Когда пришло время учёбы, наши оба класса в первый день последней четверти собрали на организационное собрание в кабинете истории. Учеников было много, и места всем не хватало. Вместе с другими ребятами я пристроился в конце класса, у стены. Не случайно. Ты сидела за партой рядом со мной.
Ты заметила меня, я это почувствовал. Мы слушали выступления учителей и тайком наблюдали друг за другом. Ты чуть наклоняла голову, и я почти физически ощущал, как ты перестаёшь видеть то, что перед тобой и вся обращаешься в слух. Помню твои чуть скошенные глаза в мою сторону и тут же нарочито внимательный взгляд вперёд. Это едва уловимое движение твоих глаз вызывало прилив радости. А когда ты вслушивалась в слова учителей, и я понимал, что сейчас ты меня не видишь, я открыто глядел на твою малиновую кофточку, чёрные короткие волосы, и моё сердце сладко замирало.
2.
Окончательно наступила весна.
Я очень люблю весну в своём родном городе. В марте уже сухо и мир вокруг становится светлее, будто у тебя в душе помыли окна. Потом наступает апрель. Ещё нет листьев, но нежные белые лепестки, будто тысячи маленьких бабочек, рассаживаются на плодовых деревьях, а потом под дуновением ветра срываются и весёлыми стайками несутся по дорогам и тротуарам.
Я очень люблю весну в Запорожье. Но ту весну семьдесят второго я люблю особенно. Она была самой счастливой в моей жизни.
Я был юным, чистым, доверчивым и беззаботным и был уверен, что впереди меня ждёт что-то прекрасное, удивительное. Что именно? Ну, как это выразишь словами? Да и стоит ли мечтать о чём-то далёком, когда ты счастлив уже сейчас. Да, я был счастлив. Счастлив тем, что я любил. И любим? В это очень хотелось верить.
Это было особенное время.
Ещё не говорятся слова, ещё только чувства подсказывают, что теперь ты значишь для неё (для него) больше, чем другие. Ускользающие взгляды украдкой. Вас будто соединяет что-то невидимое. И вот уже всё, что не касается тебя и её, отодвигается, затуманивается и как бы перестаёт существовать. Нет, мир никуда не исчезает, но в нём будто образуется ещё один, совершенно самостоятельный мир. Мир тончайший, будто дыхание во сне, весь сотканный из полусвета и тени. Вы ещё ничего не сделали, чтобы он существовал, а он уже существует, и вы чувствуете, что этот мир только ваш и больше ничей, и что в этом мире вы уже как-то связаны между собой. Хоть и не знакомы толком и не сказали друг другу ни слова.
Любовь приходит неслышно, незаметно. Так утренний свет растворяет ночную мглу перед восходом солнца.
Для непосвящённых мы выглядели чужими людьми, но друг для друга уже были свои. Мы чувствовали это по тому доверию, теплоте, симпатии, которые излучали наши глаза. В них уже ощущалось желание встречи, желание говорить друг с другом.
После того вступительного урока в кабинете истории наших случайных встреч стало особенно много.
Влюблённые ищут друг друга. И находят.
Помню, как мы встретились возле железнодорожной больницы. Кто-то из ребят нашего класса заболел и несколько девчонок отправились после уроков его проведать. Я пошёл с ними потому, что случайно узнал про тебя. Там из вашего класса тоже кто-то лечился, и ты с одноклассницами собралась его навестить. Коричневое ученическое платье с белым фартуком было тебе очень к лицу. Мы стояли группками каждый возле своего окна, из которых выглядывали заболевшие одноклассники. Болтали, улыбались, шутили. Среди девочек я оказался единственным мальчишкой. Тебе понадобилось что-то записать. Ты вынула листок из портфеля, но ручки не нашла и обратилась ко мне: «Рома, у тебя есть ручка?».
Рядом стояли наши девчонки, и было бы естественно спросить ручку у кого-то из них, но… ты спросила её у меня.
Мы встретились мимоходом на ленинском субботнике двадцать второго апреля в переулке возле всё той же железнодорожной больницы. Было солнечно, празднично и тепло. Ты была одета в летнее цветастое платье. Отовсюду звучала музыка. Из школьного репродуктора доносилась полная светлой грусти песня «Нет тебя прекрасней», и мне казалось, что эта песня про меня и тебя, хотя грустить тогда ещё было не о чем. Для меня не было тебя прекрасней в целом свете.
А потом мы увиделись девятого мая в Сиреневой роще.
3.
Родители договорились с соседями отдохнуть здесь. Огромный, неухоженный парк, засаженный разными сортами сирени. Весной, когда сирень зацветает, всё вокруг обволакивает густым медвяным запахом. Этот дурманящий запах будто проникает в тебя, вызывая томительное ожидание чего-то необъяснимого, но сладкого
и радостного.
Расположились возле куста сирени, родители постелили скатерть. По сочной зелени травы были разбрызганы жёлтые пушистые капли одуванчиков. От вольготно разросшегося куста, густо увешенного торчащими цветочными гроздьями, тянуло сиреневой свежестью, сверху доносился переливчатый говор невидимых птиц. И вдруг… совсем рядом с нами прошла ты вместе с подружками. Я растерялся. Наверное, ты тоже не ожидала меня увидеть, потому что в твоём взгляде, брошенном в мою сторону, я заметил смятение. Улыбка на твоём лице будто замерла.
Вы ушли куда-то вглубь рощи, а я всё не мог прийти в себя. Вы ещё несколько раз проходили мимо, даже присаживались недалеко на траву. Я видел, я чувствовал, что тебе хотелось быть где-то рядом со мной, но твои подружки потянули тебя в другое место. Я ждал, что ты ещё появишься. Но ты больше не появлялась. И тогда я отправился бродить по роще в надежде где-нибудь натолкнуться на тебя.
Наверное, я не там искал. Тебя нигде не было. Я брёл по аллее пирамидальных тополей и думал о тебе. Остановился возле одного из деревьев и вырезал перочинным ножом: «Тоня Иванченко». Немного помедлил и добавил рядом: «Я тебя люблю».
Мне казалось, ты обязательно пройдёшь мимо этого дерева, увидишь свежевырезанную надпись и поймёшь, кто это сделал.
Увидел я тебя снова перед самым отъездом. Мы с родителями уже собрались, вышли на аллею, ведущую к остановке электрички. Помню, я держал в руке магнитофон «Романтик», который захватили с собой наши соседи, и от этого чувствовал себя немного взрослым. Родители отстали, я оглянулся на них и увидел тебя. Вы с подружками шли сзади. Потом обогнали меня, но не ушли далеко вперёд, а держались где-то рядом. Из магнитофона неслась песня, почти весь текст которой я помню до сих пор:
Ты возьми да помоги мне хоть раз понять,
Ни к чему на четверги каждый раз пенять,
Ну, разве можно весь год ждать, когда этот дождичек пройдёт,
Этот дождь пройдёт.
Такой был припев.
Потом мы ещё долго стояли на насыпи, которая служила платформой для электрички. Ты о чём-то разговаривала с подругами, и я изредка ловил твои ускользающие взгляды.
Глава третья
Давай дружить
Так дальше продолжаться не могло.
Мне хотелось говорить с тобой. Но как тут можно говорить, если мы учимся в разных классах? Да, мы знакомы. Но знакомы как ученики, которые учатся в одной школе. А мне хотелось общаться с тобой как с человеком, как с девушкой. Как это объяснить? Подойти к тебе и сказать: «Тоня, я тебя знаю, и ты меня знаешь. Но этого недостаточно. Давай с тобой знакомиться заново».
Смешно.
И тогда я снова вспомнил про Сергея Дубова. Я ещё раз поговорил с ним о нашей общей записке тебе. Он согласился. Содержание записки было примерно таким: «Тоня, ты нам нравишься, мы хотим с тобой дружить. Согласна ли ты?». Точного текста записки я уже не помню, но, кажется, я воспроизвёл его правильно.
Решили, что записку тебе передаст Сергей, потому что он твой одноклассник и сделать это ему будет проще.
Через несколько дней меня приняли в комсомол, и мы с Вадимом Швецовым и кем-то ещё из моих одноклассников отправились в Жовтневый райком комсомола получать комсомольские билеты. По пути встретили тебя с одноклассницами. При встрече мы обменялись такими красноречивыми взглядами, что, кажется, все это заметили. Во всяком случае, Вадим заметил и сказал многозначительно: «Как она на тебя посмотрела…».
Наша записка была уже у тебя.
Был ясный солнечный день, настолько тёплый, что девчонки тут же облачились в лёгкие платья. Настроение было праздничное, но немного тревожное. Меня обрадовал твой взгляд, но это только взгляд. А что ты ответишь?
Кажется, через день или два нам передали ответ:
«После всего, что произошло, мы не можем с Сергеем дружить. И он сам понимает, почему. О дружбе с Ромой я подумаю. Не знаю только, как он себе представляет эту дружбу».
Прочитав это, Сергей скривился и сунул записку мне, добавив небрежно: «Не очень-то и надо было. Уступаю». Для меня в твоём ответе ничего не было сказано определённо, однако и того, что ты написала, было достаточно. У меня есть надежда!
Закрывшись дома один в своей комнате, я снова и снова перечитывал короткие строчки, испытывая не просто радость от надвигающейся новой жизни, но какое-то благоговение. Будто эта коротенькая записка была написана не обыкновенным человеком, а неким божеством. Сергей Дубов отодвинулся в сторону. Я был рад этому и одновременно встревожен.
Я с волнением думал о том, что теперь остаюсь с тобой как бы один на один. И прежде так было, но тогда наши отношения сводились только к ни к чему не обязывающим взглядам. Теперь моё положение другое. Теперь я должен не просто провожать тебя взглядом, а что-то делать. Робость охватила меня. Я хотел представить себе, как будет выглядеть наша первая встреча, какие будут сказаны слова и… не мог. Пугался чего-то. Чего?
Но делать что-то было надо. Я отправился к Вадиму Швецову, который жил этажом выше. Педантичный и самоуверенный Вадим был моим другом. Я показал ему твою записку и попросил позвонить тебе, поговорить и узнать, что ты думаешь о моём (теперь уже только моём) предложении. Хотелось, чтобы всё прояснилось поскорей.
Такой разговор состоялся.
Я выбрал момент, когда родителей не было дома, и позвал Вадима. Телефон стоял на холодильнике в прихожей. Вадим набрал номер, и пока в трубке отзывались протяжные гудки, я нервно ходил от кухни до холодильника. Сейчас, сейчас… Между моей квартирой и твоей расстояние как бы исчезнет. И здесь, у меня в квартире зазвучит твой голос.
– Тоню позовите, – уверенно сказал Вадим в трубку.
Пауза.