Особые привилегии

Ну, вот, скажем, припоминаю один такой эпизод. Он известен аж с 1642 года – битва при Эджхиле. Посреди ночи, пастухи наблюдали противоборство двух армий, – сражение, выплывшее прямо из воздуха. Произойди подобное в наше время, можно было бы признать происходящее делом рук Девида Коперфильда, однако в те времена еще не были известны персоны телепортирующие Камазы, стадионы с людьми, и исторические сооружения, просто накрыв их гигантской нестиранной тряпкой. Короче, пастухи созерцали побоище, витавшее высоко над землей. Этот образ сопровождался совершенно точными звуковыми эффектами, которые сопутствовали любой тогдашней битве: ржание лошадей, крики, выстрелы из мушкетов и пушек.

Или молодой солдат – Сесил Эдвард Денни, повстречавший во время бури таинственную индейскую деревню, которая вскоре после этого растворилась у него на глазах. А те женщины – что прогуливаясь по лесу, увидели на поляне «фрагменты будущего»… случаев подобных этим было не так уж и мало. Поскольку физические объяснения не выдерживали критики, скептики обращались к психологическим, – банальная, мол, галлюцинация. На что, правда, верящие в чудеса, возражали: одна и та же галлюцинация не может буйствовать в головах двух или более наблюдателей, между тем подобные иллюзии частенько мерещились целой орде.

Я аккуратно вписался в последний поворот и устремил взгляд туда, где на пологом холме, словно старый маяк посеред морской пучины, отсвечивая побелкой вырисовывался мой дом.

Немало воды утекло с тех пор, когда этот холм тащил на себе целую небольшую деревню. То было время расцвета шахт и рудников. Переселенцы из разных краев, в поисках лучшего заработка двигались по стране и оседали в таких вот местах, где погода была не слишком суровой, не было особых проблем с водой и землей, на которой можно было прокормиться и людям, и зверям того рода, коих содержат из-за мяса, молока и яиц. Устроители подобных прибежищ, весьма щедро спонсировали хозяйственную деятельность, почти за дарма обеспечивая новоявленных поселенцев зерном, углем и строительными материалами, помимо прочего, закрывая глаза на предприимчивую самодеятельность некоторых растениеводов и мелкое воровство. В ту пору, шахтерский заработок был самым стабильным и разжигающим аппетит. Казалось, что уголь – это навсегда.

Но уже порядком лет, по округе не тащиться паровоз с углем и рудой. На месте шахт и штолен, выросли терриконы, расцвеченные красными и желтыми охрами, которыми можно рисовать чудесные картины, но нельзя растопить печь. Шахты опустели – будто из засохшего дерева перестал течь живительный сок. Исчезла зарплата, истощились поля, которые требовали теперь внушительных доз синтетического азота, и деревянная ложка, отныне не обрастала побегами, если ее вставить в землю и щедро полить. Люди покинули эти врезающиеся в чащу холмы, вместе с полезными ископаемыми: кто-то отправился искать другие шахты, кто-то вернулся на родину – в отстоящую, может быть, на многие тысячи километров, труднодоступную уральскую глушь. Часть населения, спустившись с холмов, образовала поселок, который назвали Рудничок.

Вообще-то, первые жилые дома и улицы Рудничка стали образовывать еще в бытность, когда жизнь на холме процветала. Но некоторым холмянам очень уж нравилась перспектива превратиться в настоящих горожан, пусть и не ахти какого великого города, а не прятаться в лесу, подобно каким-нибудь африканским пигмеям, снующим промеж курятников и куч благоухающего навоза. С навозом, по словам бабушки, в те лета была прямо беда: каждая семья – все как один что-нибудь содержащие: свинок, гусей или чернобоких коров – норовила выставить свою кучу подальше от дома, что означало привалить ее к изгороди, рядом с дорогой общего пользования. Иные заходили еще дальше, размещая кучу и вовсе за пределами своего участка, что не нравилось никому, однако многие поступали подобным образом, оправдываясь тем, что кучу вывалили на вывоз, хотя последний мог затянуться на несколько зим.

Да и название поселка, было не совсем соответствующим действительности, ибо добывать фосфорит и пирит для агрономических целей, здесь закончили задолго до того, как прибыла основная масса людей. Рудник перестал иметь экономическую выгоду в сравнении с местным углем и вместо рудных, начали образовываться шахтные выработки.

Одна из заброшенных шахт, как раз сейчас медленно проплывала по горизонту вдоль правого борта Камри. Ее вознесшийся в окружении полей, обросший березами громадный террикон носил гордое название: «Шахта номер тридцать». Все терриконы наших выработанных шахт имели названия с номерами, но никто не мог вспомнить, откуда этот номер появился.

Основное переселение происходило в шестидесятых. Часть жителей – включая моих бабушку с дедом – не захотела уходить с холма. Они не жаждали стать горожанами, кур и огорода им вполне хватало, для того, чтобы чувствовать себя счастливыми. Почему? Наверное, дело заключалось в их прошлом – в детских годах, прожитых в предвоенной деревне. В то нелегкое полуголодное время, даже мой дед – учитель немецкого уже в очень молодом возрасте – возлюбил всем сердцем не артикли с глаголами, а картофельные поля, причем настолько, что когда держал в руке выкопанную из земли молодую картофелину, застывал у лопаты и смотрел на нее, улыбаясь чему-то, недоступному моему разумению. Помимо копки клубней, дед выучился на горного инженера, но всю жизнь проработал десятником на шахте под номером тридцать, большим начальником так и не став.

К концу две тысячи десятого года, шахтерская вотчина совсем обезлюдела, если не считать нашего дома и еще одного, – соседствующего, более утопленного в тенистую опушку леса. В том другом, проживала старушка – ровесница моей бабушки, пережившая последнюю на несколько лет. Я поддерживал с ней отношения до самого конца, даже после того, как та стала забывать собственное имя, путать меня со своим сыном (который жил очень-очень далеко и много лет уже не наведывался в наши края) и подолгу не показываться на улице, прячась от солнца за расписными шторами, выглядевшими немного по-детски с этими аляповатыми паровозиках на желтом фоне – шторах купленных с полувека тому назад. После смерти бабушки (дед отошел еще раньше), мама прожила пять лет, за год до ее смерти забывчивая соседка покинула холмы на крыльях ангела. Порывшись в ее бумагах, я обнаружил телефон, озаглавленный «Олег» – так звали ее блудного отпрыска. Он все же прилетел с Владивостока, походил среди десятка плешивых кур, потискал старинные фотографии в дешевых рамочках, опустошил со мной (и Женей) бутылку какой-то дальневосточной водки – ввиду поминок – а затем предложил выкупить все материно хозяйство за пару сотен тысяч, ибо жить он здесь не собирался, а покупателя на эти полуразваленные хоромы в лесу, попробуй еще отыщи; да если и найдешь, то больше, чем он у нас просит, не выручишь. Пара сотен тысяч у нас имелась, и мы с женой решили, что лучше уж остаться совсем без соседей, чем заполучить в таковые какого-нибудь заводчика доберманов или любителя пострелять по бутылкам в своем дворе. Таким образом, наша семья оказалась единоличными хозяевами холма. В какой-то момент обладатели частных земель кинулись возводить двухэтажные особняки, и мой старый сельский домишко как-то утратил былой шарм на общем фоне новомодных построек. Даже в крохотном Рудничке появились обладатели двухэтажных коттеджей. Я принял решение расширить пространство жилища и добавить к дому еще один этаж. На мою радость фундамент и основание оказались достаточно крепкими, для того чтобы выдержать данную операцию. Прошло полтора года, старая одноэтажная постройка превратилась в претенциозный ухоженный особняк с газоном, розовыми кустами, гравийной дорожкой и гаражом. Старый забор из доски, заменил на стальной профиль, добавил несколько удобных скамеек, отливающих белизной, когда солнечный свет гостил на нашем холме, совершил одну глупость, позволив жене уговорить меня на посадку каких-то заморских кленов, которые, как считают, краснее наших и более декоративны. Прожив все детство в сельской местности, я доказывал, что кленов здесь и так – половина леса, и как помнилось, деревья эти вечно досаждали моим старикам, мечтая поселиться на участке, дабы распространить свою власть повсюду не исключая овощные грядки. Теперь же несколько жалких карликов, имевших при посадке стволики толщиной с карандаш, изрядно вымахали и, дав потомство, грозили заполонить пристенок с одной стороны дома, а их красный по осени цвет, приелся и бил по глазам своей безупречностью. Мне пришлось обнести забором и купленный соседский дом вместе с курятником, иначе люди из Рудничка растащили бы его на кирпичи, как они уже поступили почти со всеми бесхозяйственными постройками. (Если только переселившиеся хозяева или их наследники, сами впоследствии не сделали этого, оприходовав хибары, с целью выложить из них гараж, погреб или даже дом, где-нибудь на новом месте.) Я не придумал еще, что мне делать с приобретенным хозяйством, лишь очистил помещения дома от старья и запер, прилепив навесной замок.

Когда я подъехал к подножию, откуда ни возьмись, появился ветер. Судя по раскачивающимся стволам елей, он пришел с запада. Я надавил педаль, моя Камри поднатужилась и поползла по пологому склону. Там – наверху, была ровная площадка из гравия, прямо перед забором. На этом пятачке я и причалил, решив не загонять на ночь машину в гараж – все равно завтра мне предстояли поездки, а ночь уже подбиралась к своей середине. Когда я заглушил двигатель, шкалы из белого света и красные электронные стрелки потухли, спрятавшись в гнездо из стекла и пластика. Я выбрался наружу, нашел брелковый ключ и запечатал дверь. Новый порыв ветра вытряс из меня часть тепла, я рефлекторно запахнул куртку, хотя застегиваться не стал. Подхватил с земли сумку, отворил дверь и вступил в свои владения – «Ну, здравствуй, дом. Скучал?»

Снова ветер, в лесу заскрипели деревья, перестукиваясь ветвями. Шепот, пришедший с вершин их, пока еще лысых, крон, я расценил, как приветствие. Пройдя к гаражу, отпер и поднял дверь, светя под ноги экраном смартфона, нашел щиток и запустил электричество. Пощелкал тумблерами – посреди газона и по краям забрезжил свет от нескольких фонарных столбов с плафонами, имитирующими старинные газовые фонари. Пятна света оживили скамьи и газон, по которому, точно струи воды, бежали гонимые ветром прошлогодние листья. Пока я шел по гравийной дорожке к веранде, по бокам которой светились неяркие светильники, настойчивый ветер подталкивал меня в спину; качели, расположенные с левой стороны фасада, раскачивались, лязгая цепочками, и это плохо влияло на мои нервы.

Взойдя на веранду, я уловил еще какой-то тревожащий звук: размеренное повторяющееся постукивание, словно позади дома кто-то ленивый работал молотком – удар, тихий стук, полное затишье… удар, стук, затишье. Постукивания усиливались при порывах ветра, и я сделал вывод, что они были природного происхождения. Только я вознамерился сойти на газон и разузнать, как телефон, который я все еще держал в руке, неожиданно выдал трель. Я едва удержал его в пальцах, будучи поглощенным мыслями о происходящем у задней стены. С тревогой, повернул к лицу экран и увидел фото девочки-подростка под которым значилось имя: «НИНА».

– Да, слушаю? – с удивлением сказал я.

– Слава Богу, пап! Куда ты пропал, звоню час уже! – Сбивчивый голосок моей дочери надорвал микрофон. Я даже отстранил трубку от уха.

– Никуда не пропал. – Я глянул на строку телефона: звонков не было. – Возможно, когда я ехал вдоль леса, то потерял связь. Так что – не моя вина.

– Я думала ты злой на нас и не отвечаешь! А я так переживала! Я тут ни при чем, пап! Мама сама так придумала, я ее отговаривала!

– Значит ты на моей стороне? – сказал я с легкой улыбкой.

– А то. Я даже ругала маму… не сильно. Это шок, прям, какой-то: мои родители расходятся, точно как у Кати. Она уже даже прикалывается надо мной. Ну, типа, знаешь, – как товарищ по несчастью.

– Милая, кто такая Катя?

– Моя подруга. Я у нее сегодня ночую.

– Ах да! Мама говорила… Кстати, поздравляю с олимпиадой по физике. Ты крутая!

– Папочка, по математике. Не поздравляй, всего лишь второе место.

– Что значит «второе». Это ж по всей области! Второе в данном случае равноценно первому.

– Ну да, – промямлили в телефоне без особой радости.

И тут я спросил:

– Ниночка, а тебе дарили букет в подарок?

Что-то яростно грохнуло за стеной, когда мне в спину вонзился ворох листвы и маленьких веточек.

– Нет, только грамоту и небольшую медаль. – Немного помолчав, добавила: – Пластмассовую, но зато на голубой ленточке! Я срезала и вплету в волосы, когда в школу пойду.

– Хм… Значит не дарили. Что? Не вздумай! Вдруг кто узнает, что она от медали. Вот, скажут, как она относиться к премированию учеников. Еще оценки снижать станут.

– Да? А что же мне делать с ней?

– Аккуратно прицепи назад, или маму попроси, если не сможешь.

– Но я медаль уже подарила Кате, к тому же, когда я снимала ленту, пластмассовое ушко отвалилось.

Ветер взвил новую порцию листьев, где-то поблизости захлопала крыльями большая птица, краем глаза я уловил ее движение и повернулся. Это, блин, была очень-очень большая птица: размером с детский квадроцикл или, скажем, птенца птеродактиля. Хлопая крыльями, она, точно бледный призрак, промчалась мимо меня и скрылась за правой стеной фасада!

– Что за хрен, – опешил я, уставясь на невидимую траекторию, по которой она пронеслась.

– Что случилось, папуля. Ты живой там? А?

Я молчал, только слушал детский голосок из трубки:

– Паап… Нина вызывает Марс, Нина вызывает Марс…

– Слушай. Тут какая-то (птеродактиль) штуковина мимо пролетела.

– Какая штуковина, НЛО? Как, в том году, – над полем?

Я медленно, с опаской сошел с веранды, чтобы обойти ее справа и посмотреть за угол.

– Дочь, это было не НЛО, а спутник, летящий на скорости, примерно, восемь километров в секунду.

Я шел, прямо скажу, нехотя. Мой язык как-то внезапно стал сухим и скребся о небо, словно наждак.

– Ну да, как же. А почему он вдруг вспыхнул, а потом и вовсе исчез?

Я был рад сейчас, что она на телефоне. Это придавало мне смелости, но меня покоробил тот факт, что моя умная дочь частенько строила из себя дурочку – ведь еще в тот раз я ей объяснил, что когда спутник меняет направление, он может отразить солнечный луч прямо в лицо наблюдателя. Либо просто, отработав положенный ресурс, сгореть в атмосфере, чем и объясняется его последующее исчезновение.

– Пап?

– Да?

– Это был НЛО? – В трубке слышался изо всех сил приглушаемый смех: она дразнила меня.

Мои ботинки старались не шуметь, ступая по иглам сосны и другой ветоши, но будучи сосредоточенным на двух делах сразу, я, соответственно, не преуспел ни в одном из них. Я уже завернул за угол и не увидел там ничего особенного. Стиснув трубку, брел дальше, – по направлению к задней стене. Что ж там за нечисть такая, раздумывал я, усиленно ища объяснение тому, чем бы мог быть этот летающий призрак.

– Пап, с мамой все хуже, чем ты думаешь.

– Правда? А что?

– К ней приходил другой мужчина.

Я застыл.

– Он приходил, когда я была в школе. Я вернулась, а он выходит из двери, а за его спиной – мама.

– Может, водопроводчик, – кисло сказал я.

– Уверена, что она так бы и сказала. – Нина продолжала сплетничать: – Выходя, он посмотрел на меня сверху (он очень высокий, выше тебя) и ласково улыбнулся…

– Ну, хватит выдумывать, – рявкнул я, – и вообще, почему ты не спишь, – уже скоро два.

– Я волновалась за тебя, мама меня уговорила переночевать у Кати. Ей надо было с тобой поговорить наедине. Вы поговорили, я знаю: звонила ей уже. Скажи, ты будешь бороться? Вместе со мной.

– Вместе с тобой? Ты о чем?

– Я буду шпионить и все тебе докладывать.

Я рассмеялся, потому что по ее серьезному голосу понял: настроена она основательно.

– Нина. Не надо вмешиваться. Обещаю, что наведу порядок в нашей семье и займусь этим очень скоро. А ты помоги мне в другом: я завтра возьму небольшой отпуск и давай проведем выходные здесь – за городом. Заодно и стратегию обсудим: как нам быть с нашей сбрендившей мамочкой?

– Это будет круто, пап! Только согласиться ли мама, раз такое приключилось?

– Уверен, что мама целиком положиться на твое мнение.

– Ну, тогда, окей! Так кто это был?

– Ты про что?

– Про твою штуковину! Которая мимо пролетела.

– Человек-мотылек! – Я знал, что она понимает о чем я, однажды мы вместе смотрели этот фильм.

– Ну, надо же, – притворно удивилась дочь, – ему вроде сделали операцию, и теперь он не способен к полету.

– Да, так и есть. Летел-то он не на крыльях, просто им кто-то из чего-то выстрелил.

Она рассмеялась и не могла остановиться.

– Пап, ты такой чудак. Это скорее бы произошло с тобой, а не с человеком-мотыльком. Ну, правда, кто у тебя там летает?

Я и сам хотел бы это выяснить, однако, вспоминая «дыру» в чаще леса, решил не делать этого, разговаривая по телефону с дочерью, – во-первых, мне могли понадобиться сосредоточенность и обе свободных руки; во-вторых, если что-то не хорошее произойдет со мной, не хочется, чтобы мои крики (и чавканье этого летающего нечто) преследовали девочку во снах до самой старости – уж лучше оставаться в неведении.

– Ладно, Нина, пора ложиться спать. Если тебе уж так приспичило, то это была большая сова. Она посидела у нас на заборе минутку и улетела.

– Ммм, большая сова тусовалась на нашем заборе! Жаль, что я все пропустила.

– Вот когда приедешь, мы поищем ее гнездо.

– Договорились! Пока, папочка! Погоди, а что делать с ленточкой? Вплести в косичку?

– С ленточкой? А, от медали… выброси.

– Хорошо. Целую, до скорого!

– Целую. Пока.

Она отключилась раньше, чем я нажал на свою красную кнопочку с трубкой, мой палец замер в бездействии. Значит, все-таки Женя нашла мне замену – и как мужу, и как отцу. Он даже входил к нам дом. Похоже у моей жены серьезный бзик, а не легкая хворь, обостренная приходом весны. Надо было подумать, надо было во всем разобраться. Мне не хотелось идти за угол – вдруг это будет моя последняя прогулка, а я еще вполне молод: мне всего сорок пять. Пускай, может быть, у меня отобрали жену, но есть умная дочь, которую отобрать невозможно. А что если не идти в ту неизвестность за углом? Пустить на самотек и пусть тварь летает над домом до посинения; скоро забрезжит рассвет, а привидения, как известно, гуляют лишь по ночам.

Я повернулся на месте – с вершины открывался чудесный вид на поля. Поселок Рудничок, рассыпался, словно пригоршня детских кубиков, не далее двух километров от подножия моей «крепости». Плотно сбитые ряды фонарей, вытянулись вдоль улочек, сплетясь со статными тополями, кудлатыми липами и рябиной. На главной дороге, рассекающей поселок на две симметричные части, я заметил, мигающий желтым, светофор и понял, что где-то там – за деревьями и крышами, располагалась школа. Я посещал ту школу в бытность учеником, в ней я взрослел, на ее зеленых лужайках играл в футбол и лапту. В ней же затесался в литературный кружок, на котором, в полумраке ранних осенних сумерек, мы рассказывали друг другу страшные истории (часть которых помнилась до сих пор), решал уравнения, скрепя крошащимся мелом по зеленой доске, впервые пригласил на танец одноклассницу. Наконец, из нее я уходил в неизвестное будущее, овеянный славой золотого медалиста.

Надо все-таки разобраться с этим, твердо решил я и пошел. Не дойдя до угла, включил фонарик.

– Эй! – позвал я, не рассчитывая на ответ в виде членораздельной речи, но даже животное (или привидение), должно как-нибудь среагировать на голос – особенно если его кличка, по счастливому совпадению, так и произносилась: «Эй». Моя задумка полностью оправдалась: из-за угла донеслось то ли приветственное, то ли угрожающее хлопанье громадных крыльев, и снова этот настойчивый перестук (клюва?). Я высунул один глаз, и не сразу понял, что же я все-таки вижу, чтобы понять мне потребовался второй глаз.

Передо мною, опираясь на наклонный кургузый ствол, сидел полутораметровый электрический скат. Животное расправило во всю ширь треугольные плавники и хлестало ими по ветру так сильно, что сотрясалось все дерево, на котором оно нашло присаду. Хотел бы я заявить, что скаты в моем саду – обычное дело! Но, может быть, с тех пор как я переехал в город, они действительно завелись здесь, а я раньше просто не бродил вокруг дома в такой поздний час, чтобы их обнаружить? Вообще, когда живешь в глухомани, можно увидеть потемну много чего такого (за одну только ночь), чего не встретишь в городе и за целую жизнь: к примеру, прыткую ласку, возвращающуюся с ночного разбоя, бобра, ищущего, чем поживиться из, выставленной на улицу собачьей миски, огромную ночную бабочку, издали похожую на летучую мышь. А теперь, очевидно, и ската, отдыхающего на ветке, как какая-нибудь сойка или, сажем, сова.

Я нырнул обратно за угол, и помчался к сараю, поняв, что голыми руками ската, тем более электрического, не одолеть. Через пять секунд выскочил, держа в руках грабли для газона. На руки я нацепил перчатки из плотной резины, так как ручка граблей была деревянная и влажная на ощупь, а скат мог применить против меня электрический заряд.

Злой как черт, ибо мы все начинаем злиться, когда нарушают наши владения, кто бы это ни был, я поспешил к рыбе готовый низвергнуть ее с сука, и (в самом благоприятном случае) вовсе изгнать со своего участка. Я выключил фонарик, спрятал мобильник в карман, и застегнул его на молнию – чтобы не потерять (мало ли, может мне потребуется медицинская помощь). Мои глаза должны были привыкнуть к темноте, ибо за домом не было фонарей – на окраинах своих владений я целиком полагался на лунное освещение. Как только мои зрачки расширились должным образом, я шумно выдохнул и, вскинув грабли, понесся на врага. Когда я появился из-за стены, скат среагировал незамедлительно: захлопал крыльями-плавниками пуще прежнего, разинул огромную круглую пасть, попытавшись меня крепко пугнуть. Хвоста твари видно не было (наверное, запутался в ветвях), и это усложняло мою задачу: надо было следить не только за пастью, но и за всем сразу, ибо злосчастный хвост мог появиться из самого неожиданного места.

Хуже всего то, что я не знал как мне разговаривать с рыбой (если вообще следует это делать), но, обыкновенно, встретив злую собаку или медведя – не приведи, Господи – мы что-то извергаем изо рта: звуки разнятся в широком диапазоне смыслов – от ласковых уговоров, до гневных окриков и брани.

Не придумав ничего, что можно было бы сказать, а промедление могло стоить жизни (ибо острый хвост этой рыбы – точнее его жало – подобен пуле, смазанной сильнейшим ядом, а разряд электричества, выдаваемый животным-электрошокером, может достигать двухсот двадцати вольт), размахнувшись, как следует, я саданул его гребенкой инструмента по треугольной голове и, похоже… убил.

Тварь сплющилась, пасть закрылась, и только выставленные плавники еще подрагивали – очевидно, то был рефлекс. Я снова занес грабли, чтобы убедиться, что рыба повержена и испускает дух. Саданул еще разок, но теперь ощутил отдачу, как от чего-то твердого, наверное, это были его ребра или проглоченный якорь от корабля.

Я осторожно поднес к нужному месту грабли и подцепил кусок его шкурки гребенкой. Пытаясь высвободить инструмент, стягивал со ската шкуру, так, словно был профессиональным раздельщиком рыбы. Как вообще он мог перемещаться среди деревьев, обладая такой нежной оболочкой? Я все тянул и тянул рукоятку, а шкура следовала за ней, как приклеенная, и, когда я принялся поворачивать инвентарь, последняя соблаговолила свернуться жгутом, точно мокрая тряпка, из которой выжимают воду. И в тот же момент понимание вонзилось в мой мозг тем самым якорем, который пылился у чудовища в желудке: никакой это был не скат, а всего лишь тряпье, которое летало по саду под воздействием порывистого ветра, разгулявшегося на вершине. Какая нелепость – воевать с простыней посреди ночи, досадовал я на свою глупость, жалея при этом, потраченное впустую время. Второй к ряду ночной эпизод, выветрил из меня сон, почище хорошего снотворного. Я отшвырнул грабли и кинулся выпутывать простынь из цепких древесных пальцев. Оказалось, что на самом деле это – пододеяльник, круглую прорезь в котором, я и принял за пасть. Разглядывая рисунок на нем: девочку в панаме, которая ловила бабочек на стилизованном лугу, повторенную многократно по всему полотнищу, я понял, что передо мной моя же собственная вещь – мама покупала такой на мое детское одеяло, потом его постирали и хранили в шкафу в прозрачной пленке вместе с другими вещами. Но как оно оказалось здесь? Внезапно все встало на место: в конце осени Женя перестировала белье и повесила этот предмет на веревку, вместе со всем остальным. Только, видимо, использовала мало прищепок, и в какой-то момент пододеяльник сорвало ветром, а после носило по округе черт знает где, и сколько. Узнав памятную тряпку, я принялся работать бережнее, и вскоре постельная принадлежность была полностью выпростана из ветвей. Я расправил ткань, встряхнув пару раз, свернул в плотный квадрат. Затем обратил внимание на дерево, которого вовсе не должно было быть здесь, и понял, что это приличный кусок ствола, отвалившийся то ли под тяжестью снега, то ли от ярости ветров, неистовствовавших в начале зимы. Отодвинувшись дальше, с болью в сердце обнаружил, что основной удар пришелся в крышу – наверняка покрытие из битумной черепицы повреждено и, судя по всему, мне еще и ремонт предстоит. Что ж это послужит дополнительным оправданием для отпуска. Хотел было подобрать грабли, но плюнул и побрел в дом. Мне не терпелось взбежать наверх, чтобы выяснить на сколько было плохо с поврежденной кровлей, но я завозился в предбаннике, натягивая старые белые теннисные туфли, заменявшие мне домашние тапочки – терпеть не могу, разгуливать по дому в носках.