Доэ-Бацу. 1.Удар палкой

Бацу закрыл глаза. Он не хотел видеть, как это произойдёт. Он не хотел смотреть на приближающуюся смерть, которая выглядела как огромный деревянный цилиндр. Он сжался в комочек, втянул голову в плечи и, не сдерживаясь больше, заорал:

— Прости! Я дурак! Не дави меня, пожалуйста, я принесу настоящее сакэ, честно-честно! Любое! Самое дорогое! Самое древнее! Я украду у учителя! Я продам меч! Я пойду в монахи и буду молиться за тебя, только не дави!

Он замолчал, переводя дыхание. Слова кончились. Остался только страх — липкий и холодный, как грязь, в которой он лежал.

Тишина. Бочка не двигалась.

Бацу рискнул приоткрыть один глаз. Потом второй.

Бочка замерла в сантиметре от его головы. Железные обручи перестали вращаться. Тёмное дерево потеряло свой зловещий блеск. Бочка просто висела в воздухе, как огромный воздушный шар, у которого кончился газ, и она не знала, что делать дальше.

— Слишком поздно, — раздался из бочки голос тануки, но теперь он звучал не яростно, а устало. Как у человека, который накричался и теперь не знает, как выпутаться из этой ситуации. — Слово духа не воротишь. Ты обманул — я мщу. Таков закон. Я не могу просто взять и простить. Меня другие ёкаи засмеют.

— Но я же извинился! — жалобно сказал Бацу, всё ещё лёжа в грязи. — Я признал свою ошибку!

— Извинения недостаточно, — вздохнула бочка. — Я дал слово, что отомщу. Если я не отомщу, моё слово ничего не будет стоить. А ёкай без слова — всё равно что чайник без крышки.

— У вас и так нет крышки!

— Вот видишь! — обиженно сказал тануки. — Даже крышки нет. А ты ещё хочешь, чтобы я отказался от мести.

Бочка качнулась, готовясь, видимо, нанести последний удар. Бацу снова закрыл глаза и приготовился к худшему. И в этот момент раздался голос.

— Довольно.

Голос был сухим и спокойным, без тени эмоций. Таким голосом обычно говорят, когда сообщают, что чай остыл или что на улице идёт дождь. Но Бацу узнал бы этот голос из тысячи. Это был голос его учителя.

Он открыл глаза и повернул голову.

Из-за ближайшего бамбука, как будто он всё это время стоял там и ждал подходящего момента, вышел Кагэро-сэнсэй. На нём было простое кимоно, перетянутое поясом, в руке — бамбуковая палка, готовая к бою. Лицо его было непроницаемым, как каменная маска. Только глаза — прищуренные, насмешливые — выдавали, что он прекрасно понимает всю комичность ситуации.

— Он мой ученик, — сказал Кагэро, подходя ближе и останавливаясь в нескольких шагах от бочки. — И его наказание — моя забота. Не твоя.

Бочка замерла. Из неё донёсся удивлённый возглас:

— Кагэро?! Старый пердун, это ты?

— Я, — спокойно ответил учитель. — А ты, я вижу, всё ещё любишь кататься по лесу и пугать белок.

— Белок? — фыркнул тануки. — Какие белки? Я тут человека раздавить собираюсь! Который меня обманул!

— Я знаю. — Кагэро перевёл взгляд на Бацу, который всё ещё лежал в грязи, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. — Лежишь? Хорошо. Прочувствуй глубину своего падения. И физического, и морального.

— Сэнсэй, помогите! — взмолился Бацу. — Он меня раздавит!

— Заслужил, — отрезал учитель. — Обманывать духов — плохая карма. Но я тебя вытащу. Потому что ты мой ученик, а значит, позор ложится и на меня.

Он повернулся к бочке, поднял палку и легонько постучал по железному обручу. Обруч издал мелодичный звон.

— А ты, тануки, получишь своё сакэ. Через час. Если успокоишься.

Бочка вздрогнула, покачнулась и начала стремительно уменьшаться. Железные обручи сжались, тёмное дерево посветлело, и через несколько секунд на поляне стоял не бочка, а самый обычный тануки — толстый, полосатый, с огромным животом и маленькими ушками-лодочками. Он почесал живот, потом за ухом, потом посмотрел на учителя подозрительным взглядом.

— Ты тоже меня обманешь? — спросил он. — Как этот? — он ткнул лапой в сторону Бацу. — Обещаешь сакэ, а принесёшь воду? Или, ещё хуже, уксус?

Кагэро не ответил. Вместо этого он сунул руку в рукав и извлёк оттуда флягу.

Фляга была маленькой, керамической, покрытой чёрным лаком, на котором серебряной краской был нарисован извивающийся дракон. Дракон был старым, потрёпанным — краска местами облупилась, лак потрескался — но всё равно выглядел внушительно. Горлышко фляги было запечатано воском, а на пробке болталась красная шёлковая ленточка.

Тануки, увидев флягу, прищурился.

— Это что?

— Сакэ, — коротко ответил Кагэро. — Настоящее. Из столицы. Выдержанное в дубовых бочках три года. Не то, что пьют в вашем лесу.

Он протянул флягу. Тануки взял её, повертел в лапах, понюхал пробку. Его глаза расширились, усы затряслись, а живот пульсировал от волнения.

— Пахнет... — прошептал он. — Пахнет как... как небо после дождя. Как первая любовь. Как рис, который только что сварили и положили в него кусочек масла.

— Ты поэт, — сказал Кагэро, и в голосе его прозвучало уважение. — Редкое качество для ёкая.

Тануки откупорил пробку, закинул голову и сделал маленький, пробный глоток. Замер. Потом сделал большой глоток — и прикрыл глаза.

— Хорошо, — выдохнул он. — Очень хорошо. Сакэ как сакэ. Даже лучше, чем я ожидал. Может, я и не буду никого давить. Сегодня.

Он посмотрел на Бацу, который всё ещё лежал в грязи, и фыркнул.

— Но учти, человеческий детёныш. Если я ещё раз встречу тебя в этом лесу без сакэ — превращусь в бочку и буду кататься за тобой до тех пор, пока не сломаю все кости. И не говори, что я не предупреждал.

Бацу кивнул, чувствуя, как с души спадает огромный камень. Или бочка. Или то и другое вместе.

---

Тануки сидел на пеньке, который ещё минуту назад был частью поваленного дерева, и пил сакэ маленькими, смакующими глотками. Он не пил — он наслаждался. Каждый глоток сопровождался закрыванием глаз, лёгким покачиванием головы и тихим «м-м-м», которое выражало целую гамму чувств: от глубокого удовлетворения до лёгкой эйфории. Его живот, огромный и круглый, надувался в такт своим песням — тануки что-то напевал себе под нос, мелодию, похожую на старую рыбацкую балладу, только все слова были заменены на «са-кэ, са-кэ, са-кэ».

Кагэро, который всё это время стоял в стороне скрестив руки на груди, вдруг подошёл к Бацу, взял его за локоть и отвёл в сторону, за большой папоротник, где тануки не мог их видеть. Или мог, но ему было плевать, потому что сакэ. Бацу шёл, понурив голову, и ждал удара. Удара палкой по голове, по спине, по тому месту, которое больше всего болит после вчерашних падений. Удара словом — язвительным, уничтожающим, после которого хочется провалиться сквозь землю. Удара судьбы — который, впрочем, уже состоялся, когда он решил обмануть столетнего ёкая с поддельной бутылкой.

Но учитель не бил. Он остановился под кроной старого дуба, повернулся к ученику лицом и просто посмотрел на него. Так, что Бацу захотелось спрятаться за папоротником, но папоротник был маленький, а он — большой и грязный.

— Знаешь, в чём твоя ошибка? — спросил Кагэро.

Голос его был спокойным. Даже слишком спокойным. В этом спокойствии чувствовалась такая глубина, что Бацу на секунду показалось, будто учитель говорит не с ним, а с кем-то, кто стоит у него за спиной. Он обернулся — никого. Только тануки, который прихлёбывал сакэ и довольно жмурился.

— Я... я пожадничал, — тихо сказал Бацу. —И обманул.

— Это не ответ. — Кагэро покачал головой. — Ошибка не в том, что ты пожадничал. И не в том, что обманул. Ошибка в том, что ты решил, будто умнее духа.

Бацу поднял голову. Учитель смотрел на него без обычной насмешки, без сарказма, прячущегося в уголках глаз. Он смотрел серьёзно, даже мрачно, как будто от того, поймёт ли ученик эту простую истину, зависела если не жизнь, то что-то очень важное.

— Ёкаи, — продолжал Кагэро, — живут тысячи лет. Ты думаешь, ты первый хитрец, который попытался их обмануть? Ты думаешь, тануки не видел за свою долгую жизнь сотен таких же умников, которые приносили ему воду вместо сакэ, камни вместо риса, пустые обещания вместо настоящей дружбы?

Бацу опустил голову.

— Он видел, — тихо сказал Кагэро. — И он всё равно готов был тебе поверить. Потому что тануки по природе своей доверчивы. Они любят шутки, розыгрыши, приключения. Они хотят верить в лучшее, даже когда их обманывают. Но если ты обманываешь такого — ты предаёшь не просто ёкая. Ты предаёшь саму идею дружбы между человеком и духом.

Бацу молчал. Ему было стыдно. Стыдно до слёз, которые он, конечно, сдерживал, потому что мужчины на Семи Островах не плачут. Они только пускают носом кровь от перенапряжения.

— Обманывать можно того, кто слабее тебя, — сказал Кагэро. — Того, кто не может дать сдачи. Того, кто боится. Но ёкаи — не слабее. И они не боятся. Поэтому с ними — только честность. Или ничего.

— Я правда не хотел ничего плохого... — пробормотал Бацу. — Мне просто жалко было сакэ. Оно же дорогое. А тут какой-то тануки...

— Жалко сакэ? — Кагэро приподнял бровь. — Ты пожалел сакэ, которое даже не твоё? Ты пожалел чужое имущество, которое тебе не принадлежит, и ради этого решил обмануть духа, который мог тебя убить?

Бацу замолчал. В его защиту больше не было слов. Кагэро вздохнул. Вздохнул так тяжело, как вздыхают люди, которые видят, что их ученик совершил глупость, но не хотят его убивать, потому что убивать — это слишком хлопотно.

— Жадность, — сказал он, — хуже глупости. Глупого можно научить. Глупый со временем становится умнее, потому что его жизненный опыт пополняется шишками и синяками. А жадного — почти никогда. Потому что жадность не лечится шишками. Она лечится только болью потери. Или осознанием, которое приходит слишком поздно.

Бацу поднял голову. Глаза его были красными — не от слёз, конечно, от пыли, которая попала в них, когда он лежал в грязи.

— Вы можете меня научить? — спросил он. — Не быть жадным?

Кагэро усмехнулся впервые за сегодня.

— Я попробую, — сказал он. — Но только потому, что ты сам об этом попросил. Если бы я начал тебя учить без твоего желания — ничего бы не вышло.

Он достал из рукава палку, бамбуковую, с тёмным пятном на конце и опёрся на неё, как старый крестьянин на мотыгу.

— А теперь слушай наказание. Ты принесёшь тануки настоящее сакэ. Настоящее сакэ. Купишь на свои деньги.

— На свои? — обомлел Бацу. — У меня нет своих денег!

— Вот именно. — Кагэро кивнул, довольный произведённым эффектом. — Поэтому ты отработаешь их у Гэнты в чайной. Три дня. Будешь мыть полы, таскать дрова, подавать чай посетителям и выслушивать их жалобы на жизнь. Гэнта — старый ворчун, он не даст тебе спуску. Зато заплатит ровно столько, сколько нужно на бутылку сакэ.

— Три дня?! — Бацу схватился за голову. — Это же целая вечность!

— Можешь сделать за два, если будешь работать без перерывов на сон и еду. Но я бы не советовал. Гэнта не любит, когда его работники падают в обморок от усталости. Это отпугивает клиентов.

Бацу хотел возразить, что три дня в чайной — это не наказание, а каторга, но вспомнил, что ещё минуту назад учитель говорил о жадности, и решил промолчать. Наказание было справедливым. Более чем. Он легко отделался.

— Идёт, — сказал он. — Я согласен.

— Молодец. — Кагэро спрятал палку за пояс. — А теперь иди к тануки. Он уже допил, судя по звукам.

Бацу обернулся. Тануки действительно допивал сакэ — последние капли вытекали из фляги в его широко раскрытую пасть, и он ловил их языком, как ящерица. Допив, он удовлетворённо вздохнул, вытер губы лапой и начал искать взглядом Бацу.

Заметив ученика, он поднялся с пенька и направился к нему. Живот его колыхался, но уже дружелюбно, как у сытого кота, который только что съел сметану.

— Хорошее сакэ, — сказал тануки, остановившись перед Бацу. — Настоящее. Я чувствую. Старый пердун не обманул. — Он покосился на Кагэро, который стоял в стороне и делал вид, что рассматривает листья на дереве. — Жалко, что ты у него такой дурак. Но учитель хороший. Это важно.

Он вдруг подошёл вплотную и хлопнул Бацу по плечу. Хлопнул так, что тот чуть не улетел в кусты.