Особые привилегии

Я усадил его на край ванной, поднял раненую руку, чтобы он ненароком не испачкал рубашку и двинулся к умывальнику, где в шкафчике за зеркальной дверкой хранилась аптечка. Мимоходом оглядел свое лицо – красную помятую дыню, на верх которой нахлобучили парик от куклы и нарисовали пару глаз. Ох, и вымотал меня иностранец, к тому же по его милости я опаздывал на целый час. Достав аптечку, высыпал содержимое на столешницу умывальника, выбрал из кучи два пузырька: перекись водорода и хлоргексидин. Покрутил в пальцах и решил использовать второе, ибо перекись обладала коротким действием, а я не ведал, сколько часов мужчина – Алан или Ален – будет еще бродить по округе притягивая к себе всякую нечисть. Отрезав кусочек бинта, изваял из нее подушечку и щедро пропитал лекарством. Потом включил воду, намылил его палец и тщательно вымыл. Влил в ранку хлоргексидин, потом решил добавить и перекись – так как лекарства оказались прошлогодними – заткнул рану тампоном, а сверху придавил его же вторым большим пальцем, заставив парня сосредоточить усилия на тампоне, хотя бы на какое-то время.

Я собирался дать ему что-нибудь внутрь, типа обезболивающего, но среди хлама тюбиков и пузырьков нашелся лишь витамин «С», в виде драже. За неимением лучшего, вытряс пару шариков и вручил Алану, сопроводив словами, что это самое сильное обезболивающее, которое только у нас выпускают: эффект плацебо, по-моему, это то за счет чего многие препараты годами не выходят из моды.

Проводив его до порога, я сунул ему конвертик с жуком и сказал, что раз он мне не доверяет, пусть сам выпустит насекомое на траву. Как только он сделал это и повернулся ко мне спиной, я захлопнул входную дверь и запер ее, прошел к окошку и распахнув створку обратился к гостю со всею мягкостью и душевностью, на которую только был способен мой голос.

– Послушай Ален.

– Меня зовут Хорн. Хорн Алон.

– Окей, дружище. Не обижайся, но помочь тебе я не в силах. Поброди по округе, поищи других людей, может и выйдет какой толк. Нет, правда, я сделал все, что мог, но понятия не имею, как доставить тебя домой. Я очень спешу, так что прошу, уходи.

– Хорошо, – изрек Хорн после недолгого раздумья. – Похожу по округе. Спасибо за все! Ты отличный парень.

Потом он поднял крепкую лапищу и, растопырив пальцы, застыл. Машинально, я повторил его жест, и это мгновенно подействовало: оставив мне на прощание образ своей грустной улыбки, Хорн Алон отвернулся к лесу и побрел нехотя за ограду.

Я вздохнул с облегчением, искренне считая, что так только к лучшему и пошел собираться в контору. Проходя мимо стула, я поднял листок, на котором остались каракули Хорна, рассмотрел его внимательно и подумал: до чего же доходит людское воображение, когда оно принадлежит больному на голову человеку. Хмыкнув, я бросил бумажку на стул, оставляя шедевр сторожить дом в мое отсутствие. Два этих странных солнца на бледных небесах, летающую тарелку, похожую на семечко череды трехраздельной, стилизованного человечка со шлангом в поднятой руке, и, наконец, причудливую надпись под изображением: треугольник, окружность с точкой внутри, перевернутый треугольник и птичка, похожая то ли на кенара, то ли на попугая.

По пути в Тулу я постоянно напоминал себе, что если попадусь в лапы гаишников, их острый нюх, вместе с некоторой помятостью моего лица, без труда помогут определить, что накануне задержанный позволил себе небольшой праздник, а этот факт я собирался сохранить в строжайшем секрете, исключая своего шефа, конечно. Поэтому машину вел аккуратно, соблюдая все необходимые правила и даже прибавляя кое-что от себя, дабы продемонстрировать всем и каждому, какой я фанатик образцовой езды.

Представляя широкую физиономию главного редактора, витающую над столом подобно восшедшей над руинами круглоликой луне, я внутренне съеживался и раздумывал – с чего же следовало начать наш нелегкий разговор (общение с шефом всегда было тяжким бременем для любого).

Потом мне припомнился сон, в котором мы с Женей гуляли по обрыву незадолго до свадьбы. Этот сон тревожил меня: в нем содержалось что-то такое… непоправимо трагичное, чего я хотел бы не знать, но с другой стороны, нутром чуял – важнее этой неуловимой детали не было ничего. Она что-то сказала в конце той бестолковой беседы: какую-то фразу, заключившую в себе основную идею нашего брака. Как я мог позабыть? Но, ведь, в то время мне это казалось неважным! Пара молодых людей на обрыве, осыпаемая пожелтевшей листвой. Я играл с ней в ассоциации, пытаясь выяснить, что чувствует любимая женщина ко мне – своему избраннику, к нашим с ней отношениям. Какой вообще представляется для нее любовь – это странное свойство, встроенное в бытие человеческое. Она городила какие-то глупости: салатовая, как пух… сущая девочка, да и только!

Салатовая… как пух… а дальше? Что она сказала в конце – я не помнил. Имело ли это такое уж значение или я просто сгущал краски? Интуиция подсказывала, что вспомнить было необходимо, но этот ларец оказался заперт на сто замков.

***

Мой шеф – главный редактор журнала «Доступная физика», занимавшегося (в меру своих сил) популяризацией науки, и выходившего тиражом 90 000 экземпляров (не «Популярная механика», конечно, но все же количество тысяч звучит внушительно), смотрел на меня не радостно. Это был приземистый мужчина, шестидесяти пяти лет с широкими плечами и крупной головой, которая – из-за лысины – могла бы считаться уродливой, однако выглядела почти миловидной благодаря четырем завиткам детского пушка, худо-бедно прикрывающего поблескивающую плешь. Дополнительную грозность его голосу придавали глаза, цвета водянистого голубиного помета и седые брови такой густоты и неряшливости, что растительность на болотных кочках, казалась благородными хризантемами в сравнении с этими растопыренными кустами.

Шеф очень сердился и в раздражении сжимал кулаки, но вовсе не потому, что я опоздал на полтора часа – он полагал, что я еще за границей и вернусь лишь к среде. Он был раздражен из-за этих несчастных двух недель отпуска, которые я у него вымаливал. Не помог даже перегар, старик лишь напутственно заметил, что де закусывать надо как следует и по утрам тщательно прополаскивать рот. В его речи ощущалась не столько мудрость, сколько опыт, накопленный годами практики – все в редакции знали, что шеф был мастак закладывать за воротник. Хотя ум, как известно, не пропьешь – благодаря чему он и держался в главных редакторах уже пару десятков лет, и делал это с известным блеском (когда не занимался сбором дополнительных источников спроса на наше издание).

– Да в чем проблема-то! – канючил я, – пара недель погоды не сделает.

– Вот именно. А мне нужна погода. На носу сдача номера, кто будет заниматься рецензентами? Несколько статей сырые, нужно править, править и править!

– Править, править… – передразнил я, – у нас тут что, кузница или автосервис! Отдайте рецензентов Лизе, она их всех знает, разберется. Я отхлебнул из стаканчика глоток кофе, которое купил в забегаловке на соседней улице, и скорчил рожу: оно ничуть не походило на то, что делала моя кофеварка.

– Матвей, тебе не стыдно? Лиза – корректор.

– В нашей редакции даже уборщик мог бы быть отличным корреспондентом, – парировал я. – И, кстати, о корреспондентах, – не я ли мотался в Швейцарию собирать материал, пока ваш любимый путешественник лечил насморк?

– Грипп.

– Пусть так, но я не на прогулку съездил. Работы, знаете ли, хватило с лихвой! – При этих словах я вспомнил, как мило мы беседовали на вилле Майера, прихлебывая коньяк стоимостью в 7 000 долларов, и обсуждали перспективы развития современного виноделия.

Шеф откинулся на спинку потертого кресла и мрачно пихнул блокноты и ежедневник, которые я разложил перед его носом, словно сноровистая гадалка из ярмарочного павильона.

– Вижу, что ты хорошо поработал, поэтому-то я и против отпусков: ты ответственный работник, моя правая рука, на тебя можно положиться, а ты хочешь оставить меня одного выкручиваться тут? Разве сейчас подходящее время для этого? – Кожа на его кресле снова затрещала, когда упитанная туша подалась вперед.

Глядя поверх его макушки, я созерцал фотографии, украшавшие хрупкие обои позади кресла. Среди прочего, там был молодой шеф в блестящих очках с черной оправой, панаме и с крупным окунем растянутым в руках, наподобие складного метра. За плечами маячила удочка, леска которой повисла на кусте жимолости и может даже запуталась, пока не свой от радости шеф, вытягивал рыбину из водоема.

– Но… – начал я.

– Нет и точка. Ты глянь на свои бумаги, кто будет разбирать твой почерк, я что ли? Следует скомпоновать материал, подобрать рубрику и так далее. Короче проваливай. Займешься работой, и дурь постепенно выветрится. Вон.

– Шеф, – промямлил я, – так я же и собираюсь работать, только дома – за городом. Мне нужно побыть вдали от города эти две недели, очень нужно. – Потом я рассказал ему про свою непростую ситуацию вокруг семейного очага и с тихим ликованием наблюдал, как оттаивает его непробиваемый, как арктическая толща, взгляд. Он удивлялся, щурился, пытался просканировать мои мысли своим всеведущим третьим глазом и тот верещал, что я не вру и дело плохо.

Он и вовсе расчувствовался, когда я упомянул, что чистый воздух и небольшая рыбалка поспособствуют решению моих трудностей, а работа будет продолжаться посредством связи через интернет. Я даже не против прихватить кое-что сверх требуемого, чтобы разгрузить начальника от забот, а то вон – милый его сердцу, декоративный перец на подоконнике совсем завял, того и гляди останется глава редакции без диковинной пряности.

Шеф выбрался из-за стола, прошелся к окошку, но не для того, чтобы проведать горшок с цветком. Оперевшись на подоконник, он долго рассматривал улицу, на которой как раз и располагалась кофейня, торгующая этим мерзким кофе. Не знаю, что его так заинтересовало там: быть может магазин с трикотажем, или тот – соседний, где как раз проходила распродажа обуви. А, может, под окном прогуливалась необычайно красивая девушка? Наконец, он удостоил меня вниманием и произнес:

– Ладно, твоя взяла. Зайди в отдел кадров и оформи заявление. Чтобы через неделю статья была готова и, Матвей, меня порадовали твои слова, где ты упомянул, что возьмешь кое-какую дополнительную работу.

– Конечно! – вскочил я, ликуя. – Не сомневайтесь, что-нибудь прихвачу. Все будет выполнено к положенному сроку. До скорого!

– Принеси заявление!

Но я уже был наполовину вне кабинета и бросил через плечо:

– Оставлю в отделе кадров, она передаст.

Офис редакции занимал весь второй этаж старого здания, стоящего на одном из переулков Центрального округа, поэтому вокруг нас всегда царил шум-гам, к которому мы привыкли и уже давно не обращали внимания. Шеф не скупился на имидже редакции, поэтому просторный коридор, соединяющий офисные помещения и отделы, всегда был ухожен, чист и вообще выглядел – как на рекламной картинке: бежевые стены, ровные потолки, сверкающие, словно меловые уступы Вольских карьеров; очень современные светильники, пара бутылочно-зеленых кресел, дерматин на которых, не имел даже пятнышка (поскольку на них никогда не садились); линолеум на полу выглядел богато и не пучился, по углам стояли дополнительно две-три кадки с причудливыми кустами, широкие листья которых протирались от пыли нашей приходящей уборщицей, для нее, кстати, был оприходован небольшой закуток – рядом с бухгалтерией – который долго не находил для себя применения, теперь же там хранились ведра со швабрами. Особый шарм коридору придавало углубление в стене, украшенное фотографиями и рисунками. В основном, это были работы нашего художника Калинина, и, обработанные снимки корреспондентов, добытые в разных уголках мира. (Куда их заносил капризный ветерок читательского спроса, формирующий рубрики нашего издания.)

К кабинету главного редактора примыкала моя собственная берлога. Далее находилась комната, в которой трудились четверо задорных молодых ребят: два штатных корреспондента, дизайнер и художник Калинин. За ними были отделы бухгалтерии и кадров, потом – кладовая и туалет.

По другую сторону располагались комната отдыха – «курилка», как мы ее называли, хотя курить в ней категорически запрещалось, как, впрочем, и в туалете. Далее – архив, за ним отделы корректуры и верстки. Замыкая круг (напротив моей двери), худо-бедно уживаясь вдвоем в тесном закутке, отирались мои заместители.

Может показаться, что нашему журналу не доставало людей, но смею вас заверить, что издавать журнал не так уж сложно: к примеру, два наших корреспондента являлись лишь верхушкой айсберга, но существовала еще друга скрытая под занавес конспирации, многочисленная армия внештатных тружеников, большинство которых работало из интереса к делу. (Разумеется, полученную таким путем информацию еще надо было просеивать через сито, однако те, кто проявляют рвение бескорыстно, оказываются зачастую более талантливыми, организованными и компетентными, чем целый табун породистых профи.) В общем, мы как-то справлялись и ни на что не жаловались.

Первым делом я забежал к секретарю и написал заявление на отпуск, попросив отнести его на подпись шефу, когда я уже уйду: ну, скажем, через часок-другой (я хотел, что бы он забыл о моем присутствии в конторе, а то мало ли что придумает), потом отправился к себе, где пролистал календарь предстоящих публикаций. Затем пронырнул в кабинет своих замов, один из которых корпел за столом, другой был откомандирован в Санкт-Петербург, где на этой неделе проходил форум, посвященный возможностям и перспективам изданий, выходящих в онлайновом формате, прыжок во всемирную паутину мог пойти на пользу нашему журналу, имеющему до сих пор только глянцевую версию. Мы поздоровались, и я тактично поинтересовался, как у него идут дела. Мой зам – щепетильный человечек с гладко причесанными черными волосами и нервными пальцами, взирая на меня в астигматические линзы очков, заверил, что все идет без сучка и задоринки. Я знал, скольких бессонных часов это стоило моему сотруднику, поэтому, когда вызвался помочь с работой, не только его лицо, но и очки засияли от радости. Пока мы просматривали бумаги, помощник расспрашивал меня про Швейцарию, я ответил, что там хорошо: не очень холодно и повсюду тикают часы.

Лизы – нашей корректорши – на месте не оказалось. Я решил, что она пьет кофе в «курилке» или ушла в туалет. Ждать не стал, в туалет тоже не пошел – выбрал «курилку». Лиза и в самом деле оказалась там, да не одна: наш художник и фотограф составлял ей компанию, увлеченно дергая за рычаги стоящего у двери аркадного автомата, который молодые сотрудники купили в складчину на распродаже списанной техники. Когда я проник внутрь, его улюлюканье, сливаясь с музыкой производимой чревом игровой машины, и ударами пальцев по кнопкам – каждая из которых по размерам чуть-чуть уступала хоккейной шайбе – заставило меня вспомнить за что я не люблю верхние этажи торговых центров, где обычно и устанавливали подобных пластиковых монстров, пищащих, визжащих и грохочущих так, что заводской токарный цех, по уровню шума, мог показаться уютным городским садиком.

– Заканчивай в игрушки играть! – рявкнул я, морщась от недовольства. – Здесь, вообще-то люди работают и сейчас не обед.

– Еще пару минут, – воспротивился Калинин, – мне надо догнать Ефима – его рекорд держится уже два месяца, это очень необычно, не находите? Я должен убедиться, что здесь все чисто, а то знаете что…

– Ты можешь поставить на паузу?

– Нет, – соврал Калинин.

– Тогда я выдерну шнур, когда отыщу его.

– Секунду, нашел, как включить паузу, – испугался фотограф за свои очки.

– Отлично! Ступай в офис и прибери стол, я скоро приду и скину кое-какие фотографии. Это срочно.

Калинин заткнул автомат и повернулся:

– Ты хоть бы поздоровался!

– Для этого необходима тишина и внимание. Ступай. Мне надо поговорить с Лизой.

– Как там Швейцария, – бросил он, ковыляя мимо. (Калинин носил ортопедический ботинок.)

– По-прежнему сохраняет нейтралитет, – ответил я ему в спину.

Я прикрыл дверь и глянул на Лизу, которая сидела на мягком диване, сняв красные туфли без каблука и погрузив маленькие ступни в густой ковровый ворс. Эта симпатичная блондинка по своему темпераменту могла бы быть революционеркой или кладовщицей-товароведом, но выбрала тяжкую и неблагодарную участь стоять на страже правописания, исправляя нелепости, что нерадивые сочинители статей, по простоте и неведению считали грамотной формой изложения мыслей на бумаге.

Корпя над текстами не один год, девушка сохранила в целостности зрение и не носила очков. Взгляд зеленоватых глаз всегда был прямым и несколько легкомысленным, что не увязывалось с ее врожденным талантом выискивать ошибки и выправлять абзацы с такой же легкостью и прилежанием с какой кузнец выгибает железный прут, превращая бездушное нечто в изящный вензель способный передать целую историю.

Лиза захаживала в спортзал и была умеренна в еде, что стройнило ее талию почище корсета, ногти она стригла коротко и накладных не носила, предпочитая естественность. Обожала красную помаду, черные чулки и рваную челку до бровей. Могла дружески хлопнуть вас по плечу и сходить попить пивка после работы, но большего не позволяла, храня верность своему идеалу, нетленный образ которого держала в строжайшем секрете, по причине чего каждый холостой мужчина в редакции (может быть, даже сам шеф) в тайне надеялся оказаться «тем самым парнем», но тридцатипятилетняя корректорша не делала различий в общении ни перед кем, блюдя интригу до последнего.

Пока я брал один из трех стульев стоявших в комнате помимо дивана, Лиза натягивала свои туфли. Я подождал, пока она закончит, сориентировал в нужном направлении стул и сел.

– Привет, – сказала она с улыбкой, – с возвращением, блудный сын!

Я нахмурился, стараясь принять строгий деловой вид, но ее вытянувшиеся губы противостояли моим усилиям.

– Не такой уж и блудный. Вспомни, – лететь должен был другой человек.

– Виктор в тебя верит. Говорит, что ты отлично справишься.

– Ну конечно, просто ему опостылело мотаться по миру. Как он, кстати?

– Все уже позади, скоро выписывается и снова будет в строю, – усмехнулась она.

Покачиваясь на стуле, я раздумывал: могу ли ему доверять – ножки под сиденьем прямо ходуном ходили. Мои глаза пробежались по комнатке, от которой я уже успел отвыкнуть, взгляд задержался на старенькой кофемашине, которую приютили в уголке, установив на маленький складной столик. Лиза вычислила, куда я смотрю и спросила:

– Хочешь кофе?

Я мотнул головой:

– Если по части зерна ничего не изменилось, то нет.

Девушка рассмеялась.

– Да! Антонина Петровна – та еще бариста.

Она имела в виду нашего бухгалтера, которая загружала в аппарат самое дешевое кофе из «Пятерочки», имеющее на пакете отметку «Красная цена». Кроме нее обслуживать кофемашину за свой счет никто не собирался.

– Почему она не может покупать что-нибудь поприличнее?

– Ты же знаешь, что в бюджет нашего предприятия не заложен кофейный аппарат.

– Да, точно, – согласился я и кашлянул. Уставясь на меня ясными глазами, девушка терпеливо ждала.

– Хотел поздороваться и сообщить тебе, что ухожу в небольшой отпуск, но буду продолжать дела, выходя на связь через интернет. Так что настраивайся на общение по веб-камере и не расслабляйся – деятельность наша с моим отсутствием не остановится.

Неожиданно, она наклонилась вперед и, мягко дотронувшись до моего колена, обеспокоенно спросила:

– В отпуск? Перед праздниками. А что произошло, ты ведь и так отсутствовал две недели.

Не успел я отодвинуть колено, а она уже убрала руку – словно маленькая птичка-попрыгунья, по ошибке принявшая за ветку человеческую конечность. Я задумался: делала ли она так раньше когда-нибудь? Дотрагивалась ли ненароком? Хм. Вполне может быть.

– Почему всем и каждому думается, что я на прогулку летал! – вспыхнул я, вспоминая фуршет с икрой и сыром «Стилтон» в конференц-зале отеля «Лимматоф» по случаю блистательно завершившегося эксперимента, проведенного командой профессора Йозефа Майера. – Лиза, мне очень нужно сейчас побыть в относительной тишине и покое. Я поживу за городом…

– В Родничке?

– Рудничке. От слова «руда».

Я продолжил:

– Мне надо заняться домом… На крышу дерево рухнуло – увидев ее испуганное лицо, я замахал руками и уверил, что никто не пострадал, да и дому нанесен лишь минимальный ущерб.

– Таким образом, мы с тобой, и с другими (поспешил я добавить) поработаем в несколько ином формате, чем обычно, ничего страшного от этого не случится.

– Думаю, нам всем понравиться. – Я встал со стула, намереваясь посетить Калинина, который уже прибрал стол и ожидал меня. (А на самом деле ему не терпелось дождаться момента, когда я оставлю его в покое, и он сможет вернуться к своим игрушечным драконам и гоблинам.)

– Мне не понравиться, – игриво надулась Лиза, выбираясь с дивана. – Мне нравится видеть тебя в конторе.

Я резко повернулся, может, чуточку резче, чем следовало. Отметил походя, что скулы на ее лице почти не выдаются, как это было у Жени. Вот бы и моей жене набрать капельку жира, чтобы черты не выглядели угловато. Ей нравиться меня видеть? Это что, шутка или высказывание с подоплекой? Наверное, решил я, в свете последних дней мой разум по новому оценивает совершенно обычные ситуации: то, на что ранее я не обращал внимания, теперь проступает на первый план – навроде тех картинок-иллюзий, где фон и изображение меняются местами, если всматриваться очень пристально.

Я решил, что Лиза разговаривает вполне в своем духе, а мой предстоящий развод попросту намекает на то, что хорошо бы начинать подыскивать замену прежней хозяйки коттеджа в поселке Рудничок. «Ну, уж нет, – возмутился я. – Женю я верну, и рассюсюкиваться с другими женщинами не стану». Прямо сегодня и займусь этим делом.

– Ты так добра, – ответил я на Лизину любезность и быстренько покинул помещение.

***

– Вау! – стонал Калинин, разглядывая мои фото, доставленные из страны банков и шоколада – те самые, что должны были сопровождать статью о наиважнейшем научном открытии последних десятилетий. Мы соединили мой телефон с его компьютером и вывели на экран около десятка превосходных изображений. Наш дизайнер – долговязый тип, который вечно расхаживал в одних и тех же стоптанных кроссовках, интенсивно разжевывая никотиновую жвачку (вероятно, как и кроссовки, эксплуатируемую многократно), также склонился над столом Калинина, столкнув на пол несколько эскизов.

– Это она?! – вылупился на меня Калинин.

– Похоже, – вставил дизайнер, чмокая губами.

– И как же они тебя пустили внутрь?

Я скромно пожал плечами и веско заметил:

– Ну, я ведь не просто журналист с аккредитацией, все-таки заместитель главного редактора успешного научно-популярного издания, а учитывая, что им надо раструбить о своем успехе по всему миру, без некоторых исключений с их стороны не обойтись.

– Ты гений, шеф! – Для Калинина шефом являлся я, а нашего редактора он окрестил – «старикан», так как был лет на тридцать с лишним моложе. – Чертов гений!

Дизайнер подался к экрану и тронул ногтем одну из фотографий:

– А это? Это и есть – их прорыв, изобретение века?

– Именно, – важно ответил я, вспомнив, как хохотал физик Блатт, когда я сравнил поверхность устройства с глазом насекомого.

– Ну и ну! – продолжал восторгаться Калинин, грохоча под столом своим ортопедическим башмаком.

Наконец, презентация мне наскучила, и я сделал знак отсоединить мой мобильник. Художник перегнал фото в компьютер, вытащил из гнезда шнур и вернул мне трубу.

– Так что постарайтесь на славу, ребята, – наставлял я сотрудников, – может быть, это самый ответственный выпуск из всех, что мы до сих пор делали. Обложка должна соответствовать.

При этих словах я строго посмотрел на дизайнера, который порой позволял себе увлекаться, и добавил:

– Помни, тебе не комикс предстоит украшать.

Ребята заверили меня, что все будет, как в Швейцарии: тютелька в тютельку. Я кивнул, поблагодарил их за понимание и вышел вон.

Проходя к лестнице, я на секунду задержался перед стеной с фотографиями. Вспоминаю, что когда встал вопрос о выборе того, что втиснуть в рамки помимо экзерсисов нашего иллюстратора, мною лично были выбраны шесть фотокарточек из собственного, весьма объемистого архива. Эти шесть, сделал когда-то давным-давно человек, с которым я сотрудничал в бытность работы в другом издании. Человека того уже не было в живых, издание же до сих пор существовало, еле-еле удерживаясь на плаву, – в основном благодаря самым верным своим подписчикам, полюбившим журнал еще в школьные годы и скудным пожертвованиям, о нужности которых, постоянно приходилось напоминать. В те славные времена фотографии еще не научились добывать на стоковых сайтах и охотой за лучшим кадром занимались собственные фотокорреспонденты.