Особые привилегии

– Какие-то проблемы? – подтолкнул я ее.

– Вообще-то есть немного. Мы тут с дружком поистратились, а подработки приличной не было в последнее время – все мелочь какая-то… Не подкините копеечку на бензин?

– А хватит ли копеечки? Бензин нынче дороговат!

Она потупила голову, черные прямые локоны скользнули на щеки, спрятав на половину лицо.

– Пожалуйста, всего две-три сотни. У вас добрый вид, а эти не дают, корчат из себя правильных, у самих кошельки лопаются от денег, я сама видела! – Коротким кивком она указала на друзей дальнобойщиков, пересевших подальше от коричневой двери.

Я строго поглядел на нее и произнес:

– Знаешь, не дело это на чужие деньги посматривать.

В этот момент кассир-рыболов очнулся и подал голос:

– В моем кафе не побираться. Место нашли. И рядом чтобы тоже ничего такого!

Девушка резко обернулась и выпалила:

– Твое кафе? С каких это пор? Твой отец занимается ульями и уток разводит, когда это он успел накопить на кафе. Или это ты ему подсобил, карманными деньгами?

Парень побагровел и вытянулся во весь рост:

– Какого хрена ты моего отца приплетаешь? Он, как и я, работаем, а ты с приятелем деньги клянчишь, ступайте лучше на хрен отсюда, а то гляди, сама знаешь – тут неподалеку дежурит патруль, как бы у них просить не пришлось.

– Эй, ну хватит собачиться. – Я поднял руки, точно рефери на ринге. – Вот держи. – Залез в задний карман, вытащил бумажник и дал ей пятьсот.

Девушка просияла:

– Спасибо огромное! Вы нас просто спасли! – На последнем слове ее голосок стал тоненьким, почти детским, это навело меня на мысли о дочери и стало немного грустно.

Я махнул рукой, девушка возвратилась за столик к приятелю.

– Слышала, чего сказал? Отчаливайте! – не унимался «усатик» и мне захотелось надеть ему на голову его же телевизионную панель. Спустя несколько секунд, парень и его спутница прошествовали к выходу, обходя меня, расхлябанная девица шепнула: «Спасибо!», а ее друг, поклонник светлых вещей, наряженный в джинсы и старую куртку с меховой оторочкой, задержался на миг, чтобы дать мне напутствие:

– Езжай осторожно. В этих местах много аварий.

И прежде, чем я успел удивиться, они уже отворяли входную дверь.

– Эй! Постойте, – позвал я.

Парень обошел подругу, выйдя в ночь, а она промедлила, вопросительно глядя в мое лицо.

– Вы упомянули, что у меня добрый вид, – начал я, – а вообще-то, говорят, что строгий…

– О! Они хитрят, поддерживают ваш имидж, а на самом деле все знают какой вы, какой вы внутри, – улыбнулась она, и напоследок добавила с грустью: – Жаль, что так вышло… очень, очень жаль!

Колокольчик звякнул, и странная парочка растаяла в темноте. Я брыкнулся на сиденье, задумался: «В этих местах много аварий». Обращаясь к стойке, я спросил: – Это, что сектанты какие-то?

– Намного хуже: два безработных прохиндея, обирающие дурачков на дорогах, – донеслось мне в ответ.

Странно все это, ой странно. Что она там сказала? Ей жаль? Чего жаль?

Или кого?

Я допивал холодное кофе под урчание отъезжающего Рено и голос телеведущего, рассказывающего страдающим бессонницей, секрет ловли форели на самодельную муху из нитки и конфетных фантиков. Пора было и мне отправляться в дорогу, если не собираюсь встретить здесь рассвет.

Когда я двинулся к двери, чтобы в свою очередь позвенеть колокольчиком, парень кассир бросил мне вдогонку упрек: – Зря ты монету им дал, развели тебя. Они таких за ночь с десяток отыщут. Я, вон, с двенадцати лет работаю, а эти мудаки за пару вечеров раза в два больше делают, чем я за месяц.

– С двенадцати лет работаешь? – Я взялся за ручку. – И сколько тебе сейчас?

– Девятнадцать. А что?

– Всего лишь? А рассуждаешь так, будто до пенсии – один год.

Я вышел на воздух, стало холоднее, чем раньше, а к утру и вообще могло похолодать до нуля. Как там Нинины крокусы под окном, надо будет проверить перед сном и, если возникнет необходимость, накрыть какой-нибудь тряпкой из старой одежды.

Проехав с полкилометра по шоссе, я обнаружил тот самый патруль про который упоминал «усатик». Полицейская машина притаилась на обочине укромной дороги, ведущей к деревне расположенной в двух километрах к западу – мой навигатор продемонстрировал лаконичную схемку из трех квадратиков с номерами, обозначающих ближайшие окраины поселения. Почти идеальный голубой овал – некий прудик или озерцо – предварял появление садов, отгораживающих изображения первых построек.

Когда я уловил свет включенной мигалки, фланирующий по плотно сбитому забору из тополей, выстроившихся вдоль шоссе, предусмотрительно убавил скорость (не смотря на то, что она и так была вполне допустимой) и, проезжая мимо, бросил взгляд в закуток. Красный свет вспыхивал в полной тишине; по ту сторону мигалки, тоннель из высокого кустарника и редких деревьев уходил в «точку», подчиняясь законам перспективы. На вытянутом треугольнике неба, в ту же точку убегали звезды. Я благополучно миновал полицейских, подозревая, что они меня даже не видели, поскольку Камри ехала тихо, а слух «ночных стражей», по всей вероятности, был настроен на частоту ревущих моторов питбайков, при помощи которых подростки разрушали покой деревенского захолустья, носясь под звездами от одного населенного уголка к другому, невзирая на погоду или сезон.

Спустя еще несколько минут плотный трафик на встречной полосе разрушил романтику ночи, окатив меня ярким светом фар. Потом – снова потемки и лишь белесая разметка дороги, проносящаяся под колесом. Опять яркий свет – длинная череда фонарей, скрывающая кулисы вдоль полотна, в которых прятались за темнотой крикивые ночные птицы, не знающие покоя юркие мышки, и, может быть, еще парочка-другая дремлющих полицейских машин.

«Ну, вот и дома», – произнес я себе под нос, сворачивая с автострады на второстепенный путь в направлении городка Одоев – самого крупного поселения в этой округе. Теперь мне предстоял выбор: продолжить путь по М-2, в направлении, где южнее она сливается с автострадой Е-105 (не безызвестной Е-95) и далее пролегает через город под названием Плавск. Через три-четыре километра, я бы совершил маневр и, немного попетляв, оказался бы в поселке Рудничок, к которому административно относился наш сельский дом; с другой стороны, прямо сейчас я могу съехать на ухабистую, в ямах, дорогу – оставшуюся еще с тех времен, когда последний шахтер, отряхнув угольную пыль со своей каски, отправился в будку подавать на расчет – и чуточку растянуть удовольствие от ночной езды: я бы миновал тогда несколько полуразрушенных дачных построек, и, двигаясь дальше, попал бы на кладбище, в окрестностях которого покоились и мои родственники – бабушка с дедушкой и мама. Правда, ехать через место упокоения в данную минуту для меня представлялось несколько тягостным, поэтому вторую возможность я все же отбросил.

Вместо этого предпочел третий вариант: обогнуть лес дважды, благо длиною он был всего шесть километров. Сперва я двигался в направлении Одоева, достигнув правой стороны леса, спустился на полевую дорогу и выкатил к мосту через реку под названием «Смородина» – имя было дано не случайно: когда-то давно, некий зверек, птичка, а, может, и человек, наевшись ягод белой смородины (которая, между прочим, – разновидность красной, а не какой-то отдельный вид), справил нужду на берегу этой вялотекущей речушки, чем положил начало довольно обширному по протяженности смородиновому саду, с которого впоследствии снимали щедрую дань все предполагаемые устроители речных насаждений. Впрочем, буйным он был во времена моей молодости, но болезни вкупе с расточительным сбором ягод превратили пышные кустики в неряшливую мешанину ветвей, опутанных береговым сорняком, самым зловещим из которых являлся дикий виноград.

Включив пониженную передачу, я правил левой рукой, другой – шарил по кнопкам магнитолы, стараясь использовать именно такое управление, так как при сенсорном нажатии палец все время попадал не туда, куда следовало. Нашел отличную радиостанцию – на ее волнах (сразу после двенадцати) транслировали отличную передачу: диджей выбирал музыкальный жанр и ненавязчиво, но по делу, рассказывал обо всем, что имело к этому отношение – историю, развитие, перспективы; знакомил с видными представителями данного направления, разбавляя повествование, тщательно и со вкусом подобранными композициями. Это была легкая спокойная музыка – как раз то, что годилось для успокоения разгулявшихся нервов. Мне повезло: сегодня в репертуаре присутствовал саксофон, уютные модуляции потекли по салону Камри, казалось, что машина двигаясь через колдобины, покачивается в такт музыке. Я чуть убавил громкость, наблюдая за тем, как на экранчике навигатора медленно появляется голубая полоска реки, с двумя узенькими ответвлениями на правом конце, пальцы ритмично постукивали по рулю.

Когда я въехал на мост, снизил скорость почти до минимума, – чтобы понаблюдать, как разгребая воду грудью, по самому центру реки скользила ондатра. Стояла тишь, но очень скоро орды лягушек заполонят камыши, и кваканье станет круглосуточным шоу на берегах «Смородины», не исключая пару ее притоков. Когда я обогнул правый край леса, очутившись у границ, где степь незаметно перетекала в луг, а луг отдавал часть себя фермерским пашням, на меня из далекого далека брызнул на миг свет бесчисленных огоньков – городок Одоев обозначил свои владения – и тут же возвышение поля скрыло за пологим горбом горизонт. Начиная от сих пор, я приближался к конечной точке: дому, в котором родился и рос до двадцати лет. В загородный, этот дом превратился гораздо позже: как только не стало мамы. У нее было больное сердце, и отсутствие должного лечения, – от которого она неизменно отказывалась, считая, что все всегда будет проходить само – порядком укоротило отпущенные ей года.

Евгения обожала мою маму, ее было за что обожать: спокойная и честная женщина, трепетно относившаяся к чужим бедам и никому не причинившая вреда за всю свою жизнь. Правда, болезненно пугливая. (Особенно боялась автомобилей, грозу и, как ни странно, СПИДа, хотя отец покинул наш дом уже очень давно, а других ухажеров у нее никогда не было.) Моя жена, будучи ветеринарной медсестрой, без устали уговаривала сперва мать (а видя, что это не срабатывает – и меня), заняться, наконец, здоровьем, но это привело лишь к тому, что мама перестала жаловаться на болячки, и даже напротив, задалась целью тщательно скрывать реальное положение дел.

В приоткрытое окошко машины проникла мошка и устремилась ко мне, я отмахнулся и тогда, насекомое решило порхать на фоне колеблющихся красных стрелок приборов. Назойливое гудение подсказало мне, что мой непрошенный гость – комар. Я не мог оставить это без внимания: у меня была жуткая аллергия на этих созданий, место куда проникал их вездесущий хоботок, тут же распухало так, что люди думали будто у меня флюс и предлагали хорошего зубного врача. Эти созданьица не так безобидны, как кажется: Aedes aegypti, к примеру, передает желтую лихорадку, в то время как самка Anopheles albimanus, с удовольствием наградит вас малярией… Безобидными, я считал лишь тех представителей этой братии, которых находили обездвиженными в обломках бирманского янтаря. Наш консультант по биологии, делал фотографии стаек комаров – светлые искорки на фоне темного ландшафта – по этим кадрам, отчетливо было заметно, насколько синхронно поведение особей в стае. Что касается меня, то я (будь я главным редактором своего журнала) с удовольствием избавил бы страницы от подобной чепухи, однако мой шеф – приверженец равноправия.

Мошка пудрила мне мозги, порхая то к навигатору, то к шкалам приборной панели, пытаясь убедить меня, что ее интересует исключительно освещение, но я знал их коварство, поэтому опустил стекло и принялся махать ладонью, выпроваживая вон маленькую тварь. Мошка не подчинялась, зато морозный воздух охаживал мое ухо, и в любой момент в салон мог проникнуть еще один кусачий гость. Разозлившись, я постарался махать интенсивнее и, войдя во вкус, мог бы переплюнуть вентилятор по количеству оборотов в минуту. Озаботившись комаром, я совершенно забыл о дороге, заметив его только в самый последний момент.

Я запомнил отчетливо лишь белый свет, в котором он застыл, словно образ в глазу после яркой вспышки. Испуганный его взгляд, отблескивал из темноты жидким серебром. Препятствием оказался некрупный подтянутый с виду, лесной олень, которые здесь, в небольшом количестве, иногда попадаются. Такой: со светлыми пятнышками на темно-коричневой шкуре. Еще секунда, и мы с оленем получили бы тяжкие повреждения: я бы лишился бампера и фары, он – своей жизни. Но оба мы были не лыком шиты, повели себя так, словно каждый день влипаем в подобные переделки: зверь сиганул вправо – на поле, я вывернул влево – в гущу кустарника, опоясывающего черту леса. Надавив тормоз, я рывком остановился, угодив в канаву, которая в свою очередь опоясывала кустарник, опоясывающий лес. Повернул голову и успел понаблюдать, как стройная оленья задница петляет по полю, улепетывая в сторону железнодорожной насыпи, ограничивающей поле на дальнем плане. (По этому пути, когда-то возили руду от рудника до станции, расположенной в нескольких километрах южнее.) По самому верху вытянутого бугра, точно цирковые канатоходцы, приплясывали огоньки города Одоева. На другой стороне рельсового пути находилась опустевшая деревня Талка, и еще дальше – ее одичавшие яблочные сады.

Я чувствовал прилив страха: словно тело наполнили газом, и оно стало легче воздуха. Сердце стучало неистово и гулко. Я выпутался из ремней и вывалился из машины, которая накренилась на левый бок, ибо на четверть погрузилась в канаву; чувство того, что выбраться будет проблематично, заставило меня вспомнить весь набор не деликатных выражений, которые я за свою жизнь успел выучить. Чтобы опомниться, плюхнулся на бортик канавы, пялясь на колесо.

«Проклятый олень, – горячился я, – что бы я делал, если бы сбил тебя, ну и денек!»

Что-то было не так: стук сердца отдавался в ушах, пальцы дрожали. Мне почудилось, что возник легкий укол в левой части груди – словно хирург тыкнул скальпелем не в то место. Через мгновение кольнуло опять, но уже сильнее. И тут появилась боль, похожая на зубную: тягучая, надсадная. Только шла она не от больного зуба – это было сердце. Что-то сделалось с ним в этот момент, что-то нехорошее. Страх всецело обуял меня, следом за этим по телу распространился неимоверный жар, от которого даже кожу хотелось сбросить, не то что одежду. Коснувшись лба, я осознал, что на нем выступила испарина.

Боже, что же происходит со мной. Я ни чем таким не страдал, не курил даже… Это что передалось мне от матери? Вон, значит, как оно начинается: новость о разводе, пара чашечек крепкого кофе, а потом ты корчишься в придорожной канаве, в такой глухомани, что тебя не отыщут и с вертолетом.

И внезапно, на самом пике панического состояния, боль ушла. Стук стихал, прохладный ветерок остудил лицо. Все еще не шевелясь, я сунул руку подмышку и держал ее там – словно ограждая сердце от вмешательства невидимой силы. Скованный страхом, я пребывал в ожидании, но боль не возвращалась. Наконец, насидевшись вдоволь и обретя присутствие духа, я встал и прошелся туда-сюда. Все было так, как обычно. Может эти ощущения – не настоящая боль, а какие-нибудь странноватые и пугающие до чертиков, последствия шока? Проявления невралгии на кончиках нервов? Подвигавшись как следует и ничего этим не вызвав, я уверовал, что испытал не сердечные, а нервные боли, те самые от которых ничего сильнее валерьянки не прописывают. Глубоко вздохнул пару раз, сделал легонькую – больше для проверки – зарядку: повертел головой, помахал руками (точно я птица и собираюсь вот-вот взлететь). Чуть ли не умирая минуту назад, я, к удивлению, ощутил после движений такую бодрость, что готов был выкорчевать сосну руками, и бросить ее вдогонку, сбежавшему в Талку, оленю – в качестве заслуженного наказания.

«Надеюсь, тебя сожрут местные призраки, если они тоже не покинули те места, переселившись вместе с живыми селянами», – подумал я совершенно беззлобно. Часы на моем запястье пропикали час ночи. Секунды через три музыкальная передача прервалась, чтобы сообщить полуночникам, лазающим по канавам, последние новости. Надо было как-то выбираться из ямы. Не долго думая, я сел за руль и попробовал задний ход: колеса неистово вращались, выбрасывая ошметки грязи, но траншея убедительно доказала, что является цепкой ловушкой. Я выскочил наружу, прихватив телефон, включил на нем режим фонаря и посветил вперед – вдоль углубления. На дне валялись сучья, несколько жестянок от консервов, а дальше – некая куча, похожая на муравейник. Отодвигая ветки и банки носком ботинка, я прошелся до муравейника, который вблизи оказался всего лишь выброшенной кем-то грудой компоста. Надавив на нее башмаком, убедился, что этот тюк травы – тело довольно плотное, в моей голове тут же созрел план.

Очень медленно я покатил вдоль траншеи, таким образом, что два ее колеса с левой стороны ползли по дну моей ловушки, а два с правой перемещались по верхнему краю. Не доезжая до компоста, я резко прибавил газу и вывернул руль вправо. Меня подбросило вверх, днище машины столкнулось с землей, и я посочувствовал его боли, однако все вышло как надо. Вертя очертенело, колесо, я лишь чутка хватил грязи с фермерского поля, однако в итоге снова очутился на ровном месте. Не глуша мотор, выбрался из кабины с фонариком, чтобы, хоть ради приличия, глянуть под днище Камри и тут-то она моему взгляду и попалась – дыра размером с небольшой надувной бассейн, висевшая вертикально в глубине леса.

– Вот черт! – произнес я, быстро моргая веками, чтобы видение исчезло. Но действуя подобным манером, я, очевидно, лишь очистил зрение, ибо образ стал выглядеть живее и ярче.

«А теперь, если вам наскучила обычная музыка, мы угостим вас чем-то новеньким, я бы даже сказал сверхъестественным…», – донеслось до меня из динамиков в салоне автомобиля.

– Определенно! – вторил я диджею, поднимаясь с колен и медленно двигаясь вправо, чтобы получше разглядеть, что же там происходило – в дыре. Вообразите кинопроектор, набрасывающий образы на белую ткань, в затемненной комнате. Только ткань эта висит не на стене, а болтается прямо в воздухе над полом, да еще и окутана с краев каким-то синеватым неровным свечением. Языки этого синего дыма, то и дело наползали на дыру с окраин, стремясь затянуть ее, словно рану в полотне мироздания. Но усилия их были тщетны: что-то мешало им спрятать образ и они безропотно угасали, предпринимая за тем новую безуспешную попытку.

– Какой интересный феномен, – бормотал я себе под нос, пересекая дорогу, чтобы войти в лес и детальнее рассмотреть явление. Как только я вступил в заросли, языки света по краям провала начали перехлестываться и завихряться, стремясь теперь не закрыть изображение, а словно бы разодрать пространство еще больше, но и это они не могли: дыра совершенно не прибавляла в размерах. Я медленно брел к ней, раздвигая молодые деревья и поросль, которая довольно чувствительно хлестала по рукам. Мой сбитый с толку рассудок, пока я двигался, свыкся с «чудом», начав воспринимать изображение в дыре, которое я упорно силился рассмотреть. Хотя сплетенные веточки и стволы, то и дело заслоняли обзор, все же я разглядел человека в коричневой кожаной куртке (материал ее отбрасывал световые рефлексы, улавливая лучи невидимого на изображении солнца или лампы дневного света), стоявшего спиной ко мне; человек явно работал над чем-то, потому что поза его была напряженной, одна рука скрывалась за телом, в другой он держал какое-то устройство, напоминавшее дрель с гибким изогнутым проводом, убегающим вниз, – под плоскость на которую проецировалось видение.

Чем ближе я подбирался, тем мутнее становилось изображение – словно взгляд через выпуклую линзу: если отвести подальше, все начисто расплывается. В тот момент, когда я находился от дыры на расстоянии хорошего прыжка, – человек и все, что его окружало, слились в неразборчивый калейдоскоп пятен; оглядевшись по сторонам, обнаружил, что с этого ракурса языки синего дыма, кажутся обступившими меня самого с обеих сторон. Сделав небольшой шажок вперед, я поднял руку и ради эксперимента тыкнул пальцем в эту муть – подобно водной глади, изображение заколебалось, по стволам ближних деревьев пробежали световые зайчики. Я сделал еще тычок, и на сей раз это подействовало даже на туман: языки стали втягиваться в «картину», а та начала отодвигаться от меня (будто ей не нравилось, когда ее трогают). Одновременно с этим, вся дыра стала уменьшаться, да под конец так стремительно, что когда она исчезла совсем, я ощутил порыв ветра, взметнувший с земли прошлогодние листья и хвою; в довершение раздался негромкий хлопок – дыра должна была занимать какой-никакой объем в пространстве, и, когда испарилась, воздух ринулся в пустоту (наподобие того, что происходило с погодой – когда теплый воздух, уходящий из центра циклона, замещается на холодный, приходящий с окраин)

Когда передо мной очутился просто темный лес, я немного оторопел. Не сдвинувшись с места, порыскал глазами, помотал головой – ничего необычного не заметил. Потом резко обернулся, предчувствуя дурное, однако мой автомобиль, как и прежде, стоял на дороге, включенные фары сажали аккумулятор.

– Хм! – издал мой нос. Я сделал последнюю попытку обнаружить дыру: стоя, где стоял – на левой ноге – вытянул правую и пошерудил в листве, под тем местом, над которым она висела, кто-то пошерудил оттуда в ответ, но я подозревал, что это всего лишь мыши. Тогда я распростер руки и попытался определить, какого она была диаметра. Размах моих рук, пусть около двух метров. Дыра превосходила этот размер, но не на много: возможно, на метр с небольшим. В лесу стояла сырость и я озяб. Делать нечего, повернулся и побрел к машине. Перед тем как отъехать, еще разок посмотрел в чащу – там держалась непроглядная тьма.

Поскольку милая моему сердцу передача закончилась, а из динамиков вываливалась какая-то лабуда, я выключил радио и далее ехал в полной тишине на десяти километрах в час, дабы сохранить остатки днища моей колымаги и не нарваться на еще одного оленя, мечтающего сделать меня виновником звериного ДТП.

Честно говоря, олени и бобры сейчас занимали в моей голове не больше места, чем инфузория туфелька в ноздре бегемота, даже мой предполагаемый развод отступил на задний план, в сравнении с тем, что я увидел в лесу. Чем же это могло быть, терзался я в поисках объяснения природы видения. Поразмыслив чуток, нашел сразу несколько подходящих причин.

Ну, во-первых, это могла быть рефракция света в атмосфере (так называют преломление лучей в воздухе, капельках тумана, короче в любой среде, через которую может проходить свет). Именно из-за этого явления мы можем видеть иногда, плывущие по небу корабли, или даже – целые города. По той же причине, луна и солнце восходят и заходят не по тому времени, что предписывает теория – преломляясь в атмосфере, лучи раньше положенного формируют образ восхода на горизонте, а когда светила уже опустились за «край земли», рефракция еще демонстрирует нам их заходящий вид. Правда, моя версия не учитывала, что сейчас вроде не день, в то время как эффекты преломления света происходили при достаточном освещении, однако случались и ночные феномены подобного рода. Да и вообще, теория рефракции в атмосфере, не была сама по себе безупречна.

Во-вторых, это могла быть правдоподобная галлюцинация. Да, да, – совершенно обычнейшая, ибо, как известно, раз или два в жизни такие казусы могут возникать и у здорового человека, как результат стресса. (Например, когда я учился, мой однокурсник поделился рассказом о том, как однажды, находясь сутки без сна, – результат загула – он, выполняя вечером реферат, который необходимо было сдавать утром, задремал на мгновение, а когда пробудился, увидел как из под стола льется сияние и на его колени сыплются опилки, хотя стол был полностью пластиковым.)

Ну и в последних, это мог действительно оказаться некий реально существующий необъясненный пока наукой случай из породы тех, о которых иногда сообщал наш журнал – за что следует благодарить шефа, с его неуемной либеральностью – необычные феномены, типа «Фата морганы», только никакой рефракцией их истолковать было невозможно, ввиду чрезвычайной живости, реалистичности этих призрачных образов, а главное – все видимое подкреплялось точнейшим до мелочей звуковым сопровождением, полностью подыгрывающему видению. Например, если образ представлял собой детей, бегающих по лугу с воздушным змеем, то наблюдателю «чуда» слышались именно детские голоса и смех, а не голос из телешоу, рассказывающий как правильно приготовить суши. Если по дороге маршировал «призрачный» оркестр, то слышались именно те инструменты, которые и присутствовали на картине: например, если там были трубы и фаготы, то озвучивали образ именно эти инструменты, а вовсе не репер какой-нибудь, с наколками до ногтей.