Доэ-Бацу. 1.Удар палкой
Бацу вздохнул. Он чувствовал себя покинутым, но в то же время свободным. Учителя нет — значит, никто не будет бить палкой по голове, когда он попытается достать сакэ с полки. С другой стороны, учитель может появиться в любую минуту — он умел передвигаться бесшумно, как призрак, и мог стоять за спиной целую минуту, прежде чем ученик заметит его присутствие.
— Травы, значит, — пробормотал Бацу, глядя в тёмное окно. — Какие травы могут расти ночью? Может, он пошёл не за травами, а к тому самому тануки? Может, они договорились меня разыграть?
Он отогнал эту мысль. Учитель был строг, но не жесток. По крайней мере, не в том смысле, чтобы сговариваться с ёкаями против собственного ученика. Хотя...
Бацу встряхнул головой и переключил внимание на главную проблему: сакэ.
Бутылка стояла на полке — высоко, на самом верху, рядом с запасной кружкой и мешочком с засушенными грибами. Она была керамической, тёмно-коричневой, с узким горлышком и пробкой из пробкового дерева, которую украшала красная шёлковая ленточка. Учитель получил эту бутылку в подарок от крестьянина, чью деревню он спас от разъярённого каппы три года назад. Сакэ было особенным — выдержанным, дорогим, таким, что пили только по великим праздникам или когда настроение было особенно хорошим. Бацу ни разу не пробовал его, но запах — сладкий, пряный, чуть горьковатый — дразнил его каждый раз, когда учитель открывал бутылку, чтобы отпить глоток и снова закрыть.
«Украсть нельзя, — думал Бацу, глядя на бутылку. — Учитель заметит. Он всё замечает. Он знает, сколько риса осталось, сколько чернил, сколько волосков осталось на моей голове после каждого удара палкой. Если я украду сакэ, он определит это по запаху, по весу бутылки, по положению ленточки. И тогда мне конец».
«Купить не на что».
«Остаётся... обмануть».
Мысль пришла внезапно, как удар палки по голове, только без боли. Бацу даже подпрыгнул от неожиданности, а потом замер, обдумывая её со всех сторон.
Обмануть ёкая. Тануки, который живёт сто тридцать лет и, наверное, за это время видел тысячи обманщиков, хитрецов и жуликов. Обмануть его водой, выдав её за сакэ. Гениально. Или идиотски. Бацу никак не мог решить.
Совесть, которая последние несколько часов вела себя тихо и не пищала, вдруг проснулась и начала возмущаться: «Ты не можешь обманывать ёкаев! Учитель говорил, что обманывать духов — плохая примета. Ты навлечёшь проклятие на всю деревню!»
«Какое проклятие? — мысленно возразил ей Бацу. — Тануки сам сказал, что хочет сакэ. Он не говорил, какого качества. Вода — это тоже жидкость. Почти как сакэ. Если он не заметит разницы — значит, он не настоящий ценитель. А если заметит — я скажу, что сакэ испортилось. Оно же могло испортиться, правда?»
«Сакэ не портится», — ехидно заметила совесть.
«Всё портится, — отрезал Бацу. — Даже учитель портится. Вон, шрамы на спине, волосы седые. А сакэ тем более. Тануки пьяный, он всё равно не различит».
Он встал, подошёл к полке и снял бутылку. Она была тёплой от летнего вечера. Открыл пробку, понюхал. Запах был потрясающим — сладким, густым, с нотками персика и карамели. Бацу чуть не сделал глоток, но вовремя остановился.
«Нет, — сказал он себе. — Нельзя. Если я выпью хоть каплю, учитель узнает. Он по запаху определит, кто пил. У него нюх как у ищейки. А если я выпью и долью воды — пропорция нарушится, сакэ станет водянистым, и учитель тоже заметит».
Он закупорил бутылку и поставил обратно на полку. Оставался другой вариант: найти пустую бутылку, налить в неё воды и выдать за сакэ, которое он якобы купил на свои деньги. А свои деньги... у него не было своих денег. Но тануки не знает, есть ли у него деньги. Тануки видит только то, что ему показывают.
Бацу начал рыскать по хижине в поисках пустой бутылки. В углу, за мешком с рисом, он нашёл то, что искал — керамический сосуд из-под соевого соуса. Бутылка была почти такой же формы, как та, в которой хранилось сакэ, только потемнее и с трещиной на боку. Трещина была заклеена какой-то чёрной смолой, которая блестела в свете лампы, как свежая рана.
— Выглядит как сакэ, — сказал Бацу, повертев бутылку в руках. — Немного подозрительно, но в темноте леса никто не разглядит.
Он тщательно промыл бутылку водой из ведра. Три раза — чтобы наверняка смыть запах соевого соуса, который въелся в керамику за долгие годы. Потом наполнил её водой, засунул пробку и для надёжности обвязал горлышко тряпкой, чтобы вода не выливалась.
— Идеально, — сказал он, поднимая бутылку. Внутри плескалась прозрачная жидкость, которая в полумраке действительно напоминала сакэ. — Пахнет как... вода. Но тануки пьяный — не заметит. Скажет, что сакэ пресное, а я скажу, что это особый сорт. Из континентального региона. Там, говорят, сакэ делают из риса с привкусом дождя.
Он поставил бутылку на стол. Потом оглядел хижину — всё ли на месте, не забыл ли чего.
Учитель оставил еду в горшке: рис, тушёные овощи и кусочек рыбы. Бацу поел машинально, не чувствуя вкуса — мысли были заняты завтрашним днём. Он пойдёт в лес, отдаст тануки бутылку с водой, тот выпьет, ничего не заметит, обрадуется и перестанет пугать крестьян. А когда через день или два жидкость в бутылке закончится, тануки, возможно, решит, что сакэ было некачественным, но не будет злиться, потому что Бацу уже успеет стать его другом.
Совесть, которая до этого молчала, вдруг снова подала голос: «А если он заметит? Если он сразу поймёт, что это вода? Что тогда?»
Бацу представил себе разъярённого тануки, который превращается в огромного зверя и гонится за ним по лесу. Или в старуху с клыками, которая кусает за ноги. Или в чайник, который не танцует, а бьёт по голове, как учитель своей палкой.
«А вот тогда, — сказал он себе, — я буду действовать по обстоятельствам. Может, у меня получится его успокоить. Расскажу анекдот. Или хайку прочитаю. Про сакэ и обман».
Он не верил в успех, но другого плана не было. Бацу лёг на циновку, укрылся краем кимоно и закрыл глаза. Спать не хотелось, но тело требовало отдыха, и постепенно мысли начали расплываться, превращаться в образы, в сны.
Уже засыпая, он вдруг почувствовал чей-то взгляд. Кто-то, кто стоял за окном и смотрел на него сквозь мутное стекло масляной лампы. Бацу открыл глаза и повернул голову к окну.
Никого. Только темнота, только стекло, в котором отражается тусклый свет лампы, только луна, выглянувшая из-за облаков, и её бледный свет, падающий на подоконник.
«Показалось, — подумал Бацу. — Нервы. После разговора с ёкаем у любого начнутся галлюцинации».
Он закрыл глаза и провалился в сон. Ему снился тануки. Огромный, размером с гору, с глазами, горящими красным огнём. Тануки бежал за ним по лесу, и в руке у него была бамбуковая палка — точь-в-точь как у учителя. Бацу бежал, спотыкался, падал, вставал и снова бежал. А тануки кричал ему вслед голосом, который был похож одновременно на голос Кагэро и на голос самого Бацу: «Обманщик! Лжец! Ты обещал сакэ, а принёс воду! Я превращу тебя в чайник и буду танцевать на твоей крышке!»
— Нет у меня крышки! — крикнул Бацу во сне и проснулся.
Было ещё темно. Лампа почти догорела, чадила и вот-вот должна была погаснуть. В хижине пахло гарью и сухими травами. За окном шумел лес. Негромко, тревожно, будто кто-то ходил между деревьями и оставлял за собой чёрные следы.
Бацу сел на циновке. Он посмотрел в окно — и на мгновение ему показалось, что в темноте, за стеклом, мелькнули два красных огонька. Не жёлтых, как у тануки, а красных, как угли в костре. Они горели ровно секунду, потом пропали.
— Показалось, — повторил он, уже не так уверенно.
Он лёг обратно, натянул кимоно на голову и зажмурился.
Глава 5
5
Вода или сакэ —
тануки не отличит.
Ты, дух, лоханулся.
Бацу проснулся раньше обычного. Не от удара палкой — палка мирно прислонилась к стене у входа, и никто ею не размахивал. Не от крика петуха — петухи, как назло, решили сегодня взять выходной. И даже не от голода — хотя живот урчал, требуя завтрака, это урчание было скорее привычным фоном, чем причиной для пробуждения.
Он проснулся от возбуждения. И от нервов. И от того, что во сне ему приснился тануки, который гнался за ним с бамбуковой палкой, и эта палка была точь-в-точь как у учителя, только почему-то с крышкой от чайника на конце.
Бацу сел на циновке, протёр глаза и огляделся. Учителя не было. Табуретка, на которой Кагэро обычно сидел утром, была пуста, кимоно учителя аккуратно висело на вешалке у двери, а палка стояла на месте. Значит, учитель ночевал где-то в другом месте — может быть, в лесу, может быть, у ручья, а может быть (хотя Бацу боялся даже думать об этом), у того самого тануки, с которым он собирался заключить сделку.
Но на столе лежал хлеб. Свежий, ещё тёплый, с хрустящей корочкой, которая трескалась при малейшем прикосновении. Рядом стояла чашка с травяным чаем — уже остывшим, но всё ещё ароматным. Учитель заходил. Оставил завтрак и ушёл. Не разбудил, не ударил палкой, не прокомментировал вчерашнее приключение. Просто исчез, как будто его и не было.
— Странно, — сказал Бацу вслух, жуя хлеб. — Обычно он не пропускает утреннюю тренировку. Даже если болен. Даже если умер — он бы встал и пришёл тренировать меня. А здесь — тишина.
Он доел хлеб, выпил чай, умылся из ведра ледяной водой и начал собираться.
Бутылка с «сакэ» стояла на столе там, где он её оставил на ночь. Пробка была на месте, тряпка — обвязана вокруг горлышка. Внутри плескалась прозрачная жидкость, которая в утреннем свете казалась ещё более подозрительной, чем вчера. Вода как вода. Обычная, из ведра, с лёгким привкусом ржавчины и, возможно, крошечным комариком, который утонул там на прошлой неделе.
Бацу взял бутылку, повертел в руках. Она была тёплой — от того, что всю ночь простояла рядом с лампой. Он понюхал пробку. Пахло деревом и немного соевым соусом, несмотря на все промывания.
— Сойдёт, — сказал он себе. — В лесу запахи другие. Тануки пьяный, он не заметит.
Он сунул бутылку в холщовую сумку, которую прихватил с собой, заправил за пояс меч, проверил, легко ли выходит клинок из ножен, и вышел за дверь.
Утро было серым и хмурым. Небо затянули облака, такие плотные, что нельзя было понять, где солнце. В воздухе пахло дождём, хотя дождя ещё не было. Трава была мокрой от росы, и сандалии Бацу тут же промокли, заскрипели и начали противно чавкать при каждом шаге.
— Идеальное утро для обмана ёкая, — пробормотал он, семеня по тропинке к лесу. — Никто не увидит, никто не услышит. Только я и дух.
Настроение было приподнятым. Даже странно — он собирался обмануть существо, которое живёт сто тридцать лет, и вместо страха чувствовал почти радость. «Я, — думал Бацу, шагая по тропинке, — ученик великого мастера. Я стоял на одном пальце почти десять секунд. Я бегал с камнями и выжил. Я могу решить проблему с ёкаем не хуже какого-нибудь прославленного воина. А если даже не решу — хотя бы попробую».
Он начал сочинять хайку. Слова складывались сами собой, в ритме его шагов:
Вода или сакэ —
тануки не отличит.
Ты, дух, лоханулся.
Хайку получилось на редкость дурацким, но Бацу оно нравилось. Он даже хихикнул вслух — никто же не слышал, только лес, а лес умеет хранить секреты.
— Ты, дух, лоханулся, — повторил он шёпотом и хихикнул снова. — Гениально.
Он шёл быстрее обычного, почти бежал, перепрыгивая через корни и лужи. Лес встретил его тишиной, настороженной, как будто все живое спряталось и затаилось в ожидании чего-то ужасного.
Бацу нахмурился. Птицы не пели. Ветер не шевелил листья. Даже белки, которые обычно носились по веткам как угорелые, куда-то исчезли. Тишина была такой плотной, что звон в ушах казался громким, почти оглушительным.
— Странно, — сказал он, замедляя шаг. — Может, гроза будет? Животные чувствуют грозу. Или землетрясение. Или учитель решил устроить мне внезапную проверку и спрятался в кустах с палкой.
Он огляделся по сторонам. Никого. Только деревья, только кусты, только тропинка, уходящая вглубь леса, к той самой поляне, где вчера танцевал чайник.
Бацу поёжился от предчувствия. Что-то было не так. Лес, который вчера казался ему просто лесом, сегодня выглядел чужим и враждебным. Деревья стояли слишком прямо, ветви тянулись к небу слишком равнодушно, а тени от них падали слишком чёрными пятнами на землю.
— Воображение, — сказал он себе твёрдо. — Просто воображение. Вчера я впервые встретил ёкая, и у меня разыгрались нервы. Сегодня всё будет нормально. Приду, отдам бутылку, заберу обещание и уйду. Тануки выпьет, обрадуется, перестанет пугать людей. И все будут счастливы.
Он сжал рукоять меча и пошёл дальше, стараясь не обращать внимания на тишину. Поляна появилась внезапно — раздвинулись заросли папоротника, и он увидел то же самое место, что и вчера. Та же круглая площадка, поросшая мхом, те же деревья вокруг, тот же пень, на котором вчера сидел дятел. Но дятла не было. И птиц не было. И белок, и комаров — никого. Только пустая поляна, которая ждала.
А в центре поляны уже стоял чайник. Тот самый. Глиняный, без крышки, с выбитым носиком и с проступающими на боку очертаниями глаз и улыбки. Чайник подпрыгивал на месте — не танцевал, как вчера, а просто подпрыгивал, как мяч, который бросают об землю, не переставая.
Увидев Бацу, чайник замер на секунду, а потом подпрыгнул так высоко, что чуть не улетел в кусты.
— Пришёл! — раздался из чайника голос, полный радости и нетерпения. — Пришёл, человеческий детёныш! А сакэ? Сакэ принёс?
Чайник завертелся на месте, как волчок, и в воздухе запахло чем-то сладким — может быть, старым сакэ, может быть, просто цветами, которые росли на поляне.
Бацу сделал шаг вперёд, стараясь выглядеть уверенно.
— Принёс, — сказал он, хлопая себя по сумке. — Настоящее сакэ. Отборное. Из самого лучшего риса, какой только есть на Семи Островах.
Чайник радостно запрыгал, и из него вырвался звук, похожий на счастливый вздох. Глина размягчилась, потекла, закрутилась, и через секунду на поляне сидел тануки. Толстый, полосатый, с огромным животом и маленькими ушками-лодочками.
Глаза его горели жадным блеском, и он смотрел на сумку Бацу так, будто оттуда вот-вот вылетит не бутылка, а целый фейерверк из счастья.
— Давай сюда! — сказал он, протягивая лапы. — Давай, не томи!
Бацу полез в сумку, достал бутылку и протянул тануки. Тот схватил её с такой поспешностью, что едва не выронил, повертел в лапах, понюхал пробку.
— Странный запах, — сказал тануки, хмурясь. — Как будто соевый соус... или вода... или... нет, сакэ, наверное. Да, сакэ. Конечно, сакэ. Просто необычный сорт.
— Континентальный, — поспешно сказал Бацу. — Из-за моря привезли. Там рис другой, и вода другая, и... и солнце там по-другому светит. Вот и запах особенный.
— Ах, континентальный, — протянул тануки, и его лицо просияло. — Я слышал про такое. Говорят, очень дорогое. И редкое. Твой учитель, наверное, тебе его подарил?
— Ну... что-то вроде того.
Тануки кивнул, одобрительно цокнул языком и откупорил пробку. В нос ударил запах — воды, соевого соуса и немного ржавчины. Но тануки, видимо, не заметил — или сделал вид, что не заметил. Он закинул голову, приставил горлышко бутылки ко рту и сделал большой глоток.
---
Тануки замер.
Это была пауза перед бурей. Та секундная тишина, когда воздух сгущается, птицы перестают петь, а звери прячутся в норы, чувствуя приближение катастрофы.
Бацу, который уже собрался бежать дальше, вдруг понял, что ноги его не слушаются. Тануки вдруг перестал быть забавным толстым зверем, который любит сакэ и розыгрыши. Он стал чем-то другим. Чем-то древним, могучим и очень, очень злым.
Глаза тануки расширились. Они вылезли из орбит, стали огромными, круглыми, как два жёлтых солнца, в которых горело пламя обиды и ярости. Зрачки сузились до вертикальных щёлочек, и в этих щёлочках отражался весь мир — и Бацу, и лес, который вот-вот станет свидетелем расправы, и небо, которое, казалось, тоже замерло в ожидании.
Усы тануки тряслись. Они ходили ходуном, как две змеи, которые танцуют под дудку заклинателя. Кончики усов подрагивали, и от каждого подрагивания в воздухе расходились маленькие круги, похожие на рябь на воде.
А потом начал пульсировать живот. Огромный, круглый, мягкий живот, который ещё минуту назад колыхался как студень, вдруг напрягся. Кожа натянулась, стала гладкой, почти прозрачной, и сквозь неё можно было разглядеть, как внутри что-то бурлит, перекатывается, наливается силой. Живот пульсировал в ритме, который не поддавался никакому объяснению — то быстро, то медленно, то с остановками, как будто внутри тануки происходило нечто, не предназначенное для глаз простых смертных.
— Что это?! — рявкнул тануки.
Голос его изменился. Пропала та пьяная хрипотца, пропало добродушие, пропала ленивая философия. Осталась только ярость — чистая и первобытная, как у зверя, которого заперли в клетку и дразнят палкой. Голос звучал низко, басовито, так, что земля под ногами задрожала, а с деревьев посыпались листья.
— Это... это просто вода!
Бутылка полетела в кусты и со звоном разбилась о камень, расплескав остатки обманной жидкости. Тануки вытер рот лапой и уставился на Бацу с таким выражением, будто перед ним был не человек, а самый отвратительный из всех ёкаев, которых он когда-либо встречал.
— Человек, ты меня обманул!
Бацу сделал шаг назад. Потом ещё один. Рука его сама собой опустилась на рукоять меча, но он не вытащил клинок — против разъярённого тануки меч бесполезен. Бесполезнее, чем бутылка воды, которую он только что вручил духу.
— Сакэ испортилось, — сказал Бацу, стараясь, чтобы голос его звучал ровно и невозмутимо. — Сам не знал. Поставщик подвёл. Наверное, не те огурцы положил.
Тануки не поверил. Это было видно по его глазам — они сверкнули жёлтым, как два факела в ночи, и в этом свечении читалось всё: и гнев, и обида, и сожаление о том, что он вообще связался с этим человеком.
— Поставщик подвёл? — переспросил тануки, и его голос стал тише, но от этого не менее страшным. — Поставщик подвёл, говоришь? А ты сам? Ты же обещал сакэ! Ты слово дал! Я поверил тебе, человеческий детёныш! Я, старый тануки, который видел, как ваши прадедушки ещё в штаны какали, я поверил мальчишке с грязными коленями!
— Простите, — жалко сказал Бацу. — Честное слово, я хотел как лучше.
— Как лучше? — Тануки взревел. — Лучше было бы, если бы ты вообще не приходил! А ты пришёл, пообещал, а потом дал воду! Воду, в которой, как я теперь понимаю, вымыли бутылку из-под соевого соуса! Я чувствую этот запах! Он въелся в глину навсегда!
Тело тануки начало раздуваться. Раздуваться, как воздушный шар, который накачивают слишком быстро. Шерсть на спине встала дыбом, стала жёсткой, как иглы дикобраза. Лапы вытянулись, на них появились огромные когти, которые впивались в землю, оставляя глубокие борозды. А живот, этот проклятый живот, который ещё минуту назад был просто толстым и смешным, теперь стал размером с бочку. С бочку! Громадную, дубовую бочку, в которой можно было бы засолить не одну сотню огурцов.
— Я, конечно, дух проказливый, — прорычал тануки, и его голос теперь звучал так низко, что у Бацу заложило уши. — Но ложь я чую за версту. Я чувствую её запах — он хуже, чем тухлая рыба. Ты хотел меня надуть, человеческий детёныш! Думал, я слепой и глупый? Думал, сто тридцать лет жизни прошли для меня даром?
— Нет, я не думал, я...
— Получишь сполна!
Это были последние слова, которые тануки произнёс человеческим голосом. А потом он начал превращаться. Сегодня он превращался в оружие. В орудие мести. В кошмар, который снится маленьким детям после того, как они съедят слишком много сладких лепёшек на ночь.
Его тело вытянулось, округлилось, потеряло все очертания зверя. Мех втянулся внутрь, лапы исчезли, хвост тоже — всё это куда-то делось, растворилось, превратилось в гладкую, блестящую поверхность. Через секунду на месте тануки стояла бочка.
Гигантская бочка. Она была выше Бацу в два раза, и в три раза шире. Сделана из тёмного, почти чёрного дерева, скреплённая железными обручами, которые поблёскивали на солнце. На боку бочки красовалась выжженная метка — не то символ, не то магическая печать, не то просто имя производителя. Изнутри доносился запах чего-то кислого и опасного.
Бочка приподнялась над землёй сначала медленно, как будто раздумывая, а потом резко, с грохотом, от которого у Бацу заложило уши окончательно. Она оторвалась от земли, замерла на мгновение в воздухе, а потом покатилась.
Прямо на него. Бацу не думал. Не успел бы — даже если бы его мозг работал в десять раз быстрее. Тело среагировало раньше, чем мысль успела оформиться в голове. Он прыгнул в сторону не по-самурайски, а просто как испуганный заяц, который удирает от лисы.
Кусты приняли его в свои жёсткие объятия. Ветки хлестали по лицу, царапали руки, рвали кимоно. Бацу упал, перекатился, вскочил и побежал, даже не оглядываясь. Он знал, что бочка-тануки уже развернулась и катится за ним, сшибая всё на своём пути.
Сзади раздался треск. Бацу бросил взгляд через плечо и чуть не споткнулся от ужаса. Бочка катилась по лесу, как неудержимая лавина. Она не объезжала деревья — она их сшибала. Сосны ломались как спички, берёзы гнулись под её весом и оставались лежать на земле, вырванные с корнем. Камни разлетались в щебёнку, кусты исчезали навсегда, а земля — мягкая, влажная лесная земля — превращалась в глубокие борозды, которые оставались позади, как следы от гигантского плуга.
— Стой! — крикнул Бацу, не надеясь, что тануки его услышит. — Я принесу настоящее сакэ! Честное слово!
— Честное слово? — донёсся из бочки голос, перекошенный яростью. — После того, как ты меня обманул?! Да я тебе не верю! Ни одному твоему слову! Ни одному, даже самому маленькому!
---
Бацу петлял между стволами как заяц. Только заяц хотя бы знал лес. Каждую норку, каждую тропинку, каждый кустик, где можно спрятаться. А Бацу знал лес только с одной стороны. С той, где учитель гонял его по утрам. И эта сторона не предполагала, что однажды по нему будут кататься разъярённые ёкаи в форме бочек.
Он перепрыгнул через поваленное дерево, пролез под низко нависшей веткой, увернулся от летящего камня и на бегу попытался придумать план. Ну хоть какой-нибудь. Хотя бы самый дурацкий. Например, забраться на дерево — бочка же не умеет лазать по деревьям, правда? Или бросить в неё чем-нибудь тяжёлым — может, отвлечётся? Или крикнуть что-нибудь обидное, чтобы разозлилась ещё сильнее и лопнула от переизбытка чувств?
Но в голове была только паника. Чистая, первозданная паника, которая вытеснила все разумные мысли и оставила вместо них один бесконечный вопль:
«Зачем я решил его обмануть?! Зачем, зачем, зачем?! Надо было просто украсть сакэ у учителя! Украсть, вылить половину, долить воды и поставить обратно! Учитель бы не заметил! А если бы заметил — ударил бы палкой и забыл! А этот тануки теперь меня убьёт! Убьёт и превратит в чайник! И будет танцевать на моей крышке! А у меня даже крышки нет!»
Бочка грохотала сзади, и от этого грохота у Бацу закладывало уши. Он слышал, как деревья трещат и падают, как земля стонет под тяжестью ёкая, как железные обручи, стягивающие бочку, звенят, словно тысячи маленьких колокольчиков, возвещающих его кончину.
«Вот так, — подумал Бацу, сворачивая за огромный дуб, который мог бы укрыть его от всего мира, если бы мир не был таким жестоким. — Вот так умирают великие воины. В бою. С мечом в руке. А я умру, убегая от ёкая, который превратился в бочку. И даже меч не вытащил. Позор. Позорище. Позорище на мою голову, которая сейчас будет раздавлена в лепёшку».
Он выскочил из-за дуба и оказался на небольшой поляне. Поменьше, с одним-единственным деревом посередине. Дерево было старым и корявым, с корнями, которые вылезали из земли, как щупальца гигантского спрута. И именно об один из этих корней Бацу и споткнулся.
Нога зацепилась за корягу, тело потеряло равновесие, мир перевернулся, и Бацу полетел лицом вниз, в мягкую, влажную, очень липкую грязь.
Шлёп!
Приземление было эффектным. Грязь брызнула во все стороны, залепила глаза, уши, нос и рот. Бацу лежал на животе, раскинув руки, и чувствовал, как холодная жижа просачивается сквозь кимоно, добирается до кожи и заставляет его вздрагивать.
Он попытался подняться, но нога застряла между корнями, а руки скользили по грязи, не находя опоры. Он барахтался, как жук, перевернутый на спину, и понимал, что времени у него осталось, на счету секунды.
Грохот бочки приближался. Уже не сзади, а где-то сверху. Тень накрыла поляну, стала темнее, плотнее, холоднее. Бацу поднял голову и увидел.
Бочка-тануки нависала над ним. Она была огромной. Чёрной, блестящей, с железными обручами, которые вращались вокруг неё, как планеты вокруг солнца. Изнутри доносился запах кислого, перебродившего, древнего. Запах, который мог принадлежать только ёкаю, превратившемуся в бочку. Бочка покачивалась из стороны в сторону, как бы прицеливаясь, а потом замерла, готовая рухнуть вниз и раздавить Бацу в лепёшку.