Уже через десять минут я бежал, летел в сторону дома Наташи Николаенко.
Нажал на звонок. Дверь быстро открылась. Вы были уже в прихожей, и Наташа Николаенко сразу же в присущей ей назидательной манере начала выговаривать:
– Ты что, через Малый базар шёл? Вот ещё бы пять минут…
Ты стояла возле трюмо и улыбалась, слушая притворно-гневную тираду Наташи. Вали уже не было. Я молчал, ожидая, пока Николаенко перестанет изливать на меня упрёки. Вы быстро попрощались, и мы с тобой вышли на улицу.
Темнота сгустилась до черноты. Мы прошли через освещённые дворы, мимо нашей школы, и вышли к железнодорожной больнице. Когда перешли дорогу, я невольно напрягся, потому что в этом месте мы с тобой прощались. Я ждал, что ты сейчас скажешь свои обычные слова: «Рома, дальше я…». Но ты ничего не говорила.
У тебя было приподнятое настроение. И хотя я ещё не освободился до конца от чувства досады, что не удалось переписать альбом любимой рок-группы, но твоё состояние быстро передалось мне, и мы с тобой весело болтали.
Я заметил, что в твоём настроении, в наших разговорах было что-то новое. Если прежде мы просто гуляли, то теперь говорили друг с другом как влюблённые, уверенные, что каждый из нас любит и любим. А ведь я так ни разу и не сказал, что люблю тебя… Как я жалел об этом!
Возле железнодорожного моста я снова напрягся, ожидая, что ты меня сейчас оставишь здесь, а дальше пойдёшь одна. Этот мост был для меня своеобразной разделительной полосой, где по обе его стороны существовали два как бы совершенно отдельных мира. Один мир тот, в котором жил я. Мне он казался более светлым и интеллигентным. И другой мир… Бараки, хулиганистые парни, крикливые тётки, выпивающие прямо возле ларьков мужики.
Мы зашли под мост. Над нами прогрохотал маневровый тепловоз. Ты посмотрела на меня с некоторым лукавством и спросила:
– Моя бабушка говорит, что я похожа на японку… Правда? Или разыгрывает?
В глазах весёлые искорки.
Я посмотрел изучающе на тебя. И хотя в твоём смуглом лице действительно проглядывало что-то восточное, но я не понял по твоему голосу, нравится тебе это или нет, и на всякий случай, как мне казалось, занял твою сторону:
– Да нет… нет…
Ты улыбнулась. Я видел, что тебя переполняют какие-то невысказанные чувства, что они не дают тебе покоя, и ты подыскиваешь слова, чтобы их высказать. Но не прямо, а так, чтобы и ничего лишнего не сказать, и чтобы всё было понятно.
Собралась с духом и сказала фразу, от которой перехватило дыхание:
– У меня мама спрашивает… Вы так часто встречаетесь… Вы что, решили пожениться? Вам же только четырнадцать…
Сказала, и тут же осеклась от своей смелости. Я смутился.
Мы повернули на какую-то улицу и неспеша двинулись к твоему дому. Я никогда не был здесь и по ходу всматривался в каждую пятиэтажку, пытаясь угадать, где именно ты живёшь. Если бы ты указала на первый попавшийся дом и сказала: «Вот мой дом. Здесь я живу», я бы сразу в него влюбился.
Дошли почти до конца улицы и остановились возле последней пятиэтажки.
– Вот, я здесь живу, – сказала ты.
Это лучший дом в Запорожье! Лучший дом в мире!
Мы стояли молча, глядя по сторонам, но не проявляя нетерпения. И вдруг ты спросила:
– Хочешь, посидим ещё немного?
Я обрадовался, но не увидел ни одной лавочки. Неужели во дворе?
– Где? – спросил я на всякий случай.
– Пойдём. У нас тут есть своё место.
Плакучие ивы возле дома закрывали густыми кронами палисадник. Мы прошли через него вдоль тёмных зарешеченных окон первого этажа. Первое окно находилось высоко, а все последующие прижимались к земле. Остановились возле последнего, за которым находилась дверь в… «Домоуправление», – прочитал я.
– Вот, – показала ты на карниз. – Можно здесь посидеть. Ты садись, а я родителей предупрежу.
Я ждал тебя и не мог нарадоваться свалившемуся на меня счастью. Мы вместе! И всё так хорошо! Меня просто распирало от глупой мысли, что я сейчас, будто Золушка, попал в сказочную страну, где быть счастливым так же естественно, как и дышать.
Мелькнула тень, и я снова увидел твоё улыбающееся счастливое лицо.
– Мне разрешили пятнадцать минут, – сказала ты и добавила: – Садись. Здесь удобно.
– Только пятнадцать? – изобразил я шутливое огорчение.
Ты махнула рукой, мол, не придавай значения.
Мы сели. Окно было узкое, и места на карнизе на двоих еле хватило. Но меня это даже обрадовало. Мы впервые с тобой сидели так близко, почти прижавшись друг к другу. Я чувствовал через куртку и плащ твоё тело. Говорили о всяких пустяках, посмеивались над одноклассниками. Ты разомкнула руки и потёрла ладонью колено. Мне захотелось взять тебя за руку. Я преодолевал робость, набирался смелости… и тут…
– Тоня, уже поздно, – раздался голос твоей мамы из окна над нами.
– Я сейчас, – ответила ты, и мы продолжали сидеть.
Теперь мог выйти твой отец и строго потребовать «немедленно домой», как это было у меня с одной девочкой в Бердянске. При мысли об этом я сдержал свой порыв. Над нами снова прозвучал голос твоей мамы:
– Тоня, иди домой.
По её голосу ты, наверное, поняла, что это более строгое предупреждение, и ты не можешь ослушаться.
Мы встали и пошли. На углу дома остановились, ты улыбнулась и сказала на прощание:
– Пока.
Пока… Раньше ты всегда говорила «до свидания».
Возвращаясь домой, я еле сдерживал себя. Мне хотелось радостно бежать куда глаза глядят. Хотелось лететь. Почему люди не летают, как птицы? Я бы сейчас взлетел высоко-высоко и кружил над твоим домом, вспоминая твои глаза, твою улыбку, твои руки…
Японка…
Это моё последнее хорошее воспоминание о наших отношениях, о моей любви к тебе. Больше вспоминать нечего.
На осенние каникулы я уехал с отцом к родственникам, а когда вернулся, всё уже было по-другому. Почему? Что произошло? Не знаю. Да я никогда и не хотел узнать. Боялся открыть для себя нечто такое, от чего бы у меня вообще в голове помутилось.
На мои звонки ты уже не отвечала. А когда я до тебя всё-таки дозванивался, выяснялось, что ты занята и встретиться мы не можем. Раньше ты была всегда свободна. Так продолжалось некоторое время, а потом…
Ну, что было потом, я уже рассказал.
Часть третья
Просто любить