Доэ-Бацу. 1.Удар палкой

— Второго еле отбили, — признал Бацу, вспоминая слова Хикодзо.

— Значит, не топит. Каппа — не убийца. Он хулиган. Ему скучно, вот он и дёргает рыбаков за ноги. Если бы он хотел утопить, он бы утопил. Он же водяной дух, ему это проще простого. Но он не топит. Он играет. Немного жестоко, но не смертельно.

— Откуда вы знаете? — усомнился Бацу.

— Живу долго, — ответил учитель, и в его голосе прозвучала такая усталость, что Бацу не решился спорить. — Каппы — они как дети. Им нужно внимание. Если дать им огурцов или просто поговорить, они успокаиваются. Так что не переживай. За каппой я послежу.

Бацу кивнул, хотя на душе у него всё равно было неспокойно. Он достал из рукава ветку со странным символом, но спрятал её обратно, когда учитель начал говорить дальше.

— А что ещё? — спросил Кагэро, доставая из-за пояса палку и кладя её на колени. — Ты сказал «новости», во множественном числе. Какие ещё?

— Про танцующий чайник, — сказал Бацу. — В лесу, говорят, какой-то ёкай шалит. То в чайник превратится и танцует, то в старуху. Хикодзо сказал, что бабы воют, детей боятся в лес пускать.

Кагэро закрыл глаза и замер. Бацу знал, что это значит — учитель думает. Когда он думал, его лицо становилось совсем каменным, а дыхание замедлялось настолько, что можно было подумать, будто он умер. Но через несколько секунд веки приподнялись, и в глазах зажглась искра интереса.

— Танцующий чайник, — повторил он. — Скорее всего, тануки.

— Тануки? — переспросил Бацу. — Это же... оборотень?

— Да. Енотовидная собака, которая умеет принимать любой облик. Любит сакэ, розыгрыши и иногда — пугать людей. В большинстве своём тануки безобидны, даже дружелюбны, если с ними правильно обращаться.

— А если неправильно?

— Тогда они могут превратиться в огромного зверя и начать крушить всё вокруг, — спокойно ответил Кагэро. — Но это крайний случай. Обычно тануки неагрессивны. Пока он не вредит, не трогай.

Бацу при этих словах аж подскочил.

— Не трогать? Так он же пугает людей!

— Пугает — это не вредит, — отрезал учитель. — Вред — это когда кто-то пострадал. Когда дом сломали. Когда ребёнка украли. А так — просто страшилки для деревенских баб. Пусть боятся, это полезно для иммунитета.

Бацу с трудом верил, что учитель говорит серьёзно. Но выражение лица Кагэро не оставляло сомнений — он не шутил.

— А если начнёт вредить? — спросил Бацу, чувствуя, что ответ ему не понравится.

Кагэро пожал плечами. Пожал так, будто речь шла о том, какая погода будет завтра, — беззаботно, даже лениво.

— Тогда ты с ним и разберёшься. Хорошая тренировка для юного ронина.

Бацу открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Я?! — выдохнул он. — Один?!

— А ты хотел, чтобы я с тобой пошёл? — Кагэро приподнял бровь, и в его глазах снова появилась та самая насмешливая искра. — Мне некогда. У меня стихи, — он запнулся на секунду, поправившись: — тренировочные планы. На завтра.

— Но я не готов! — взмолился Бацу. — Что я буду делать с тануки? Танцевать с ним?!

— А почему бы и нет? — учитель взял палку и начал вертеть её в руках, как игрушку. — Тануки любят танцы. Если ты станцуешь лучше, чем он, он, возможно, даже подружится с тобой.

— Сэнсэй!

— Не кричи. Я не глухой. — Кагэро поднялся, опираясь на палку, и посмотрел на ученика сверху вниз. — Слушай меня внимательно. Бамбук гнётся, но не ломается. Если ты не готов, учись быть готовым на ходу. Тренировки дома не сделают тебя воином. Воином тебя сделает реальная встреча с реальным ёкаем. Возможно, ты упадёшь. Возможно, испугаешься. Возможно, даже обделаешься.

— Сэнсэй!

— Но ты встанешь, перестанешь бояться и вытрешься. И это будет твой первый шаг к тому, чтобы стать настоящим защитником Семи Островов. А пока ты просто мальчишка, который бегает с камнями и падает.

— И когда я должен идти?

— Прямо сейчас.

— Сейчас? — Бацу посмотрел в окно. Солнце уже клонилось к закату, и вскоре должно было стемнеть. Идти в лес, где бродит ёкай-оборотень, на ночь глядя — это было даже по меркам учителя жестоко.

— А ты хотел дождаться утра, когда тануки будет спать после ночной пьянки? — усмехнулся Кагэро. — Хорошая мысль, кстати. Но нет. Иди сейчас. Тануки активизируются в сумерках. Утром ты его не найдёшь. А к вечеру он опять начнёт пугать людей. Поэтому — сейчас.

Бацу понял, что спорить бесполезно. Учитель уже принял решение, и никакие доводы, даже самые разумные, не могли его изменить. Он вздохнул так глубоко, что его лёгкие, должно быть, коснулись позвоночника, и направился к выходу.

— Меч возьми, — сказал Кагэро ему в спину.

— А без меча нельзя?

— Меч тебе, скорее всего, не понадобится. Но если тануки рассердится, лучше иметь при себе что-то острое. Даже если это острое будет бесполезно, оно придаст тебе уверенности.

Бацу взял меч, который учитель дал ему в первый день обучения. Меч был обычным, без магии, без имени и без особых примет. Но он был острым, и это уже кое-что.

Он закрепил меч на поясе, поправил кимоно и вышел за дверь. Солнце садилось. Длинные тени тянулись от бамбуковых деревьев, и лес вдалеке казался чёрной, непроницаемой стеной.

— Когда-нибудь, — пробормотал Бацу, глядя на эту стену, — я напишу книгу. «Как пережить учителя-садиста». И она станет бестселлером на всех Семи Островах.

Из хижины донёсся голос Кагэро:

— Я слышу тебя!

— Я знаю! — крикнул Бацу в ответ. — Это был комплимент!

Он шагнул на тропинку, ведущую к лесу, и тут же споткнулся о камень, который не заметил в сумерках. Удержав равновесие на одной ноге, он посмотрел в небо, где уже загорались первые звёзды.

— Ну что ж, — сказал он сам себе. — Танцующий чайник, я иду. Постарайся не убить меня. И не обижайся, если я случайно отрублю тебе ручку.

---

Лес встретил Бацу тишиной. Настороженной, как будто все живые существа вокруг затаились и ждали, что будет дальше. Тропинка, ведущая в лес, была узкой, едва заметной, заросшей папоротниками и молодыми побегами бамбука. Бацу шёл по ней, стараясь ступать как можно тише, хотя его сандалии всё равно хрустели на сухих ветках и шуршали по опавшим листьям. Меч он держал в правой руке наготове, чтобы в любой момент вытащить из ножен. В ножнах он был бесполезен, зато придавал уверенности.

— Главное — не бояться, — бормотал Бацу себе под нос, пробираясь между стволами. — Ёкаи чувствуют страх. Учитель так говорил. Хотя он же говорил, что мысли о рисе слышно за полгоры, так что вряд ли он авторитет в таких вопросах.

Солнце уже почти село, и в лесу стало сумрачно. Деревья отбрасывали длинные, искореженные тени, которые при малейшем движении ветра начинали плясать, как живые. Бацу несколько раз вздрагивал, принимая тень за неведомого зверя, но каждый раз оказывалось, что это просто ветка или куст.

Первые полчаса ничего не происходило. Только птицы — иногда в ветвях мелькала какая-то птаха, которая тут же улетала, испугавшись человека. Только белки — они носились по стволам, стрекотали и бросали в него шишками, будто насмехались. Только комары — они роились над головой, норовили залезть в нос и уши, и Бацу отбивался от них так яростно, что чуть не выронил меч.

— Никакого чайника, — сказал он вслух, останавливаясь на небольшом пригорке. — Ни танцующего, ни стоячего, ни даже разбитого. Может, Хикодзо всё выдумал? Или тануки уже ушёл в другое место? Или его вообще не существует, а бабы просто перепили самогона и теперь видят всякое?

Он уже начал подумывать о том, чтобы вернуться. Хижина учителя была всего в получасе ходьбы, там — тепло, там — ужин и циновка, на которой можно лежать и не думать о ёкаях. А здесь — темнота, холод, комары и неизвестность.

Он сделал шаг назад — и в этот момент услышал странный звук. Бацу замер. Сначала он подумал, что ему показалось. Нет, звук повторился — ритмичный, упругий, похожий на стук мяча о землю. Но не мяча — что-то более тяжёлого. Что-то, что подпрыгивало и приземлялось, подпрыгивало и приземлялось, не сбиваясь с ритма.

Тупум. Тупум. Тупум.

Бацу вдруг осознал, что этот звук идёт откуда-то из глубины леса, оттуда, где поляна, на которую он никогда раньше не заходил, потому что учитель запрещал.

— Ничего страшного, — сказал он себе, хотя голос его дрожал. — Просто тануки. Всего лишь ёкай-оборотень. Который может превратиться в огромного зверя и разорвать меня на кусочки. Но в основном они безобидны.

Он всё ещё стоял на месте, не решаясь идти вперёд. А потом он вспомнил слова учителя: «Бамбук гнётся, но не ломается». И ещё: «Если ты не готов, учись быть готовым на ходу». И ещё: «Не обделайся».

Последнее он, возможно, сам додумал. Бацу сжал рукоять меча, сделал глубокий вдох и двинулся на звук.

Он крался, как охотник — пригибаясь, стараясь не наступать на сухие ветки. Меч он вытащил из ножен, потому что в темноте лучше перебдеть, чем недобдеть. Лезвие тускло поблёскивало в вечернем свете, и это тоже придавало уверенности. Не намного, но хотя бы как-то.

Звук становился всё громче. К стуку «тупум-тупум-тупум» добавился ещё один — дробный, быстрый, как будто кто-то отбивал ритм палочками по дереву. А потом Бацу разобрал мелодию. Вернее, не мелодию, а ритмический рисунок, который казался ему смутно знакомым.

Он раздвинул ветки кустарника и замер. Поляна была небольшой, круглой, поросшей мягким мхом и дикими цветами. В центре поляны не было ничего — ни пней, ни камней, только зелёный ковёр, который казался неестественно ровным. Но не это привлекло внимание Бацу.

На поляне стоял глиняный чайник. Стоял. На своих собственных, невидимых ножках, вертикально, как солдатик. Крышка у чайника была выбита — валялась в стороне, на мху, — и из горлышка шёл пар, хотя костра поблизости не было, а воздух был прохладным.

И чайник танцевал. Бацу моргнул. Потом протёр глаза рукавом, потому что решил, что ему мерещится.

Нет, не мерещилось. Чайник действительно танцевал. Он подскакивал в воздух, крутился вокруг своей оси, приземлялся на носик, балансируя, потом перекатывался на ручку, снова взлетал и принимал вертикальное положение. Всё это происходило в ритме, который создавал дятел, сидевший на соседнем дереве. Дятел стучал клювом по сухому суку, отбивая сложную, замысловатую дробь, и чайник двигался в такт этой дроби, как будто они репетировали вместе уже много лет.

Бацу смотрел на это представление с открытым ртом. С одной стороны, это было страшно — потому что оживший чайник, который пляшет под дятла, противоречил всем законам природы, которые он знал. С другой стороны, это было забавно — чайник двигался так неуклюже, так по-детски, что Бацу чуть не улыбнулся.

Но он сдержался. В конце концов, он здесь не для того, чтобы развлекаться. Он здесь, чтобы... а зачем он здесь, собственно? Учитель сказал: «Найди тануки», но не сказал, что делать дальше. Обезвредить? Поговорить? Убить? Пригласить на чай?

Бацу решил, что лучшая защита — это нападение. Или, по крайней мере, наглость. Он вышел из кустов на поляну, выпрямился во весь рост и произнёс голосом, который постарался сделать как можно более уверенным:

— Эй, чайник! Ты в своём уме?

Чайник замер. Он застыл в воздухе, зависнув на высоте примерно в метр от земли, как будто время остановилось. Дятел тоже перестал стучать. На поляне воцарилась тишина — такая же глухая и настороженная, как в лесу, когда Бацу только вошёл.

А потом чайник медленно, очень медленно, повернулся. На его боку, прямо на глиняной поверхности, начали проступать очертания. Сначала два круга — большие, выпуклые, с чёрными точками в центре. Глаза. Они смотрели на Бацу с выражением, которое можно было прочитать как «что за идиот меня отвлёк?» Потом, ниже глаз, появилась дуга, которая изогнулась вверх, а потом ещё выше, образуя широкую, почти уродливую улыбку. Улыбка была такой широкой, что, казалось, вот-вот треснет глиняный бок.

— Ум — последнее, что меня беспокоит, — сказал чайник.

Голос у него был странным — низким, раскатистым, как у человека, который всю жизнь пил сакэ и никогда не пил воду. И в этом голосе слышалась пьяная философия, смешанная с детским озорством.

— А вот ты, — продолжил чайник, — выглядишь как человек, у которого есть сакэ.

Бацу сделал шаг назад.

— У меня нет сакэ, — сказал он честно.

Чайник вздохнул. Это был не просто вздох. Глубочайший, душераздирающий вздох, как у человека, который узнал, что весь мир против него. Чайник сдулся, как воздушный шарик, медленно опустился на землю и замер.

— Нет сакэ, — повторил он голосом, полным скорби. — Опять нет сакэ. А почему я должен верить тебе, человек? Может быть, ты врёшь, чтобы я отстал? Может быть, у тебя за пазухой целая фляга, а ты жадничаешь?

— Клянусь, — сказал Бацу, поднимая руку в примирительном жесте. — У меня только рис и редька. И огурцы. Но огурцы для каппы.

— Для каппы? — Чайник вдруг подпрыгнул, как ужаленный. — Ты носишь огурцы для каппы, а для меня — ничего? Где справедливость?! Каппа — это мелюзга, он даже не умеет превращаться в чайник! А я — великий тануки, мастер перевоплощений, поэт, танцор и просто хороший парень! И я должен довольствоваться пустыми обещаниями?

Бацу уже понял, что перед ним — тот самый тануки, о котором говорил Хикодзо. И что тануки этот, судя по всему, не злой, а просто пьяный, или несчастный, или и то и другое вместе.

Чайник вздохнул ещё раз, потом начал меняться. Это было странное зрелище. Глина размягчилась, пошла волнами, форма исказилась, потеряла чёткость, а потом, спустя несколько секунд, на месте чайника сидел

Тануки.

Он был толстым — не просто упитанным, а круглым, как шар, с огромным животом, который свисал почти до земли и колыхался при каждом движении. Мех его был серо-коричневым и полосатым, как у енота, а на спине, в том месте, где обычно бывает хвост, красовался короткий, пушистый обрубок. Морда была вытянутой, с маленькими ушками-лодочками и чёрным носом-пуговкой. Но самое главное — глаза. Глаза у тануки были огромными, круглыми, жёлтыми, и в них светилась такая тоска, что Бацу на мгновение забыл, зачем сюда пришёл.

---

Тануки тяжело плюхнулся на задние лапы, отчего земля под ним слегка прогнулась. Живот его, огромный и круглый, колыхнулся, как студень на тарелке, и на мгновение Бацу показалось, что внутри этого живота скрывается отдельный мир — со своими горами, реками и, возможно, даже ёкаями помельче. Тануки почёсывал этот живот с таким наслаждением, будто гладил любимого кота, и его глаза — жёлтые, круглые, с вертикальными зрачками — смотрели на Бацу с выражением, в котором смешивались лень, хитрость и какая-то странная, почти человеческая мудрость.

— Слушай, человеческий детёныш, — сказал тануки голосом, который вдруг стал серьёзным, без прежней пьяной хрипотцы. — Давай поговорим как взрослые. Ты — дурак, которого послал старый пердун, а я — бедный, несчастный ёкай, который всего-то и хочет, что немного выпить и повеселиться. Какие проблемы?

— Вы пугаете людей, — напомнил Бацу, стараясь говорить твёрдо, хотя его голос слегка дрожал. — Это уже проблема.

— Пугаю? — Тануки приподнял бровь, и от этого жеста его морда стала похожа на лицо обиженного торговца на рынке. — Я не пугаю. Я развлекаюсь. Это разные вещи. Если человек боится чайника — это его личная травма детства. Я тут ни при чём.

— А старуха с клыками? — не унимался Бацу. — Это тоже травма детства?

Тануки замялся. Почесал за ухом, потом другое, потом живот снова.

— Ну, старуха... это был эксперимент. Художественный. Я хотел посмотреть, как люди реагируют на нестандартную красоту. Оказалось, реагируют плохо. Узколобые они, ваши люди. Эстетическое чутьё отсутствует напрочь.

— У старухи были клыки, — повторил Бацу.

— А в старости у людей бывают клыки! — обиженно выпалил тануки. — У моей бабушки были такие клыки, что она могла грызть камни. И ничего, жила долго и счастливо. А ваши бабы просто завидуют.

Бацу понял, что спорить с этим ёкаем бесполезно — он перекручивал любые аргументы в свою пользу с ловкостью профессионального торговца на рынке. Оставалось либо уйти, либо попробовать другой подход.

— Ладно, — сказал он, убирая меч в ножны и показывая тем самым, что не собирается нападать. — Чего вы хотите на самом деле?

Тануки вздохнул. Вздохнул так глубоко, что его живот сначала надулся ещё больше, а потом опал, как спущенный мяч.

— Понимаешь, человеческий детёныш, — начал он, в его голосе пропала вся игривость, осталась только усталость. — Я не хочу никому вредить. Честное слово ёкая. Просто мне скучно. Очень скучно. Я живу в этом лесу уже сто тридцать лет — и поверь, за сто тридцать лет можно увидеть всё, что только можно. Каждый куст я изучил вдоль и поперёк, каждую белку знаю по имени, каждый гриб я перепробовал. А развлекать себя как-то надо. Вот я и превращаюсь то в чайник, то в старуху, то в камень. Мне же не во что больше играть.

Бацу слушал и чувствовал, как его недоверие постепенно сменяется то ли жалостью, то ли пониманием. Он представил себя на месте тануки: сто тридцать лет в одном лесу, без друзей, без развлечений, только белки и грибы. Да он бы сам превратился в чайник и заплясал от тоски.

— Но зачем пугать людей? — спросил он мягче. — Могли бы просто попросить компанию.

— А кто бы со мной стал водиться? — горько усмехнулся тануки. — Я ёкай. Вы, люди, боитесь ёкаев. Даже добрых. Даже тех, которые просто хотят поговорить. Я пробовал подходить к крестьянам, предлагать помощь, рассказывать истории — они в крик, в слёзы, в бега. А я же не трогаю никого. Я даже курей не ворую, хотя мог бы, и вкусные они, проклятые.

Он почесал живот, теперь уже скорее по привычке, чем от зуда.

— А тут ещё этот старый пердун Кагэро. Приходит прошлой зимой, занимает моё любимое место у ручья, пьёт моё сакэ — а потом уходит и не возвращается. Я думал, подружимся. Нет. Ему, видите ли, стихи писать надо.

Бацу насторожился.

— Вы знаете моего учителя?

Тануки поднял голову.

— Знаю. Как не знать. Кагэро — легендарный мастер. Он каждый год приходит в этот лес за травами. И каждый раз берёт с собой сакэ. Правда, в прошлый раз он почему-то ушёл раньше, чем я успел его догнать. Оставил бутылку под дубом — видимо, специально для меня. С тех пор я его и жду. Но он не идёт. А сакэ кончилось уже через три дня.

Бацу вдруг осознал, что весь этот разговор — не про пуганых крестьян и не про танцующие чайники. Это разговор про одиночество. Про старость и скуку. Про существо, которое живёт рядом с людьми, но не может с ними подружиться, потому что люди слишком боятся.

— Значит, вы хотите сакэ, — сказал он, возвращаясь к сути.

— Очень, — признался тануки. — И компанию. Но сакэ — это первое. Потому что без сакэ компания не получается.

— А если я принесу вам сакэ, вы перестанете пугать крестьян?

Тануки задумался. Покрутил головой, почесал живот, почесал за ухом.

— Слушай, человеческий детёныш. Ты принесёшь мне бутылку сакэ — хорошего, не разбавленного, не из-под полы, а настоящего — и я даю слово ёкая, что перестану пугать твоих крестьян. Даю слово. Мы, тануки, хоть и проказники, но слово держим. Это у нас в крови. Ну, почти в крови. В основном в крови у нас сакэ, но слово тоже держим.

Он протянул лапу — маленькую, пушистую, с острыми коготками, которые почему-то были аккуратно подстрижены.

— Бей по рукам.

Бацу смотрел на эту лапу и колебался. С одной стороны, сделка с ёкаем — это всегда риск. Учитель учил его, что духи могут быть коварными, даже если кажутся безобидными. С другой стороны, тануки выглядел искренним. И говорит он складно, и глаза у него добрые, и слово дал.

— А почему я должен верить духу, который только что был чайником? — спросил он, всё ещё не решаясь ударить по лапе. — Чайником, который танцевал. И у которого не было крышки.

Тануки обиженно надул щёки. В прямом смысле — его морда раздулась, как воздушный шар, и стала ещё более круглой и смешной.

— Это была художественная крышка, — проворчал он. — Я её специально потерял, чтобы придать себе трагический вид. И вообще, не цепляйся к мелочам. Я тебе слово дал. Чего тебе ещё?

— А если я принесу сакэ, а вы не перестанете?

— Тогда я буду не тануки, а каким-то паршивым каппой, — фыркнул ёкай. — Мы, тануки, слово держим. Если ты не веришь мне, спроси у своего учителя. Кагэро старик, но честный. Он засвидетельствует мою репутацию. Он, между прочим, приходил ко мне прошлой зимой, — тануки сделал паузу и добавил с нажимом, — тоже сакэ просил, между прочим.

Бацу вытаращил глаза.

— Учитель? Просил у вас сакэ?!

— А ты думал, он только палкой махать умеет? — усмехнулся тануки. — Пришёл старый, хмурый, глаза щурит. Сел на мой любимый камень и говорит: «Есть сакэ?» Я говорю: «Есть». Он говорит: «Налей». Я налил. Мы выпили. Он сказал: «Спасибо. Хорошее сакэ. Откуда?» Я говорю: «Сам делаю. Секретный рецепт». Он сказал: «Врёшь». Я говорю: «Вру». Он рассмеялся. Редко он смеётся, твой учитель. Раз в десять лет, не чаще.

Бацу не знал, что удивительнее: то, что учитель пьёт сакэ с ёкаем, или то, что учитель умеет смеяться. Он ни разу не слышал смеха Кагэро — только саркастические замечания и сухие указания. А тут — «рассмеялся». Значит, тануки не врёт. Или врёт, но очень правдоподобно.

— Ладно, — сказал он, наконец решившись. — Я принесу вам сакэ. Завтра. До вечера. Только вы пока никого не пугайте, хорошо?

Тануки радостно хлопнул лапами по земле. От этого хлопка по поляне прошла волна, и несколько листьев с деревьев сорвались и закружились в воздухе.

— Не буду, не буду, — заверил он. — Какой смысл пугать, если я знаю, что сакэ уже почти у меня? Буду сидеть тихо, как мышка. Только ты не обмани, человеческий детёныш. А то я тогда...

Он не договорил, но Бацу понял. Обманывать тануки не стоит. Никогда не стоит обманывать того, кто умеет превращаться в чайник и старуху с клыками.

— Не обману, — сказал он твёрдо, хотя сам не был до конца уверен, где возьмёт сакэ. Денег нет, учитель не даст, украсть не получится — Кагэро заметит пропажу за секунду. Но он решит эту проблему. Как-нибудь. Потом.

Тануки довольно кивнул и прикрыл глаза. Его тело начало меняться — сначала задрожало, потом вытянулось, потом округлилось, и через несколько секунд на поляне снова стоял глиняный чайник. Тот самый, без крышки, с проступающими на боку глазами и широкой улыбкой.

— Жду до завтрашнего вечера, — донёсся из чайника голос, который становился всё тише, будто его обладатель уходил вглубь земли. — Не придёшь — начну превращаться в горшки и пугать детей. А дети — они впечатлительные. Будут потом до старости заикаться.

Чайник подпрыгнул, крутанулся в воздухе и исчез в кустах, оставив после себя только лёгкое облачко пыли и запах старого сакэ, смешанный с мокрой землёй.

Бацу остался стоять на поляне один. Он только что заключил сделку с ёкаем. Настоящим ёкаем, который умеет превращаться и разговаривать. И который, судя по всему, был не злым — просто несчастным.

— Странный день, — сказал он вслух. — Сначала девушка с амулетами, потом танцующий чайник, а теперь — сделка века. Не хватает только, чтобы учитель похвалил меня за инициативу.

Он повернулся и побрёл обратно к хижине, чувствуя, что сзади за ним никто не следит. Только лес, тихий и задумчивый, шумел листвой, провожая его.

Бацу понимал, что учитель вряд ли одобрит эту сделку. Скорее всего, Кагэро скажет что-то вроде: «Ты что, идиот? Нельзя связываться с ёкаями, если не уверен в своей силе». Но тануки сам упомянул учителя — значит, у них были отношения. Может быть, даже дружеские. По крайней мере, «дружеские по сакэ».

Он уже видел хижину — маленькую, с дырявой крышей, из которой в сумерках пробивался слабый свет масляной лампы. Учитель ещё не спал — значит, ждал его.

— Ну что ж, — сказал Бацу, остановившись у порога. — Будем посмотреть.

---

Масляная лампа, которую учитель зажёг перед уходом, мерцала на столе жёлтым, неверным светом, отбрасывая на стены длинные, танцующие тени. Бацу сидел на циновке, поджав ноги под себя, и смотрел на пустое место напротив, где час назад сидел Кагэро и пил чай, делая вид, что его совершенно не волнует судьба ученика, отправившегося в лес на встречу с ёкаем.

Он вернулся час назад. Учителя не было. На столе лежала записка, нацарапанная торопливыми иероглифами на клочке бумаги, который, судя по всему, был вырван из того самого тайного блокнота:

«Ушёл за травами.

Не взламывай мою комнату.

Вернусь к утру.

Еда в горшке.

Не сожги хижину».

Бацу прочитал записку три раза. Первый — чтобы понять содержание. Второй — чтобы убедиться, что он правильно понял. Третий — чтобы прочитать между строк то, что учитель не написал, но, возможно, имел в виду: «Я знаю, что ты хочешь сделать, но не буду тебе мешать. Или, наоборот, я ушёл специально, чтобы проверить, насколько ты глуп. Или я просто забыл тебя предупредить, что в лесу водятся змеи. Или я не хочу иметь ничего общего с твоими авантюрами».