Но неприятности, связанные с едой, на этом не кончились, видно такой уж был день. Обычно сержанты, которые ели от пуза, оставляли после себя недоеденные куски хлеба. Курсанты, проходя мимо столов, незаметно хватали эти куски и совали в карманы. Это было рискованно, хлеб носить в карманах не разрешалось категорически. Поэтому старались действовать наверняка, чтобы никто из сержантов не заметил. Но это не относилось ко мне, уже привыкшему к опале.
После ужина, проходя мимо соседнего стола, я увидел отличный кусок хлеба, даже не откушенный. Я не посмотрел по сторонам, а следовало бы, быстро схватил кусок хлеба и сунул в карман.
– А…, услышал я довольный голос Горюнова, тоже сержанта, радостного , что ему удалось уличить вора,– ну– ка покажи карман.
-Вовка, что ты делаешь? На тебя же чуть ли не в упор смотрели, – посетовал Шубин.
-Что такое?– послышался голос Вострикова.
-Да вот, курсант не наедается, хлеб ворует.
-А-а-а. Опять Белов. Ладно. Горюнов, веди роту, я сейчас.
Замок посадил меня за стол и, пододвинув кастрюлю с рисовой кашей, положил в крышку от котелка так, что каша стала вываливаться, пододвинул её ко мне.
-Ешь.
Я стал есть.
-Быстрее ешь.
После того, как крышка вновь стала пустой, зам положил ещё столько же.
-Ешь.
Я стал есть, уже медленнее.
Быстрее ешь!
Я съел и эту кашу.
-Ничего, будем есть до сыта, – заключил Востриков, накладывая в третий раз.
-Ешь.
Я сидел, не двигаясь.
-Ешь… Ешь… Ешь, я сказал.
Я вспомнил первую роту и выключатель, сидел не двигаясь. Востриков подвинул к себе крышку и , зачерпнув оттуда кашу ложкой, стал бросать её мне в лицо:
-Будешь есть? Будешь есть?
Когда ему это надоело, и он понял, что я есть больше не буду, он скомандовал:
-Встать!.. Смирно!.. Шаго-ом марш!.. Стой! Упор сидя принять, в полном присяде… марш.
Когда я гусиным шагом дошёл до своего барака, Востриков оставил меня в покое. Я подошёл к курилке и в состоянии полного равнодушия ко всему, сел возле неё.
– Не переживай, Володь, ты же знаешь, они если накинутся на одного, то задолбают,– сказал Коля Стародубцев.
-Да пошли они, сволочи, мне похрен. Убежать что ли отсюда куда – нибудь?
-Куда убежишь? В лес? Да всё равно же никуда не денешься.
Мою идею, которой я в горячке поделился со Стародубцевым, осуществили двое из милицейской роты. Была у нас и такая. Такие же как мы, только из милицейского батальона, который находился в Красноярске с нашим за одним забором.
Они жили на нашей территории, только в палатках. Носили форму не солдатскую, ХБ у них было милицейское тоже, мышиного цвета. Однажды после отбоя эти двое незаметно юркнули в кусты, потом в лес, предварительно запаслись водой и небольшим количеством продуктов. На следующий день их начали искать. Беглецы решили идти в сторону Красноярска, но не по дороге, а по лесу. Пятьдесят километров вроде бы и немного. Через пять дней их случайно нашли на одной из дорог, они прямо вышли на УАЗик нашего комбата. От счастья они готовы были целовать и комбата, и его шофёра, и даже диски на колёсах машины. Всё очень просто. Они заблудились в лесу и долго плутали там в радиусе десяти километров, изголодавшиеся, искусанные комарами. Их выгнали из учебки и отправили служить рядовыми в конвойный батальон в глухой тайге. С одним из них мне в дальнейшем пришлось служить в шестистах километрах севернее Красноярска. Я тогда уже был сержантом, а парень – рядовым связистом и нисколько не жалел об этом. Служба у него была в тепле, непыльная.
Упор в занятиях у нас делался на тактику, ЗОМП(защита от оружия массового поражения), огневую, физическую, специальную подготовку. Устраивались марш-броски в полной боевой экипировке: в касках, с вещмешками и т.д. Стреляли часто: из автоматов, пистолетов. Отрабатывались тактические нормативы, рылись окопы. Мы бегали и ползали в ОЗК(общевойсковой защитный комплект) и просто в противогазах. Уставали, конечно. И по-прежнему не хватало еды.
Однажды в лес приехала бригада медиков, чтобы собрать донорскую кровь. Нас построили и объявили, что кровь будем сдавать по желанию. Затем замкомвзвода сообщил, что, кто не будет сдавать кровь, будет во время самоподготовки заниматься на полосе препятствий, а остальным – два часа сна. Правда, среди нас и так не было желающих уклониться от этого. Тем более, что, во – первых, было сказано, что кровь нужда афганцам, а, во – вторых, были обещаны каждому сладкий горячий чай вволю и плитка шоколада.
После всего этого трудно было бы найти придурка, отказавшегося от чая, шоколада и сна, ради сохранения двухсот грамм крови.
Кровь принимали молодые девчонки лет двадцати.
-Год рождения?– спросила у меня симпатичная медсестричка, когда я лежал на кушетке.
-Шестьдесят четвёртый.
-Какие все молодые…
После того, как я напился чаю, вышел на улицу и, присев на скамейку к своим сослуживцам, с удовольствием откусил кусочек от плитки. К нам подбежали дети офицеров, приехавшие на выходной из города. Им было лет по двенадцать.
-Дядь, дай шоколадку, – спросил один из них у одного из наших. Дядя был старше мальчика лет на шесть.
-Ага, жди, я за неё кровью заплатил, – спроси у отца, он тебе три такие купит.
-Солдат, дай шоколадку, – спросил у меня один из пацанов. Мне было по-детски жаль шоколадку. Но, было и стыдно отказать ребёнку. Я отломил половину шоколадки и отдал мальчику.
Насчёт двух часов отдыха нас обманули. Через тридцать минут после того, как весь взвод сдал кровь, были продолжены занятия по расписанию -физподготовка на полосе препятствий. Мы поворчали, повозмущались немного от того, что нас надули (кто просил их обещать) и побежали вслед за своими командирами.
Коля Стародубцев заболел воспалением лёгких и на три недели уехал в госпиталь. Но у меня уже появились товарищи и помимо него, с которыми мне легче было переносить эти первые месяцы службы.
На губах у меня всё чаще стала появляться улыбка. И сержанты стали как-то по-другому относиться ко мне, как-то с полушуткой. Привыкли, наверное. Я часто попадал в различные истории, прослыл залётчиком, чаще других ходил в суточные наряды дневальным, в кухонные-рабочим, часто назначался уборщиком в помещении взвода. Но, я уже привык к этому. И в разговоре между сержантами иногда можно было услышать: пресловутый Белов.
Однажды во время стрельб при выполнении норматива: стрельба в движении с колена по грудной и ростовой бегущей мишени из автомата, уничтожение окопа броском гранаты,– я один из отделения выполнил его на отлично.
-Молодчина, Белов! Человеком становишься, а то всё больше на тройки стрелял,– подбодрил меня Востриков, – я из тебя сделаю хорошего сержанта.
Но, буквально через час я отстрелялся на два из пистолета.
-Ах, Белов, Белов,– расстроился Востриков,-что с тобой делать? Придётся тебе поползать в противогазе, пистолет-это тоже оружие, может, у тебя как раз будет основным. И я вместе с другими горе – стрелками тридцать минут, правда, с перерывами ползал по пластунски в противогазе. Таково было наказание для двоечников.
Я всё чаще стал брать в руки гитару, в результате подружился с молодым сержантом из второго взвода Осеевым, тоже гитаристом (ровно на столько, на сколько возможна дружба в учебном подразделении между сержантом и курсантом). Я выделялся среди других курсантов, но не умением, не старанием, не исполнительностью, а какой-то бесшабашностью, полудетской непосредственностью. Сержанты знали, чтобы заставить меня что-то делать хорошо, надо приложить усилия и смирились с этим.
Однажды меня и Николаева поставили дежурить на стрельбище возле пульта управления. Зачем и почему так и не поняли ни я, ни он. Пошёл проливной дождь. Мы промокли до нитки в своих ХБ и не могли дождаться смены.