомнил слова учителя о пустоте. Тогда они показались ему бредом сумасшедшего старика, который слишком долго медитировал на солнце. Но сейчас, после всех падений, в этой идее появился какой-то смысл. Если он всё равно падает — зачем бороться? Может, если он перестанет бороться, то перестанет и падать? Звучало нелогично, но в мире боевых искусств, где люди разговаривают с духами и стоят на пальцах, логика была не главным инструментом.

Бацу закрыл глаза. Он представил, что его тело — это не его тело. Не его. Чужое. Какая-то конструкция из костей и мышц, которая висит в воздухе, подчиняясь не его воле, а каким-то неведомым законам. Он перестал напрягать мышцы. Перестал контролировать каждое движение. Перестал думать о том, куда поставить ногу и как сбалансировать руки.

Он просто... повис. Это было странное ощущение. Будто он — не твёрдый предмет, а кусок ткани, который бросили на ветер. Мышцы расслабились, позвоночник вытянулся, плечи опустились. Он перестал быть «Бацу, который пытается устоять на пальце» и стал просто «чем-то, что находится здесь».

И вдруг он понял, что его тело стало легче. Не то чтобы он потерял вес — нет, гравитация никуда не делась. Но ощущение тяжести исчезло. Будто кто-то выключил ту силу, которая тянула его вниз. Или, наоборот, включил какую-то другую силу, которая тянула его вверх.

Бацу не открывал глаз. Он боялся, что если откроет, то магия рассеется. Вместо этого он позволил своему воображению нарисовать картину: он — лист бамбука. Зелёный, гибкий и лёгкий. Лист, который качается на ветру, не сопротивляясь, не пытаясь удержаться, а просто следуя за каждым дуновением.

Он представил, как воздух обтекает его тело. Не как препятствие — а как друг. Воздух касался его кожи, его волос, и в этом прикосновении не было ни агрессии, ни насмешки. Было только — «я здесь, я поддерживаю тебя, ты не один».

И о чудо. Он стоял. Не две секунды. Не три. А целых пять — он считал про себя, потому что внутри него, в этой новой, непривычной тишине, время текло медленно, как смола. Раз... два... три... четыре... пять...

Бацу чувствовал, как малейшее дуновение ветра чуть сдвигает его центр тяжести. Но он не сопротивлялся. Он не пытался выровняться. Он просто следовал за ветром, как лист, который качается в воздухе, не зная, куда приземлится. И это было не страшно. Это было... естественно.

Он почувствовал, как воздух касается его правой щеки — чуть теплее, чем с левой. Значит, ветер дует с юго-востока. Несильно, но достаточно, чтобы изменить траекторию его тела. Бацу чуть наклонился вперёд — сам, без команды мозга — и ветер прошёл мимо, не задев его.

Секунда. Ещё секунда.

Шесть. Семь.

Он не упадёт. Он знал это. Он чувствовал это каждой клеточкой своего существа. Воздух держал его, как держит вода уставшего пловца, как держит мать ребёнка, как держит земля корни дерева.

А потом — тишина внутри него нарушилась. Его собственное «я», которое он так старательно спрятал, проснулось и закричало: «Эй! Ты стоишь! Ты реально стоишь! Смотри!»

И Бацу открыл глаза от радости.

Ошибка. Мир ворвался в его сознание со всей своей грубой материальностью: солнце ударило в зрачки, тени заплясали вокруг, бамбук закачался слишком резко, а учитель — учитель сидел на камне и смотрел на него.

Смотрел так, как смотрит человек, который только что увидел нечто, нарушающее все законы природы. Не с восторгом — Кагэро был не способен на восторг. И не с удивлением — по крайней мере, внешним. Но его бровь...

Его бровь приподнялась.

Всего на пару миллиметров. Но для Кагэро, у которого мимика была развита примерно как у каменного изваяния, это было равносильно тому, что обычный человек подпрыгнул бы до потолка и закричал «Ура!».

Бацу заметил этот микроскопический жест. И в этот момент его равновесие, которое держалось на тончайшей ниточке внимания, рухнуло.

Бум!

Он упал. На этот раз — на бок, неудачно подвернув руку. Больно не было — только обидно. Обидно до слёз, хотя слёзы он, конечно, сдерживал, потому что мужчины на Семи Островах не плачут. Они только пускают носом кровь от перенапряжения.

Бацу лежал на земле, смотрел в небо и чувствовал, как внутри него бурлит странное чувство. Это была... надежда. Маленький огонёк, который разгорался в груди, согревая после холодных объятий земли.

Он стоял. Целых семь секунд. Может, даже восемь. Не две, не три — а восемь. Это был прогресс. Это была победа. Маленькая, грязная, смешная, но победа.

Голос учителя раздался сверху:

— Интересно.

Бацу приподнял голову. Кагэро стоял над ним — он слез с камня и подошёл, даже не скрипнув веткой. Палка по-прежнему торчала у него за поясом, блокнот исчез в рукаве. Лицо учителя было непроницаемым, как всегда, но в глазах светилось что-то, чего Бацу никогда раньше не видел.

— Возможно, — произнёс Кагэро, делая паузу между словами, как будто каждое из них стоило ему огромных усилий, — в тебе есть что-то кроме риса и лени.

Бацу моргнул

— Это... комплимент? — осторожно спросил он.

— Это наблюдение, — ответил учитель. — Не путай.

Он повернулся и пошёл к камню. Бацу остался лежать на земле, переваривая услышанное. Учитель сказал «интересно». Учитель сказал «возможно, в тебе есть что-то кроме риса и лени». Для Кагэро, который обычно выражал одобрение отсутствием ударов палкой, это было высшей похвалой.

Бацу сел, почесал ушибленное плечо и улыбнулся. Улыбка получилась кривой — грязь на лице треснула и осыпалась мелкими комочками. Он вытер лицо рукавом, отчего оно стало только грязнее, и встал на ноги.

— Повторим завтра, — сказал Кагэро, не оборачиваясь. Он уже сидел на камне, рассматривая что-то в блокноте — может, очередную любовную строфу, может, заметки о тренировке. Бацу никогда не узнает. — А сейчас — бег с тяжестями.

---

Бацу только успел перевести дыхание после финального рывка, как учитель уже стоял рядом с двумя мешками, которые выглядели так, будто в них упаковали по куску скалы. Мешки были старыми, из грубой мешковины, многократно заштопанными и пропотевшими от пота и дождя. Каждый такой мешок Бацу знал лично — по весу, по запаху, по тому, как они натирают поясницу, если пробежать больше пяти кругов.

— На сегодня, — сказал Кагэро, наклоняясь и ловким движением пристёгивая мешки к поясу ученика, — у нас бег с камнями.

Бацу посмотрел вниз. Два мешка висели по бокам, как два уродливых, тяжёлых, очень недовольных ребёнка, которые вцепились в него и не собирались отпускать. Пояс, к которому они крепились, натянулся, впился в живот и тут же напомнил о завтраке, который вот-вот мог попроситься наружу.

— Сколько в каждом? — спросил Бацу, хотя ответ знал заранее.

— Десять килограмм, — ответил учитель, выпрямляясь и отряхивая руки. — Всего двадцать на поясе. Для начала достаточно.

— Для начала чего? — простонал Бацу. — Для конца моей жизни?

— Для начала твоей карьеры воина, — поправил учитель. Он уже повернулся к хижине и, бросив через плечо «Десять кругов вокруг рощи», исчез в дверном проёме.

Бацу остался стоять посреди поляны, согнувшись под тяжестью камней, и смотрел вслед учителю с выражением, которое можно было прочитать как «за что мне всё это?». Но Кагэро не обернулся. Дверь за ним скрипнула и закрылась, отрезая путь к отступлению.

— Десять кругов, — повторил Бацу шёпотом, пробуя это число на вкус. Десять кругов вокруг бамбуковой рощи — это примерно два километра. С двадцатью килограммами на поясе. По разбитой тропинке. Под палящим солнцем.

Он попробовал сделать шаг — мешки качнулись, ударили по ногам, и он чуть не упал. Второй шаг был увереннее, третий — почти нормальным. На четвёртом он понял, что если идти мелкой, семенящей походкой, то камни не так сильно бьют по коленям.

— Гениально, — пробормотал он. — Я открыл новый способ передвижения. Назову его «походка калеки».

Он засеменил к тропинке, которая начиналась за бамбуковой рощей. Тропинка была узкой, утоптанной до блеска — по ней бегали все ученики Кагэро за последние несколько десятилетий. По краям росли дикие цветы, которые, казалось, насмехались над бегунами своей безмятежностью.

Бацу оттолкнулся и побежал. Первые два круга прошли на удивление легко. Мешки ещё не успели натереть поясницу, ноги не отказывались слушаться, а лёгкие работали ровно, без хрипов и перебоев. Бацу даже поймал себя на мысли, что бег — это не так уж и плохо. Можно подышать свежим воздухом, полюбоваться на бамбук, подумать о высоком.

Он попытался сочинить хайку. Что-нибудь вроде:

Мешки за спиной —

не камни, а крылья,

только тянут вниз.

Нет, глупость. Не крылья, а якоря. Но идея с хайку понравилась ему сама по себе — отвлекало от боли. Он попробовал ещё:

Бегу по кругу,

жизнь моя как сандалии —

быстро изнашивается.

Тоже не фонтан. Но в третьей попытке что-то зацепилось:

Двадцать килограмм —

учительская любовь,

тяжёлая, но верная.

Где-то внутри, в той части сознания, которая ещё не была занята кислородным голоданием, Бацу почувствовал удовлетворение. Хорошее хайку. Искреннее. Учитель бы одобрил, хотя никогда не признался бы.

На третьем круге всё изменилось. Ноги стали ватными. Не просто уставшими — ватными, как будто кости внутри расплавились и вытекли, оставив вместо себя две бесформенные субстанции, которые отказывались подчиняться командам из мозга. Бацу попытался ускориться — и чуть не упал, споткнувшись о собственные пальцы.

— Ничего, — сказал он себе. — Это только третий круг. Осталось семь. Я справлюсь.

Он не справлялся. Четвёртый круг дался через силу. Камни начинали петь — не буквально, конечно, но в ушах у Бацу звенело так, будто внутри каждого камня сидел маленький кузнечик с крошечным молоточком. Пояс впился в живот, оставляя красные полосы. Мешки били по бокам, и каждый удар отдавался в позвоночнике неприятной, ноющей болью.

Пятый круг стал переломным. Бацу начал ругаться. Сначала тихо, шёпотом, чтобы никто не слышал. Потом громче. А потом он уже не сдерживался и орал на весь лес:

— Какой идиот придумал бегать с камнями?! Это не тренировка, это издевательство! Надо было родиться черепахой — они хотя бы панцирь носят, но не бегают!

Он ругал учителя — причём изощрённо, витиевато, вкладывая в каждое слово всю свою обиду и боль.

— Этот старый садист сидит сейчас в хижине, пьёт чай и, наверное, пишет свои дурацкие стихи! А я тут мучаюсь! Несправедливо! Где справедливость?! О, великие ками, если вы существуете, пошлите молнию в эту хижину! Только чтобы не убила, а просто попугала!

Молния не пришла. Солнце продолжало печь, камни — тянуть, а ноги — подкашиваться. На шестом круге Бацу перешёл на шаг. Он уже не бежал — он ковылял, как раненый журавль, которого забыли вожаки. Каждый шаг давался с трудом, каждый вздох отдавался в груди болью. Лёгкие горели, в горле пересохло, язык распух и не помещался во рту.

— Я умру, — сказал он вслух. — Прямо здесь, на этом круге. И умру я не геройской смертью в бою с ёкаем, а смертью домашней скотины, которую загоняли до изнеможения.

Седьмой круг. Бацу добежал до середины и остановился. Не по своей воле — ноги просто перестали слушаться. Он постоял секунду, потом ещё одну, потом медленно опустился на землю, прислонившись спиной к бамбуковому стволу.

— Всё, — сказал он, закрывая глаза. — Сдаюсь. Забирайте меня, ёкаи. Я готов.

Он отстегнул мешки — дрожащими руками, развязал узлы и сбросил их на землю. Камни глухо стукнулись о траву, и Бацу почувствовал такое облегчение, будто с него сняли целую гору. Он вытянул ноги, откинул голову назад и тяжело задышал, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Никогда, — прошептал он, — никогда больше не буду... бегать с камнями... лучше сто раз упаду с одного пальца... чем ещё один круг...

Он закрыл глаза и провалился в чёрную, пульсирующую пустоту — какое-то полузабытье, в котором время остановилось, а боль исчезла. Где-то далеко-далеко, на самой границе слышимости, раздавались голоса — может быть, духов, может быть, просто ветра, запутавшегося в бамбуке.

— Хорошо, — сказал кто-то рядом.

Бацу открыл глаза. Прямо над ним стоял Кагэро.

Учитель не выглядел рассерженным. Он не выглядел вообще никак — лицо его было спокойным, как у человека, который только что вышел из чайной после удачного торга. Но в глазах — в этих вечно прищуренных, вечно насмешливых глазах — читалось что-то, что Бацу не мог определить. То ли разочарование, то ли, наоборот, одобрение того, что ученик хотя бы добежал до седьмого круга, прежде чем сдаться.

— Отдыхаешь? — спросил Кагэро тоном, который не предполагал ответа.

— Я... я просто... — начал Бацу, подбирая оправдание, но учитель уже наклонился, поднял мешки и, не говоря ни слова, закинул их обратно на пояс ученика.

Бацу застонал.

— Нет, пожалуйста, только не...

— Ты сам остановился, — перебил учитель. — Сам сбросил мешки. Сам сел на землю. Я тебя не заставлял. Значит, ты ещё не понял, что такое упорство.

— Я понял! — взмолился Бацу. — Я понял, что упорство — это когда не останавливаешься, даже если ноги отваливаются! Я понял, я всё понял, можно я пойду в хижину и лягу?

— Нет. — Кагэро выпрямился и скрестил руки на груди. — Ты продолжишь бег. С того места, где остановился. Оставшиеся три с половиной круга.

— Три с половиной?!

— Хочешь четыре?

Бацу закрыл рот. Он медленно поднялся на ноги, чувствуя, как каждая клетка его тела протестует против этого безрассудного решения. Мешки снова повисли на поясе, и двадцать килограммов вернулись на свои места, как будто никуда и не уходили.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Потом ещё.

— Бегом, — сказал учитель.

Бацу побежал. Так, как может бежать человек, у которого внутри всё перегорело, а снаружи всё болит. Он бежал и думал о том, что, наверное, именно так чувствует себя бамбук, который гнётся под ветром, но не ломается. Только бамбук хотя бы не таскает на себе камни.