Доэ-Бацу. 1.Удар палкой

«Ты падал двадцать раз и жульничал на бегу, сбросив мешки», — напомнила совесть.

— Это была вынужденная мера! — возмутился Бацу. — Я хотел проверить, наблюдает ли учитель. Оказалось, что наблюдает. И я продолжил бег. Так что я заслужил лепёшку.

Совесть вздохнула и замолчала — то ли согласившись, то ли просто устав от споров. Бацу решил, что это согласие. Он сделал шаг в сторону прилавка, где женщина в белом переднике выкладывала на деревянную доску дымящиеся лепёшки. Лепёшки были круглыми, золотистыми, с румяной корочкой и капелькой сладкой пасты, которая вытекала из трещинки в тесте.

— Одна, пожалуйста, — сказал Бацу, уже протягивая руку к монете.

Но тут он вспомнил, что у него нет лишних денег. А рис, редька, огурцы и чай — это святое. Если он купит лепёшку, то не сможет купить огурцы. А без огурцов, как известно, нельзя успокоить каппу.

— Хотя, — сказал он себе, — каппа в озере вряд ли придёт сегодня. Может, обойдётся без огурцов?

Совесть снова ожила: «Учитель сказал "огурцы"».

— Учитель много чего говорит.

«И "без глупостей"».

— Это он про меня просил?

«Да».

Бацу вздохнул, убрал руку от кошелька и, сделав над собой нечеловеческое усилие, отвернулся от прилавка.

— Не сейчас, лепёшка, — сказал он, глотая слюну. — Ещё не время. Мы ещё встретимся.

Запах стал ещё сильнее, когда он проходил мимо, и Бацу пришлось зажать нос, чтобы не развернуться.

---

Рынок гудел, как растревоженный улей. Торговцы наперебой выкрикивали свои товары, перебивая друг друга, и в этом хаосе голосов невозможно было разобрать, кто что продаёт, а кто просто орёт от избытка чувств. Запахи смешивались в причудливый коктейль, от которого у непривычного человека закружилась бы голова, но Бацу бывал здесь достаточно часто, чтобы научиться отделять аромат свежей рыбы от запаха перезревших фруктов, а благовония — от дыма жареных лепёшек.

— Рыба, рыба, свежая рыба! Только с утра поймана, ещё хвостом бьёт!

— Овощи! Лук, редька, дайкон! У меня самые сочные!

— Ткани из самого столичного города! Шёлк, хлопок, даже парча для тех, у кого кошелёк толще!

— Амулеты! Амулеты от всех болезней, от сглаза, от ёкаев, от лени, от глупости, от тёщи!

Бацу шёл по центральному ряду, лавируя между телегами, прилавками и покупателями. Он знал, куда ему нужно — к старому торговцу рисом Хикодзо. Его лавка находилась в самом конце рынка, у большого каштана. Хикодзо был известен на всю округу своим скверным характером, завышенными ценами и рисом, который, несмотря на всё это, был самым лучшим на острове.

Путь к прилавку Хикодзо лежал через ряды с амулетами. Бацу обычно проходил их быстро, не задерживаясь, потому что не верил во всякую магическую чепуху. Амулеты, засушенные травы, колокольчики на верёвочках — всё это казалось ему одинаково бесполезным. Если бы амулеты работали, думал он, учитель не заставлял бы его бегать с камнями, а просто повесил бы на шею какую-нибудь табличку и отправил спать.

Именно в этот момент, когда он проходил мимо одного из прилавков, раздался голос.

— Эй, ронин с кислой миной! Твоя удача сегодня на нуле — купи амулет!

Голос был звонким, как колокольчик, и такой настойчивый, что Бацу невольно остановился. Он обернулся.

Прилавок, у которого он замер, был завален самым невероятным хламом, какой только можно было себе представить. Деревянные таблички с нацарапанными иероглифами висели на верёвочках, колокольчики позвякивали при малейшем дуновении ветра, пучки засушенных трав торчали из глиняных горшков, а рядом лежали груды каких-то странных камней, ракушек, перьев и старых монет. Всё это было разложено с такой тщательностью, что создавалось впечатление, будто владелец прилавка потратил часы на то, чтобы создать идеальный беспорядок.

За прилавком стояла девушка. Она была невысокой — примерно по плечо Бацу, — с худощавой фигурой, которая говорила о том, что она не привыкла сидеть без дела. Её волосы, чёрные и блестящие, были собраны в два хвоста, торчащих в разные стороны, как усики насекомого. Несколько прядей выбились из причёски и падали на лицо, но девушка, казалось, не обращала на них внимания. Глаза у неё были большими и тёмными, с искорками озорства, которые тут же зажглись, когда она увидела, что Бацу остановился.

Но самое главное — она улыбалась. Улыбка была такой широкой, такой искренней, такой заразительной, что Бацу на мгновение забыл, куда он шёл и зачем. Казалось, что если она будет улыбаться ещё секунду, её лицо треснет по швам, как переспелый арбуз, и оттуда посыпятся конфетти и радость.

— Мэйко, — представилась девушка, делая лёгкий поклон, от которого её хвосты подпрыгнули. — Лучшая торговка амулетами к востоку от вулкана. А ты, судя по грязи на коленях, ученик какого-то сумасшедшего мастера.

Бацу опустил взгляд на свои колени. Грязь действительно была — вчерашняя, въевшаяся, с рыжеватым оттенком. Он попытался прикрыть её руками, но было поздно.

— Я... я просто упал по дороге, — сказал он, чувствуя себя идиотом.

— Дважды? — спросила Мэйко, указывая на пятна на обеих коленях.

— Трижды, — честно признался Бацу. — И один раз на спину.

Мэйко расхохоталась. Смех её был громким, звонким, совершенно не подходящим для торговки амулетами, которая должна внушать покупателям спокойствие и умиротворение. Она смеялась, запрокинув голову, и её хвосты тряслись в такт смеху, как два маленьких зверька, которые тоже находили ситуацию забавной.

Бацу почувствовал, что краснеет. Ему не нравилось, когда над ним смеялись, даже если смех был добрым. Но Мэйко так заразительно хохотала, что он сам чуть не улыбнулся.

— Ладно, — сказал он, делая шаг в сторону. — Мне нужно идти. Рис покупать.

— Постой! — Мэйко выскочила из-за прилавка и схватила его за рукав кимоно. Пальцы у неё были цепкими, как у кошки, и Бацу не смог вырваться. — Ты не хочешь купить амулет? У меня есть амулет от всего! От болезней, от сглаза, от разбитого сердца, от...

— У меня не разбито сердце, — перебил Бацу.

— Пока не разбито, — согласилась Мэйко. — Но когда разобьётся, будет поздно. Амулет нужно носить заранее. Это как прививка от глупости.

— От глупости прививок не бывает, — буркнул Бацу. — Иначе учитель сделал бы мне её ещё в первый день.

— О, так у тебя есть учитель? — Мэйко прищурилась, и её глаза, и без того озорные, засверкали ещё ярче. — И что же он за сумасшедший?

— Он не сумасшедший, — обиделся Бацу. — Он... строгий.

— Ах, строгий, — протянула Мэйко. — Ну конечно. Строгие учителя самые сумасшедшие, просто хорошо маскируются. Ладно, не будем о твоём учителе. Давай о деле.

Она отпустила рукав и, прежде чем Бацу успел сбежать, выхватила из кучи на прилавке маленькую деревянную табличку, исписанную иероглифами. На верёвочке, привязанной к табличке, висел крошечный колокольчик, который при движении издавал едва слышное «динь».

— Амулет от лени, — объявила Мэйко, торжественно поднимая табличку над головой. — Специальное предложение для таких, как ты — уставших, грязных и вечно недовольных. Всего три медяка!

Бацу посмотрел на амулет, потом на Мэйко.

— Если бы амулет от лени работал, — сказал он, — ты бы сама не стояла за прилавком. Ты бы лежала на циновке и ела сладкие лепёшки.

Он ожидал, что Мэйко обидится. Или начнёт спорить. Или хотя бы нахмурится. Она же сделала нечто совершенно иное. Она расхохоталась снова, да так громко, что несколько прохожих обернулись.

— Острый язык — признак глупой головы, как говорит моя бабушка, — сказала Мэйко, вытирая выступившие от смеха слёзы краем рукава. — Но мне нравится. Ты честный. Редкое качество среди ронинов.

— Я не ронин, — возразил Бацу. — У меня есть учитель.

— У ронинов тоже бывают учителя. Просто они их не слушаются. — Мэйко сунула амулет обратно на прилавок и наклонилась к Бацу поближе. — Ладно, так уж и быть. Дам тебе скидку.

Она полезла под прилавок, порылась там и извлекла на свет маленькое круглое зеркальце. Оно было медным, размером с ладонь, с потускневшей поверхностью, на которой едва можно было разглядеть своё отражение. Края зеркальца были украшены незамысловатым узором — веточками сакуры, которые кто-то нацарапал, явно не будучи профессиональным гравёром.

— Один медяк, — сказала Мэйко, протягивая зеркальце Бацу. — И это вот тебе в подарок.

— Зеркальце? — Бацу взял его, повертел в руках. — Зачем мне зеркальце? Я и так знаю, как выгляжу.

— Ты выглядишь ужасно, — невозмутимо ответила Мэйко. — Но зеркальце не для красоты. Оно для защиты. Пригодится, когда встретишь ёкая, который показывает твои страхи.

Бацу поднял бровь.

— Ёкай, который показывает страхи?

— Ноппэрабон, — сказала Мэйко, понижая голос до таинственного шёпота. — Безликий дух. Он показывает людям самые жуткие образы — их собственные страхи, только умноженные на сто. Но есть одна хитрость: если посмотреть на него в зеркало, он пугается собственного отражения. Потому что, видишь ли, у него нет лица, а в зеркале он видит пустоту. И эта пустота пугает его до смерти.

— Откуда ты знаешь? — спросил Бацу, чувствуя, что его интерес к этой странной девушке растёт.

— Торгую амулетами, — пожала плечами Мэйко. — Надо знать, что продаёшь. А ёкаев на Семи Островах много. Если не знать, как с ними обращаться, можно и жизнью поплатиться.

Она сунула зеркальце ему в руку, так что отказываться было уже неудобно.

— Бери, бери. Оно не кусается. В отличие от некоторых моих амулетов. Этот, например, — она ткнула пальцем в табличку с колокольчиком, — против капп не работает вообще. Я его продала одному рыбаку, он повесил на лодку, но каппа всё равно откусила ему весло. Пришлось возвращать деньги.

Бацу не знал, смеяться ему или удивляться. Девушка была странной — слишком болтливой, слишком открытой, слишком... не такой, как все. Обычно торговцы на рынке хвалили свой товар до небес и никогда не признавались, что он не работает. А эта Мэйко сама рассказала о неудачном амулете, даже не смутившись.

— Но это зеркальце хорошее, — добавила она, заметив его сомнения. — Проверено. Моя бабушка носила его двадцать лет и ни разу не встретила Ноппэрабона. Правда, она и вообще ёкаев боялась, так что сидела дома. Но зеркальце, может, и помогло. Кто знает.

Бацу взвесил зеркальце на ладони. Оно было лёгким, почти невесомым. Медь потускнела, но кое-где ещё поблёскивала на солнце, напоминая о том, что когда-то это был ценный предмет.

— Спасибо, — сказал он, пряча зеркальце за пазуху. — Но денег у меня всё равно нет. Учитель дал ровно на рис и овощи. Ни медяка лишнего.

— Ах, вот оно что, — Мэйко разочарованно вздохнула, но не обиделась. — Ну, тогда считай, что я тебе подарила. За красивые глаза.

— Мои глаза не красивые, — буркнул Бацу. — Они маленькие и вечно сонные.

— Я и не про твои глаза говорила, — усмехнулась Мэйко. — Про свои. Я решила сделать доброе дело, чтобы карма была чистая. А теперь иди, покупай свой рис. И не забудь огурцы для каппы. Говорят, они сейчас особенно активные.

— Откуда ты знаешь про каппу? — удивился Бацу.

— Я всё знаю, — Мэйко подмигнула. — Я же лучшая торговка амулетами к востоку от вулкана. А на западе от вулкана, между прочим, вообще никто не торгует, так что я абсолютный чемпион.

Она рассмеялась собственной шутке, и Бацу невольно улыбнулся.

— Ладно, — сказал он, делая шаг назад. — Мне правда пора. Спасибо за зеркальце. Я... я вернусь, когда будут деньги.

— Обязательно вернись, — кивнула Мэйко. — Только умойся сначала. А то мои амулеты пугаются грязных лиц.

Она уже отвернулась к прилавку, потому что к ней подошёл другой покупатель — молодой парень, который хотел амулет для удачи на экзаменах. Мэйко тут же переключилась на него, заговорив своим звонким голосом, полным энтузиазма и энергии.

Бацу постоял секунду, глядя на неё. Странная девчонка. Слишком говорливая. Слишком смешливая. Слишком... живая, что ли. В его мире, где всё было подчинено тренировкам и вечной усталости, такие люди казались пришельцами с другой планеты.

Он покачал головой, сунул зеркальце глубже за пазуху и двинулся к прилавку Хикодзо. Сзади всё ещё доносился голос Мэйко: «А этот амулет от несчастной любви! Гарантия — три месяца! Если не поможет, вернём деньги!»

---

Бацу наконец добрался до лавки старого торговца рисом, протиснувшись между двумя телегами, которые загородили проход, и едва не столкнувшись с женщиной, нёсшей на голове огромную корзину с рыбой. Рыба пахла так, что у него заслезились глаза, но он вежливо извинился и пошёл дальше, проклиная в душе рынок, его тесноту и особенно торговцев, которые не умели парковать свои повозки.

Лавка Хикодзо находилась в самом конце рынка, у старого каштана, который разросся так сильно, что его ветви закрывали полнеба. Под деревом стоял прилавок — массивный, деревянный, сколоченный из досок, которые помнили ещё времена, когда этот остров заселяли первые переселенцы с континента. На прилавке были разложены мешки с рисом разного сорта, пучки редьки, свёртки с чаем и прочими припасами. Всё это было накрыто чистой тканью, чтобы мухи и пыль не портили товар.

Сам Хикодзо сидел на низкой скамеечке за прилавком и, судя по всему, дремал. Он был очень старым — его лицо напоминало печёное яблоко, сморщенное и коричневое от солнца. Глаза вечно слезились, нос покраснел от какой-то болезни, а из ушей торчали пучки ваты, которую он затыкал, чтобы не слышать рыночного шума. Одет он был в простое кимоно, перепачканное рисовой пылью. На голове смешная соломенная шляпа, которая съехала набок.

Бацу подошёл к прилавку, прокашлялся. Хикодзо не пошевелился. Бацу прокашлялся громче. Старик нахмурился во сне и почесал нос. Бацу вздохнул и легонько постучал по прилавку костяшками пальцев.

— Стучать не надо, — вдруг сказал Хикодзо, не открывая глаз. — Я не глухой. Я просто отдыхаю.

— Вы не могли бы обслужить клиента? — вежливо спросил Бацу, хотя ему хотелось сказать что-то вроде «вы проспите всех покупателей, и останетесь с голой задницей».

— Какого ещё клиента? — Хикодзо приоткрыл один глаз, потом второй. Увидев Бацу, он скривился так, будто съел лимон вместе с кожурой. — А, опять ты. Опять пришёл? И почему твой учитель не может послать кого-то, кто не выглядит как оборванец?

— Я не оборванец, — обиженно сказал Бацу. — Я ученик.

— Ученик, который выглядит как оборванец, — уточнил Хикодзо. — Посмотри на себя. Кимоно в грязи, волосы как у ёкая, колени разбиты. Ты вчера в войну играл или просто подрался с котами?

— Тренировался, — буркнул Бацу.

— Ваш учитель совсем с ума сошёл. Когда я был молодым, мы просто ели рис и не жаловались. А теперь — стойки, бег, камни... Идиотизм.

Он протянул руку и помахал пальцами, требуя список. Бацу достал из рукава свиток, развернул его и положил на прилавок. Хикодзо надел очки — огромные, круглые, с треснувшей линзой — и начал водить носом по бумаге, как будто пытался вынюхать подвох.

— Рис — два ко, редька — пучок, огурцы — три штуки, зелёный чай — горсть... — пробормотал он. — Огурцы?! Зачем тебе огурцы? Ты что, каппу собрался кормить?

— Учитель сказал на всякий случай, — ответил Бацу.

— На всякий случай, — хмыкнул Хикодзо. — Ладно, не моё дело.

Он начал отсчитывать товар: отмерил рис в маленький мешок из плотной ткани, завернул редьку в бумагу, отсыпал чай из большого бочонка в маленький, а потом полез куда-то под прилавок и извлёк три зелёных огурца, ещё влажных от утренней росы.

— Держи, — сказал он, складывая всё это в большую холщовую торбу, которую протянул Бацу. — И будь осторожен с этими огурцами. Сейчас на них спрос большой — рыбаки скупают. От каппы, знаешь ли, лучшее средство.

Бацу отдал деньги — почти все, что дал учитель, и проверил сдачу. Хикодзо славился тем, что иногда «забывал» положить лишнюю монету, надеясь на невнимательность покупателей. Он уже собрался уходить, когда старик вдруг поманил его пальцем и заговорил шёпотом, наклонившись через прилавок так, что его шляпа чуть не упала.

— Слышал новость? — сказал Хикодзо, оглядываясь по сторонам, как заговорщик. — У озера объявился каппа.

Бацу нахмурился.

— Какой ещё каппа? В нашем озере? Там же сто лет не было никаких капп.

— А теперь есть, — прошептал Хикодзо, и его глаза, обычно сонные, забегали, как у испуганной мыши. — Уже двух рыбаков утащил за ноги. Второго еле отбили. Пришлось откупаться огурцами — кинули ему корзину, он отпустил ногу, но рыбака чуть не утопил, гад. Сильный, зараза. И хитрый.

Бацу поёжился. Каппа — это вам не шутка. Водяной дух, покрытый чешуёй, с клювоподобным ртом и впадиной на голове, в которой всегда есть вода. Если эта вода выльется, каппа теряет силу. Но если он ухватит тебя за ногу и утащит в воду — пиши пропало. Особенно опасны они весной и в начале лета, когда просыпаются после зимней спячки и хотят есть.

Учитель ничего не говорил ему про каппу. Интересно, почему? Может, не хотел пугать? Бацу не знал, но решил запомнить эту информацию и при случае спросить у Кагэро.

— А про танцующий чайник слышал? — продолжал Хикодзо, ещё больше понижая голос.

— Какой чайник? — переспросил Бацу.

— Обыкновенный. Глиняный. В лесу, говорят, какой-то ёкай шалит. То в чайник превратится и прыгает по поляне, то в старуху, то в камень. Наши бабы в голос воют, детей боятся в лес пускать. Мужики тоже нервничают. Говорят, это тануки — злой дух-оборотень, который людей пугает.

Тануки, конечно, не дух, а ёкай-оборотень, но сути это не меняло. Тануки славятся своими розыгрышами — они могут превращаться во что угодно, от чайника до самого человека, и любят разыгрывать прохожих. Большинство из них не опасны, даже дружелюбны, если с ними правильно общаться. Но некоторые — особенно старые и одинокие — могут быть агрессивными.

— И что, этот чайник кого-то обидел? — спросил Бацу.

— Пока нет, — признал Хикодзо. — Но на всякий случай бабы боятся. Ты бы сказал своему учителю. Он, говорят, в таких делах разбирается.

Бацу кивнул. Сказать учителю — это, конечно, хорошо. Но что, если учитель просто отмахнётся, как обычно? «Не трогай, не вредит — не лезь». Таков был его принцип. Пока ёкай не нападает на людей, не убивает, не крадёт детей — не вмешивайся. У каждого духа есть право на жизнь, даже если он пугает крестьянских баб.

— Спасибо за новости, — сказал Бацу, забирая торбу. — Передам учителю.

— Передай, передай, — проворчал Хикодзо, снова надевая очки и делая вид, что погружается в чтение какой-то бумаги. — И больше не приходи в таком виде. А то мои покупатели пугаются.

Бацу вздохнул, повесил торбу на плечо и двинулся обратно, через рыночную толчею. Он шёл и думал. Каппа и танцующий чайник — две странные новости за один день. Обычно за лето случалась одна-две встречи с ёкаями, и то в отдалённых деревнях. А тут — прямо у озера, в двух часах ходьбы от их хижины. И ещё этот тануки, который превращается в чайник.

«Учитель точно знает, — думал Бацу, пробираясь между прилавками. — Он всегда знает. Но почему молчит? Может, проверяет меня? Или это часть тренировки? Не лезть в чужие дела, пока не попросят?»

Он не знал ответа, но чувствовал, что что-то не так. Что-то в воздухе висело — напряжение, как перед грозой. Даже запахи на рынке казались ему теперь не такими приятными, а крики торговцев — слишком громкими и фальшивыми.

Он выскользнул за ворота рынка и пошёл по тропинке, ведущей обратно к хижине. Дорога была пустынной — крестьяне уже разошлись по полям, а дети сидели дома или в школах. Бацу шёл один, насвистывая ту же незамысловатую мелодию, но теперь свист получался каким-то тревожным, прерывистым.

Он думал о каппе. О танцующем чайнике. О том, что учитель, возможно, скрывает от него что-то важное. И тут он заметил ветку.

Она лежала прямо на тропинке, там, где десять минут назад, когда он шёл на рынок, ничего не было. Ветка была тонкой, бамбуковой, с несколькими листьями, которые уже засохли. Но не это привлекло его внимание.

На ветке был выжжен символ. Бацу остановился, поставил торбу на землю и наклонился. Символ был странным — перевёрнутая сакура. Не цветок, а целое дерево с ветвями, направленными вниз, как будто кто-то поставил его вверх ногами. В середине, на стволе, была выжжена трещина, похожая на молнию.

Бацу никогда не видел такого символа. Но что-то в нём было... неправильное. Зловещее. Как будто сама природа отвергала этот знак, считала его чуждым. Он осторожно поднял ветку, повертел в руках. Она была тёплой, будто кто-то только что держал её в руках. И пахла она не деревом, а... гарью. Как после пожара.

— Странно, — пробормотал Бацу.

Он вспомнил, что учитель говорил ему о метках, которые оставляют кукловоды духов. Но это были легенды, страшилки для детей. Неужели они правдивы? Или это просто какой-то шутник решил напугать прохожих?

Бацу не знал, но спорить с предчувствием было глупо. Он решил сохранить ветку и показать учителю. Может быть, Кагэро объяснит, что это за символ и стоит ли его бояться.

Он сунул ветку в рукав рядом со списком, который уже выполнил свою функцию, подхватил торбу с продуктами и пошёл дальше.

Солнце клонилось к закату, и тени от деревьев становились длиннее. Тропинка, по которой он шёл, теперь казалась ему не такой знакомой и безопасной. Каждый куст, каждый камень могли скрывать что-то нехорошее.

Бацу не оборачивался. Но если бы он обернулся, то увидел бы в чаще леса, среди густых зарослей папоротника, два жёлтых глаза. Они горели в полумраке, как два огонька, и смотрели прямо на него.

Никто не знал, чьи это были глаза. Может быть, зверя. А может быть, того самого каппы, о котором говорил Хикодзо. А может быть, и того, кто выжег символ на ветке. Глаза следили за Бацу, пока он не скрылся за поворотом. А потом — погасли.

Бацу вышел на открытое место, где хижина учителя уже была видна. Он ускорил шаг, чувствуя, что спина у него чешется, как будто кто-то смотрит. Но он не оборачивался. Он просто шёл вперёд, сжимая в руке торбу с рисом.

Где-то в лесу хрустнула ветка. Бацу вздрогнул, но не остановился.

«Учитель, — подумал он, — что происходит?»

Ответа не было. Только ветер шумел в бамбуке.