– По-моему, одинаковы. Елецкий, может, на сантиметр или два… Нет, одинаковы.
Я не стал дожидаться более глубоких умозаключений, и мы отправились разгуливать по лагерю. Рядом находился корпус девятого или десятого отряда. Октябрята уже резвились на площадке. Глядя на них, я поймал себя на мысли, что смотрю на живущих в лагере с чувством превосходства. Я на свободе. Могу делать что захочу. Могу идти куда хочу. А надоест – вообще уйду из лагеря, и никто мне ничего не скажет.
Посмеиваясь и отпуская шуточки, мы пришли к корпусу, где с Юрой Елецким жили в прошлом году. Ребята только что пришли с ужина. Нас окликнул мой одноклассник Виталик Заболотный, подошёл кто-то ещё из знакомых и тут… я увидел тебя. Ты стояла недалеко от входа в корпус и улыбалась тому, что тебе рассказывала подружка. Ты не сразу заметила меня, а когда увидела, на твоём лице отразилось радостное удивление. Всё вокруг закружилось, будто я стоял на раскрученной карусели, и вдруг её остановили.
«Тоня…».
Над лагерем звучала песня «Эти глаза напротив» Валерия Ободзинского.
Эти глаза напротив чайного цвета… эта улыбка…
«Тоня…».
Твоё появление для меня оказалось настолько неожиданным, что я растерялся. И опять заметил, что ты повыше меня. И будто ещё выросла. Вспомнив недавнее меряние ростом в душевой, я почувствовал себя неуютно и скованно. Но всё равно не мог оторвать от тебя глаз. Никто из моих друзей, встреченных в лагере, не знал о нашей взаимной симпатии, но тогда я совершенно забыл об этом. Мне казалось, что вот сейчас все видят по моим глазам, на кого я смотрю, и всё понимают. И вместо того, чтобы подойти к тебе и хотя бы поздороваться, я остался стоять на месте, будто приклеенный.
А уже в следующую минуту пионервожатая выстроила отряд и повела на вечернюю линейку. Я видел, как ты стала в первом ряду, ловил твои взгляды.
Что делать?
Мы с Юрой Елецким остались на площадке одни. Потом к нам подошёл кто-то из тех, кто по пути сбежал из колонны. Мы разговаривали, смеялись, и в эти минуты ко мне вернулась уверенность. Я очень хотел поговорить с тобой и ждал, когда вы вернётесь… Вот уже разрозненной толпой бредут назад мальчишки и девчонки. А вот и ты с девочками. Вы не задержались, а сразу прошли в корпус. Начинало темнеть. Побелённые стены здания стали будто ещё белее – так всегда бывает на юге перед внезапным наступлением темноты. Площадку перед корпусом закрывали огромные раскидистые акации, и вот уже в их тени почти ничего не стало видно. Возбуждённо стрекотали цикады.
Я ждал, что ты выйдешь, но ты не выходила. Кисель вернулся откуда-то и тянул нас с Елецким чуть ли не за руку. Идти далеко! А уже ночь. Я нервничал. Увидел Виталика Заболотного и окликнул его:
– Виталик, позови Иванченко. – Я так и сказал: «Иванченко». Назвать тебя по имени не решился, чтобы не обнаружить своих чувств.
Виталик сбегал в палату и сказал, что «Иванченко там нет». А где она? Виталик не знал. Я попросил его узнать у кого-нибудь и тут же услышал:
– Где Иванченко? Её Мищенко спрашивает.
Такая прямолинейность Виталика меня напрягла, но я уже не обращал внимания. Он развёл руками, показывая, что никто не знает, и отправился в корпус.
Я лихорадочно глядел по сторонам в надежде увидеть тебя, но тебя нигде не было. Елецкий и Кисель больше не стали меня ждать и пошли. Я оставался в тёмном лагере один. Начал пятиться, всё смотря на освещённое крыльцо корпуса. Из двери никто больше не выходил.
Когда мы шли обратно по берегу моря, уже ярко светила луна, и в её свете набегающая волна прибоя казалась живым существом, которое всё пытается достать нас, но в последний момент чего-то пугается, превращается в пену и пропадает. Плеск воды усиливал чувство одиночества…
А через несколько дней мы с мамой уехали в Бердянск. Там я пробыл до середины августа.
До школы оставалось совсем немного времени, и надо было возвращаться в Запорожье – купить учебники, тетради, ну и всё прочее, что нужно для учёбы. Я возвращался в Запорожье с радостью. Нет, не потому, что мне надоело у бабушки. Меня гнала домой мысль, что там я увижу тебя.
Вспоминать даже не хочется…
Глава седьмая
Я к тебе не подойду
Через несколько дней после приезда я позвонил тебе. Позвонил не из дома, а с улицы. Помню, как долго разыскивал телефон-автомат, который был бы свободен и при этом удалён от людных мест. Нашёл его на новом корпусе пединститута, где ты потом училась.
Было солнечно и очень жарко. На мне были простенькие польские техасы, которыми я гордился. Улучив минутку, когда у входа в институт никого не было, я взбежал по ступенькам и со стеснённым от волнения дыханием набрал твой хорошо заученный номер: 65–42–19.
– Тоня… Здравствуй. Узнаёшь?
По твоему оживлённому голосу я понял, что ты обрадовалась, и это придало уверенности. Мы поговорили на разные темы, и только о своём визите в пионерский лагерь я умолчал. Разговор об этом я приберегал для нашей встречи. Я ведь и звонил не только для того, чтобы услышать твой голос, я хотел назначить тебе свидание. Свидание… Слово – то какое, пугающее. Нет, я сам себе даже не произносил это новое для меня слово. Просто, мол, хочу увидеться с тобой. Поговорить. Прогуляться.
В таких же словах о своём намерении я сказал и тебе.
Ты с радостью согласилась.
Но где мы увидимся?
– Тоня, приезжай на детскую железную дорогу, – предложил я. – Знаешь, где это?
Через час… На вокзале…
Ликующий от одной только мысли, что увижу тебя, что мы будем одни, я отправился на автобусную остановку.
Я и верил, и не верил, что моя сокровенная мечта так приблизилась, что еле сдерживал радостную улыбку.
Мамина детская больница, высоченный памятник чекисту Феликсу Дзержинскому в серой каменной шинели до пят, автовокзал…
До детской железной дороги доехал быстро.
Тебя ещё не было, и я стал прогуливаться вокруг вокзала, поглядывая через огромные сквозные окна здания, чтобы не пропустить твоё появление. И тут с огорчением увидел, что здесь из нашего класса я не один. Меня встретили ребята и начали расспрашивать, что я тут делаю и не поеду ли с ними на озёра. «Так, просто гуляю…». «Наверное, поеду…».
А выйдя из здания вокзала на площадку, и вовсе растерялся. Недалеко от перрона в группе девчонок стояла ты. Светлая блузка с тёмной юбкой, белые туфли на каблуке. Не знаю, то ли тот самый каблук подействовал на меня, то ли и без того всё обстояло так, что я просто не представлял, как мне теперь себя вести. Я не решался подойти к тебе, пока ты стояла в кругу своих одноклассниц.
Ситуация нелепая.
Мы кружили группками по площадке, то сходясь, то расходясь. Обменивались быстрыми взглядами, после чего всякий раз я чувствовал себя всё более скверно. И вот, выйдя в очередной раз из вокзала, обнаружил, что тебя нет. Как бы ненароком повёл ребят в одну сторону, в другую… Я с горечью понял: ты уехала. Мне здесь больше делать нечего. Я отправился домой.
По пути всё думал, что надо позвонить тебе, извиниться, всё объяснить… А что объяснять? Что я робкий, нерешительный? Что я не смог найти выход из этой ситуации… Нет, у меня язык не повернётся такое сказать. Тогда хотя бы извиниться.
Приехал к тому же телефону-автомату, с которого назначал свидание. Уже не обращая ни на кого внимания, снял трубку, медленно покрутил металлический диск. Долгие гудки из трубки. Доносятся издалека, будто с другого края Вселенной. Щёлк. Монета провалилась, и я услышал твой голос.
– Тоня, это я…
В ответ молчание.
– Тоня, извини меня, – выдавил я из себя. – Так получилось…
– Извиняю, – тихо сказала ты. И в этот момент твой голос мне показался грустным-грустным.
Спросил, чем ты сейчас занимаешься, и сразу почувствовал нелепость вопроса. Замялся. Разговор не клеился, и через несколько минут мы попрощались. Я пообещал, что позвоню тебе.
Трубка повешена. Не слышен больше твой такой родной и близкий голос.
Я сбежал вниз по ступенькам и неспеша побрёл в сторону стадиона. На душе было мрачно и тоскливо. Меня всё не отпускала мысль, что вот я здесь один и ты там дома одна. И это в то время, когда мы хотим быть вместе. И можем быть вместе, но, тем не менее, мы врозь…
Приезжая каждый год в Запорожье к родителям после отъезда в Россию, я всегда приходил на детскую железную дорогу. Выходил на перрон и подолгу просто стоял и смотрел, вспоминая тебя, твоё лицо, улыбку. И думал о том, что об этом неудачном эпизоде в наших отношениях ты никогда даже словом не обмолвилась.