Четыре билета

— Давно вместе? — спросила она.

Алиса сначала не поняла.

— Простите?

— Я говорю, муж у вас спокойный. Другой бы уже десять раз нервничал.

Артём едва заметно поднял бровь. Алиса рассмеялась первой.

— Он не мой муж.

— А, — женщина пожала плечами. — Сейчас не разберёшь.

Они вышли наружу. Несколько секунд шли молча.

Потом Артём сказал:

— Я, кажется, только что получил повышение.

— До мужа?

— Неожиданно быстро.

— Не привыкай.

— Уже строил планы.

Алиса снова рассмеялась. И вдруг поняла, что за последние сутки смеётся рядом с ним чаще, чем ожидала. Эта мысль заставила её стать серьёзнее. Они двинулись обратно.

Через несколько минут Артём спросил:

— Ты работаешь у отца?

— Да.

— Нравится?

— Работа — да.

— Я спросил не про работу.

Она задержала на нём взгляд.

— А про что?

— Про «у отца».

Алиса медленно выдохнула.

— Ты тоже работаешь у своего.

— Поэтому и спрашиваю.

— Иногда удобно. Иногда кажется, что у тебя нет ни одной заслуги, которую нельзя объяснить фамилией.

— Точно.

— А иногда наоборот. Ты делаешь в два раза больше, потому что боишься, что скажут: ей всё досталось.

— Тоже точно.

Они шли ещё несколько шагов.

— Отец хочет, чтобы я однажды возглавил бюро, — сказал Артём. — Он говорит об этом так, будто речь идёт о наследовании цвета глаз.

— А ты не хочешь?

— Не знаю.

— Вот теперь ты сказал «не знаю».

Он усмехнулся.

— Поймала.

— На самом деле знаешь?

— Знаю, что не хочу жить по его чертежу.

Алиса замедлила шаг. Фраза задела её слишком точно.

— Красиво для архитектора.

— Профессиональная деформация.

— А если серьёзно?

Артём посмотрел вперёд.

— Иногда мне кажется, что у меня всё уже расписано. Бюро. Проекты. Партнёры. Где жить. Когда жениться. Даже с кем общаться удобнее. И самое странное — вроде никто не заставляет.

В Алисе что-то едва заметно сдвинулось.

— Да.

Он повернулся к ней.

— Что?

— Я понимаю.

— Тебе тоже расписали?

Она улыбнулась, но получилось не очень весело.

— Иногда мне кажется, что вся моя жизнь уже кем-то расписана.

Артём некоторое время молчал.

Потом сказал:

— Самое страшное — однажды обнаружить, что подпись под ней тоже твоя.