Особые привилегии

Швырнув в корзину влажный пододеяльник, взбежал по лестнице и кинулся к двери той из двух верхних комнат, куда, по моим расчетам, пришелся удар деревянного молота. Оказалось, что это было второе по габаритам помещение из трех имевшихся на втором этаже – спальня моей дочери Нины. Выяснилось также, что повреждение имело статус сквозного: увесистый, шершавый от старости и наростов сук, спикировал с высоты, неся впереди себя, чуть менее толстую, дочернюю ветвь, которая при падении обломилась и обломок, прошив крышу насквозь, теперь торчал из потолка, как дизайнерский экспромт, украшенный для потехи пятнами желтого и бледно зеленого лишайника. На ламинате стояла небольшая лужа, в которой плавали крошки гнилой древесины и несколько жуков, не переживших катастрофу.

Я оглядел комнату в поисках еще каких-нибудь перемен. В остальном обстановка имела привычный облик: кровать заправлена, подушка – в форме голубого дракона – прижалась у стены под фиолетовой доской, с которой на меня смотрела, с многочисленных фотографий, моя дочь (были представлены все возраста и времена года). Помимо фото, там присутствовала куча наклеек из аниме, вырезки с физиономиями актеров и актрис, единственное животное – исключая выдуманных анимешных зверьков – сенбернар с бочонком, аккуратно изъятый ей в раннем возрасте из моего, между прочим, детского же журнала; несколько сердечек, тщательно выведенных жирным маркером прямо на доске, присутствовали за компанию, как и слово «АБАКА Р», – начертанное в уголке карандашом столь давно, что никто из нас (включая Нину) не знал, что оно могло означать.

Дверки коричневого комода плотно прикрыты; подле них, словно баррикадируя спальню, от сидящего в шкафу бугимена, застыл на треноге небольшой телескоп. В общем, все цело, ничего не разбито.

Я слишком устал, чтобы заниматься лужей, поэтому просто погасил свет и спустился в гостиную, дабы растопить камин и согреть свой маленький мир, пока он окончательно не окоченел.

***

Подле камина находился поддон в виде корзины с металлической ручкой, отделанной под старую бронзу, в нем – растопка и несколько поленьев. Основная масса дров хранилась в нише – под лотком для золы. Открыв стеклянную дверцу, я положил на решетку растопку (в виде щепы) и щедрую порцию дров. Они пахли смолой и были сухие, почти невесомые. Мне не требовалась бумага, ибо я использовал баллончик с насадкой, пламя которого с легкостью плавило алюминий. Растопив печь, я расстегнул куртку и позволил себе не закрывать дверцу какое-то время, подставляя огню озябшие пальцы. Не пройдет и часа, как в доме станет тепло и уютно. Наконец, немного согревшись, я снял верхнюю одежду, но пока еще оставался в свитере. Прошелся до ванной, сполоснул лицо и руки. Когда растирался полотенцем, глянул в зеркало и отметил, как отросли мои темные кудри за две недели пребывания в Швейцарии. Голубоватые мои глаза, казались двумя крошечными рыбками, плавающими в мутной воде, – симптом усталости или стресса. Я побрился последний раз в номере – перед отлетом и теперь следовало повторить процедуру, однако решил не трогать щетину, а взамен этого, все-таки, пропустить пару рюмочек. Это были стратегические ходы: мой шеф наверняка заартачится, когда я попрошу пару недель передышки, мне предстоит его убеждать и щетина напополам с легким перегаром будут весомыми аргументами. Хотя с моим шефом, даже неподобающий внешний вид не был достаточным поводом, ибо и сам он любил выпить втихарца.

Когда вывалился из ванной, настроение несколько улучшилось, но тут жена опять прорвалась в мой разум. Это же надо такое устроить. Впрочем, иначе и быть не могло, так как она всегда была немного «в себе», никогда не раскрывалась полностью. Я все время гадал, в чем причина такого поведения: от природы ли она такая замкнутая или виною тому наша девятилетняя разница в возрасте? Может, она даже меня немного стеснялась? Не считала нужным распахивать душу перед человеком из другого поколения? Или дело не в возрасте, а просто во мне самом, в моем характере? Работе? В моей увлеченности или мягкотелости.

Я уже упоминал, что на работе принимаю достаточно строгий вид – потрудившись в разных изданиях на более или менее начальственных должностях, я подспудно скопировал черты всех тех, до кого некогда стремился дорасти, полагая, что грозность (хоть и напускная) не позволяет распускаться сотрудникам, которых ты должен объединять в единый трудоспособный организм. Да и, в конце концов, на меня самого нередко орали – ну и я иногда срывался, что ж тут поделать. Хотя, наверное, девушка в кафе была права: никого-то я не обманывал, помимо себя – все вокруг (включая и мою дочь, которая рано уяснила, что если папа орет – это он так прикалывается) понимали, что при желании на моем кабинете можно повесить табличку: «Добряк», которую я сперва сорву и грохну об пол, а спустя время, отряхнув пыль, водружу на прежнее место. Такой тип мужчины мог не устраивать мою жену. Она, возможно, долго мучилась, терпела – подобно тому, как некоторые годами переносят боль, а теперь сорвалась и – вуаля, джин вылетел из открытой бутылки и принялся куролесить.

«Мне жаль, Матвей, но ты – не герой моего романа», воспоминание об этой фразе, подействовало на меня, так, как если бы за задницу укусил верблюд. Да что она себе позволяет в моей собственной голове, – с возмущением, я бухнул сумкой об пол. Хорошо, хоть биться там нечему, всего лишь ворох одежды да записи со статьей.

Я осмотрелся и решил, что здесь было уж очень много света для ночи. На потолке из бруса висели две плетеные люстры, которые я погасил, поменяв на мягкое освещение бра, украшающих стену между камином и окном. Обстановка, между прочим, в моем доме довольно претениозная, вот, например, стены, украшенные декоративными панелями, имитирующими брус, – нежно пастельного цвета, хотя на верхнем этаже преобладал флизелин. Открытая кухня со ступенями, такая белая, что иногда даже готовить не хочется, дабы не портить ее девственный лик жиром от шипящей на огне сковороды или парящей, как заводская труба, кастрюли. Прежде чем разобрать одежду и записи, я решил, что не плохо бы оживить часы – напольную махину с бронзовыми циферблатом и маятником, подарок от издательства по случаю вступления в должность; припоминаю, что когда вез их сюда, из коробки постоянно тренькало. Открыл массивную крышку из стекла, перевел стрелки, повозился с гирями и качнул маятник (в котором лицо мое исказилось до неузнаваемости). Часы обладали одной особенностью, наделяющей их властью будильника: функция ночного режима. Можно было назначить время, до начала которого часы оставались тихими, словно мышки, ну а в означенный срок, уже расходились вовсю. Их бьющий по мозгам бой, был таким безжалостным, что даже самый завзятый соня мог начисто лишиться способности засыпать смиренно. Я поставил будильник на восемь утра – обычно я встаю раненько, но в данных обстоятельствах разумнее было поспать подольше. Совершенно забыв про вещи, я направился в кухню. Скользя по керамзитовой плитке, перемещался от шкафчика к шкафчику, пытаясь вспомнить, где находятся шикарные коньячные рюмки, набор которых (шесть штук) обошелся не дешево, и до сих пор каждая из них была в полной сохранности. Наконец, они отыскались, я выудил одну – маленькую и пузатую, фирмы Crystalex, с золотым ободком. Под светом, сочащимся из гостиной, вещица казалась сделанной из перламутра, а не хрусталя. Бутылочки с алкоголем хранились в книжном шкафу. Намереваясь включить вилку холодильника в сеть, я с досадой осознал, что еды в доме нет совершенно. Стоит ли пить на голодный желудок? Это вредно. Но, когда очень хочется и напитки – высший класс… Да и много ли я выпью, прежде чем меня сморит сон? И так уже сплю на ходу. Когда шел из кухни, услышал сверху противный – с надрывом – то ли скрип, то ли визг. Сперва всполошился, но тут же вспомнил про дерево – зловредная ветка, даже после смерти, продолжала работу по разрушению Нининой комнаты. Я только презрительно фыркнул, продолжая двигаться к полке с бутылочками.

Перетаскивая к столику у телевизора последнюю пригоршню крохотных пузырьков, я не преминул опустить жалюзи на окне. Не то чтобы я боялся, что кто-нибудь будет за мной подглядывать, – здесь и грабителей-то отродясь не водилось. (Для острастки над верандой висела фиктивная камера, которая хоть и бездействовала, но вполне могла охладить пыл одним только присутствием.) Летом мы ставили дом на сигнализацию, подключенную к интернету, и мне на телефон ни разу не приходило сообщение о проникновении на территорию или взломе. Жалюзи опустил лишь по той причине, что в свете последних происшествий, даже собственное бледное отражение на темном стекле, могло запросто побудить меня бежать в сарай за граблями.

В камине потрескивали дрова, изрыгая иногда, ради приличия, букетики оранжевых искр, но поджечь гостиную не получалось – дверца из закаленного стекла надежно заперла огонь внутри топки. Включенный телевизор раскрашивал в необыкновенные краски крышку столика пред моим диваном, а так же рюмку, наполненную ароматным коньяком, батарея полупустых бутылочек дожидалась своей участи. Когда мне надо было отпить, я лениво наклонялся вперед к рюмке и, силясь не пролить, бережно доносил ее до рта.

«…Юпитер расположен довольно далеко от Солнца, так далеко, что оно выглядит скромным маячком на небе гиганта, один годовой оборот, занимает у планеты двенадцать земных лет…», – вещал из телевизора вышколенный голос диктора (надо сказать, я обожал познавательные передачи и почти всегда настраивался на такие каналы, исключение составляли футбол и велосипедные соревнования).

«…Юпитер огромен настолько, что внутри его газовой оболочки поместилось бы около тысячи таких планет, как Земля или Венера…»

Тиканье маятника за спиной, сливаясь с размеренным голосом из телевизора, расслабили мышцы, а реальность понемногу размазывалась. Вот так вот, наверное, и спиваются, рассуждал я, поглядывая на этикетки почти что декоративных «Джек Дэниелс», «Шивас», «Арарат», «Хенеси». Красуясь на столике, эти «девочки» выглядели, чуть ли ни как конфеты с алкоголем вместо начинки, однако не следовало забывать, про их содержимое, таящее не меньшую опасность, чем громадная бутыль темного рома, выставленная на какую-нибудь пиратскую бочку. «Нам бы, нам бы, нам бы – всем на дно…», – пела иногда мама, вспоминая мелодии своей молодости: «Нам бы, нам бы, нам бы – пить вино…»

– Дьяволу морскому… – машинально стали подпевать мои губы.

Звякнул сигнал в телефоне, говорящий о том, что прискакало уведомление. Может о взломе, хихикнул я про себя, прекрасно зная, что на зиму не подключаю дом к сигнализации и поскольку приехал в этом сезоне впервые, то никаких уведомлений и быть не могло.

Заплетающимся языком я прочитал: «у вас миллион двести пропущенных вызовов».

Я вылупился на телефон. Похоже, что реальность чересчур уж размазалась. Я прищурил глаза, но надпись сообщала все то же: более миллиона пропущенных звонков! Это было похуже ската на дереве, потому что он, в конце концов, превратился в тряпку, а послание в телефоне метаморфозам не поддавалось. Взглянул на время, когда поступили звонки, – начало второго. Где же я был в тот момент? Подумав, решил, что это как раз тогда, когда я нашел странную дырку в лесу. Миллион звонков? Но я не расставался с телефоном. Номер подписан не был, хотя я и так видел, что цифры принадлежали сим-карте моей дочери.

Я немного помычал под нос, повертел мобильник и пришел к окончательному выводу, что это был какой-то сбой на станции.

– GMS, мать его, кризис. Или GSM? – Я решил не забивать голову всякой чепухой, ибо она и так уже испытывала проблемы со свободным местом, и просто, очистив журнал вызовов, отшвырнул в сторону трубку и принялся разбирать сумку. То, что я в ней почти сразу же обнаружил, сперва озадачило, а затем заставило возликовать мое сердце – это был огромный, завернутый в целлофан, домашний бутерброд.

«…кратеры не характерны для венерианской поверхности, ибо атмосфера ее очень плотная и едкая, поэтому лишь достаточно большие тела могли достигать поверхности…»

Это был мой любимый сэндвич: персики, ломтик ветчины, карамелизованный лук и расплавленный сыр на пшеничном хлебе. Я гадал: когда Женя умудрилась засунуть его в сумку? Наверное, в тот момент, когда я ковырялся в столе в поисках своего ежедневника, нужного мне как воздух, ибо там содержались планы статей на следующий месяц и телефоны рецензентов, которые должны были их оценивать. Мне наскучила астрономия, поэтому я схватил телефон и принялся работать виртуальными кнопками приложения, представляющего собой эквивалент пульта моей телевизионной панели. Включив канал про природу, вспомнил о выпивке и сделал очередной глоток.

«…таким образом, пыльца переноситься на другое растение».

На экране огромная фиолетовая пчела с большим трудом взбиралась вверх по стеблю травинки. Она, словно беженка с пожитками или торгующий с лотка предприимчивый зазывала, под завязку нагрузилась комочками желтой пыльцы и, похоже, сожалела о своей алчности. Снова воспользовавшись телефоном, открыл другое приложение: ведающее навигационным освещением в доме. Узенькая полоска бледной желтизны – светодиодная лента Arlight – вычертила контуры моей кухни и две ступеньки ведущие к ней. В полумраке я нашел большую тарелку – чистую и белую, как снег арктических полей, очистил бутерброд от целлофановой шкурки и, поместив на блюдо, переправил в гостиную.

«…буквально засыпаны мелкими рыбешками, упавшими с неба…» Я глянул на панель и пробубнил под нос:

– Неужели, ребята, и вы до подобного опускаетесь.

«…Ученые считают, что виновником рыбного дождя является смерч…»

В задумчивости взирая на телефон, я потягивал свой коньяк. Наконец, принял решение и набрал номер жены. Она ответила сразу, в голосе не было и намека на сон.

– Слушаю? – встревожено. – Матвей, это ты?

– Пока еще этот номер принадлежит мне.

– Что-то случилось? Как ты добрался?

«А мог не добраться». – Пробежало в мозгу. (В этих местах много аварий)

– Да, в общем, неплохо. Я хотел поблагодарить за бутерброд, у меня здесь шаром покати.

– Ты не мог до завтра с этим подождать! Ночь на дворе. – Голос содержал изрядную долю раздражения, что мне не понравилось, не вязалось как-то с заботой о моем желудке.

– Ты же мне жизнь спасла! Как я мог ждать.

Протяжный вздох, дескать: «Ну что ты на это скажешь». Я вообразил белую наволочку по которой разбегаются в стороны завитушки каштановых кудрей. Худое лицо, выглядывающее из-под копны, – озабочено, карие глаза что-то ищут на темном потолке.

– Просто я еще не отвыкла от роли твоей жены. Это, знаешь ли, не проходит быстро.

– Говоришь так, словно это насморк или гонорея…

– Прости, если тебе показалось. Не хотела. Ты внезапно сорвался, чуть ли не прямо из самолета. Я знала, что еду ты не купишь, ведь много лет это целиком моя обязанность.

Я услышал, как в трубке заворочались, – она перекладывалась на другой бок, верно настраиваясь на долгий ночной диалог.

– Подожди, ты что пьяный?

Контролируя свой голос, я промычал:

– Нет, конечно, с чего ты подумала!

– Просто вспомнила, что у тебя там коллекция всяких бутылок.

– Ох, а я и забыл. Возможно, теперь точно напьюсь. После такого-то. Ну, этого самого. Того, что ты мне устроила.

Она шумно выдохнула и сказала:

– Ты можешь заниматься, чем хочешь. Теперь не уделяй мне столько внимания, хорошо? И не оглядывайся на меня, когда хочешь такого, чего я не одобрила бы. Отныне ты свободен в своих желаниях.

Мне было не радостно слышать такое. Ох, как не радостно.

– А, может, я не хочу свободы.

– Тогда заведи кого-нибудь.

– Собаку?

– Женщину, Матвей, другую женщину.

– А, – протянул я, – значит, моя жена с каждым часом укрепляется в своем решении. Я-то надеялся, что в тебе возобладает разум!

– Я в твердом уме. А что касается тебя, если ты опять намерен ругаться…

– Ты привела в дом другого мужчину. Может он и сейчас там – под одеялом, пожевывает твои волосы, рыскает пальцами по коленке.

– Кто тебе рассказал. – На миг ее голос казался смущенным. – Нина?

– Конечно, она звонила мне миллион раз.

– Что?

– Ничего.

После молчания Женя заговорила:

– За это прости: я тогда просто на крыльях летала. Он приходил ко мне, это так. Но мы просто посидели, поговорили и ничего, что ты вообразил, и близко не было. Игорь нормальный, просто стесняется своей квартиры – это маленькая съемная комната, неухоженная.

– У него и жилья своего нет! – возмутился я.

– Он еще молод. И если есть куда стремиться, то появиться и жилье, и все остальное!

«Молод!»

– И насколько же молод твой избранник?

– Достаточно молод. Он мой ровесник.

Черт! Этого я и боялся: их сближал даже возраст, общность поколений; они могли понимать друг друга на уровне жестов, в их головах образ бытия выглядел практически идентично, короче, – этим ребятам было о чем поговорить за завтраком. Ах, черт! А могло ли быть по-другому? Если уж Женя и пошла на разрыв, то точно бы не из-за какого-нибудь толстосума-банкира (хотя и этот вариант не исключался, если банкир оказался бы человеком с удовлетворительной кармой).

– Матвей, я устала. Спать хочется, может, продолжим как-нибудь на днях?

– Один момент! Я просто никак не возьму в толк – откуда такая внезапность? Какой-нибудь озаряющий фильм? Любовный роман?

– Вот всегда ты такой, – промолвила она с укоризной.

– Какой. Скучный?

– Скучный, – согласилась Женя. – И едкий.

– Прости, но я хочу понять.

– Да что же тут понимать! Чтобы все не выглядело неожиданностью, тебе нужны были скандалы, непрекращающиеся ураганы? Но я не могу так! И я посылала тебе намеки –знаки неудовлетворенности жизнью – да только ты вечно где-то витаешь. Просто, если не хочешь видеть чего-либо, – никогда не увидишь. А теперь, извини, я иду спать.

– Одна просьба! Ты не отпустишь Нину в Рудничок на выходные? Она выразила желание здесь побывать.

– Если Нина не против, то я – тем более. Это все?

– Спасибо, – буркнул я (вот уж не думал, что буду когда-нибудь благодарить за возможность увидеться с дочерью). – Сладких снов.

Вон оно как, значит. Она отчаянно махала руками, а я, посвистывая под нос, раз за разом пролетал на своем кукурузнике над ее необитаемым островом, игнорируя все, что мешало моему счастливому вояжу. Это кое-что объясняло, пожалуй, даже более чем, кое-что.

Не стоило так же скидывать со счетов и фактор необычного появления на свет моей ненаглядной. Женя родилась в индустриальном городке, на севере области. Из достопримечательностей, там были только фабричные трубы из которых ежедневно била серая вонь. Леса и поля она не любила. Работала ветеринарной сестрой в поселке Скуратово, что не далеко от Косой горы. К животным относилась без сюсюканья, рассматривая их, скорее, как маленьких человечков, которые ничем не хуже больших и, следовательно, нуждаются в не менее профессиональной медицинской опеке. Таковой она и была с ними: строгой профессионалкой.

Ее мать – истовая заводчица терьеров, может и любила дочку по-своему, но собак просто боготворила. Благо, что она почти всегда была страшно занята и редко наведывалась в гости. В основном, она звонила в мессенджерах и справлялась насчет ветеринарных консультаций. Пару раз мы отправляли Нину к ней на каникулы, и по возвращении, все свитера и джинсы девочки были усыпаны собачьим волосом.

Теща хоть и разводила животных на продажу, особого богатства не нажила, ибо собаки требовали не только медицинских услуг, но и дорогих игрушек, отборного мяса с комплексом витаминов, бесчисленных выставок и фотосессий. Это была ее идея: сплавить дочь в ветеринарную школу, чтобы сэкономить хотя бы на медицине и вырастить достойного наследника для своего табунка кабелей и сучек.

Когда я упомянул о факторе необычного появления супруги, то, разумеется, не имел в виду что-то совсем уж из ряда вон. Дело в том, что Женя родилась при помощи экстракорпорального оплодотворения, попросту говоря – из пробирки. И даже Женина увлеченная мать, не ведала того, кем был отец ее дочери. Конечно, я не считал, будто экстракорпоральное оплодотворение само по себе ответственно за те невзгоды, которые сопутствуют жизни человека появившегося на свет благодаря ему. Нет, ни в коем случае. Однако мог иметь влияние психологический момент: когда ребенок узнавал, тем или иным образом, про свое отличие (в плане рождения) от большинства сверстников. Да что там от большинства! В своей жизни я встречал лишь одного, и тем одним была как раз Женя. У ее матери существовала какая-то патология матки, и это не позволяло забеременеть обычным образом. Узнав об этом, ее жених передумал связывать жизнь с молодой продавщицей провинциального магазина и, превратившись в моряка дальнего плавания, так никогда и не вернулся из рейда. Оставшись в одиночестве, та предприняла такой вот отчаянный шаг – тем более, что закон позволял одинокой женщине пройти подобную процедуру.

Пока мама моей жены ожидала первенца, в ее доме (чтобы развеять нахлынувшую, внезапно, скуку – а на деле замаскированную депрессию) появилась первая собака: маленький энергичный терьер. Отзывчивый на ласку песик, покорил сердечко будущей мамы, которая, вероятно, осознала в один присест, что для счастья ей нужен был совсем не маленький человек.

Так и получилось, что Женя росла в прохладе материнской любви (ибо основное тепло забирали собаки), под защитой терьеров и в грохоте металла доносившегося ежечасно из-за стены завода, расположенного неподалеку. Все это Женя поведала мне в те минуты, когда удавалось поговорить по душам. Из тех бесед я также выведал, каким образом моя супруга узнала тайну своего происхождения.

Это случилось на дне ее рождения, когда на простом деревянном столе, покрытом виниловой скатертью, томился в окружении бесхитростных блюд, покрытый розовой глазурью торт – самое дорогостоящее из всего, что присутствовало на торжестве. Маму не особенно заботил праздник: украшать ужин Жене помогали подруги (одна из троих почти сразу ушла, ибо имела аллергию на шерсть). Под самый конец праздника, прошедшего вполне сносно, Женина мама вознамерилась устроить нечто вроде семейного знакомства, пригласив в комнату шесть или восемь своих питомцев. Собаки всех мастей (носившие не клички, а самые настоящие имена, напоминающие псевдонимы итальянских фокусников или циркачей: Бениссио, Джованни, Альберто), чувствуя себя полноправными хозяевами, принялись крутиться вокруг стола, выпрашивая еду, для чего забрасывали передние лапы на колени взвизгивающих девочек – Жениных одноклассниц, не привыкших к такому плотному взаимодействию с собачьим миром. Мать пыталась успокоить питомцев, но делала это так, словно разговаривала со священными разбушевавшимися духами (она неоднократно подчеркивала, что один неверный ход и собачье доверие будет потеряно навсегда). В итоге, один из псов – самый крупный и лохматый, по кличке (имени) Генри-Джеймс пятый, тяпнул за икру одну из подружек Жени, та с визгом вскочила, опрокинув при этом бутыль с газированной водой. Пробка бутыли оказалась не плотно закрытой и лимонная пена принялась охаживать все вокруг. Собаки радовались, девочки визжали, Женина мама кричала на Генри-Джеймса, чтобы он вернул туфлю, слетевшую с пятки укушенной фигурантки происшествия. Собаки не зря носили свои имена: они превратили праздничный вечер в полноценное цирковое шоу.

Когда все закончилось, нельзя сказать благополучно, Женя устроила матери разнос, не преминув затронуть и собачью тему, мать, задетая за живое, принялась энергично оправдывать питомцев, заявляя, что школьницы сами вели себя не лучшим образом. На пике схватки, мать вывалила ей все, что следовало хранить в тайне до скончания времен.

С того времени Женя переменилась, приняв на себя печать некоего отличия от остального мира, – стала менее смешливой и более размышляющей: словно беспечный ребенок превратился в задумчивого философа. Она и со мной-то отдавалась радости не в полную силу: ее смех был каким-то деликатным и никогда не сотрясал воздух.

Мать ее, спустя всего пару часов, пожалела о сказанном и принялась заверять, что все выдумала, однако в старом потрескавшемся саквояже хранилась аккуратно сложенная бумага – свидетельство о рождении. Сравнив фамилию отца с фамилией своей матери, Женя поняла, что они идентичны.