Тайна кургана
- Ты желаешь, чтобы я ее разлюбил, - глухо произнес он.
- Нет. Я хочу, чтобы ты не приносил ее в жертву долгу. Любовь не должна быть платой за спасение рода.
«Любава права, - царапнуло у него в груди, - если я возьму Нежану с собой туда, где духи шепчут, а земля стонет, а потом не смогу удержать… если она шагнет следом, потому что верит, что я ее вытащу… разве это любовь? Или это моя гордыня: пусть идет, пусть видит, какой я сильный?»
И вдруг понял: Любава предлагает ему не бросить Нежану, а сберечь ее. Не как слабость, а как самую тяжелую защиту, какую только может дать мужчина: «Останься там, где безопасно».
Мысли метались, как загнанные звери, и он пытался ухватить хоть одну, самую верную, самую правильную, чтобы за нее держаться, как за рукоять меча.
«А если я ошибусь? Если выберу не то слово, не тот путь… если из-за моего выбора погаснет её свет или рассыплется наш род? Кто тогда будет смотреть в глаза матерям, чьи дети не вернутся?»
Он поднял глаза на Любаву. Он понимал, что ему не нужна еще одна клятва, не нужен новый долг. Ему нужна правда.
«Но где она, эта правда? - мелькнуло в голове. - Не та, что поет, а та, что держит. Не та, ради которой хочется идти в огонь, а та, благодаря которой огонь не гаснет, когда все уходят».
Но тут же сердце дернулось, будто его укололи: «А если я приму эту правду, разве я не предам Нежану? Не ее тело, а ее веру в меня? Ее право идти рядом?»
В груди все сжималось от тяжести этого выбора, которого он не просил.
Он медленно выдохнул, будто сбрасывая с плеч часть тяжести и тут дикий крик разорвал тишину:
- Пожар!
Глава 37
Глава 37
- Амбар горит! Амбар!
Люди бросились к огню, расталкивая друг друга, хватая ведра и бадьи.
Радим, как и другие мужчины, метался между дворами, перехватывая тяжелые бадьи, передавая их по цепочке от реки к огню. Лицо и руки уже покрылись копотью, рубаха прилипла к спине от пота и брызг, но он не чувствовал ни жара, ни усталости. В груди нарастала тревога.
Нежаны нигде не было. Он всматривался в каждую женскую фигуру, в каждый поворот головы, надеясь уловить ее рыжую косу, ее легкий наклон головы, но видел лишь чужие лица, искаженные страхом
- Еще воды! Еще! - кричали со стороны пожара, и Радим снова бросался к цепочке, хватал очередное ведро, тянул его вперед, будто силой воли мог заставить пламя отступить.
И тут, сквозь гул голосов и треск огня, до него долетел обрывок разговора двух стариков, стоявших чуть в стороне, чтобы не путаться под ногами у молодых:
- … Милана сказала, что Нежана за нитями пошла. В тот самый амбар, где ларец с мотками…
- Да неужто? Так ведь там же…
Слова ударили в грудь, как копье. Радим замер на миг, и бадья, которую он держал, едва не выскользнула из рук. Вода плеснула на ноги, но он этого не заметил. Все внутри оборвалось и тут же сжалось в тугой, горячий узел.
О каком выборе он недавно думал? Вот она, его правда. Ему не нужна та, благодаря которой огонь не гаснет. Ему нужна та, за которой он ринется в этот самый огонь.
Он резко обернулся к старикам:
- Что сказали? Про Нежану?
Тот, что помоложе, вздрогнул от неожиданности:
- А… Радим? Да вот… бабы толковали, что Нежана за нитями к амбару пошла. Еще до того, как огонь занялся.
Радим не стал дослушивать. Он бросил бадью и рванул к амбару. Толпа расступалась перед ним, кто‑то крикнул вслед, но он уже не слышал. Перед глазами стояло только одно: запертая дверь, темное нутро амбара, державшее в плену его Нежану.
Пламя уже лизало крышу, черные клубы дыма поднимались все выше, заслоняя небо. У входа суетились люди, плескали воду, пытались сбить огонь, но языки пламени вырывались из щелей, жадно пожирая старое дерево. Радим подлетел к двери, схватил железный засов, рванул, но тот не поддался. Тогда он огляделся, схватил первое, что попалось под руку-толстое полено, оставленное кем‑то рядом, и с размаху ударил по замку. Дерево треснуло, железо звякнуло, но дверь устояла.
- Нежана! - крикнул он, прижимаясь к горячей доске, будто мог сквозь нее услышать ее голос. - Нежана, ответь!
Внутри было тихо, только треск огня и тяжелый, густой гул, похожий на дыхание зверя. Но Радим знал: она там. Он чувствовал это каждой жилкой.
В этот момент из дыма, словно из другого мира, вынырнул Угрюм. Он стоял чуть в стороне, будто тоже помогал, но в его взгляде не было ни испуга, ни горя. Только холодная, расчетливая настороженность. Радим поймал этот взгляд, и в груди у него все похолодело, а потом вспыхнуло новой, острой яростью.
- Ты знал, - прорычал Радим, шагнув к нему, сжимая в руках полено так, что пальцы побелели. - Ты что‑то сделал. Ты ее туда загнал!
Угрюм чуть отступил, но не опустил глаз.
- О чем ты? Тут пожар, а ты на людей кидаешься.
Но Радим уже не слушал. Он снова бросился к двери, поднял полено и ударил еще раз, вкладывая в этот удар всю свою силу, весь свой страх и гнев. Замок хрустнул, засов сдвинулся, и дверь подалась, приоткрывшись на ладонь. Из щели вырвался жар и густой дым, опалив лицо. Радим закашлялся, но не отступил.
- Нежана! - рявкнул Радим, голос сорвался на хрип от горячего воздуха. - Вылезай оттуда, пока этот амбар не решил, что он - праздничный костер!
Дверь перекосило от жара, она держалась на честном слове и одной упрямой петле. Радим навалился плечом, зашипел от ожога, но не отступил. С треском створка поддалась. Внутри клубился дым, сквозь него пробивались оранжевые всполохи, а где-то в глубине, сквозь мучительный кашель, раздался знакомый до боли и зубного скрежета упрямый голос:
- Да тут просто заело крючок! Я сейчас… Ой!
Что-то грохнулось, посыпались угли, и Радим рванул вперед, прикрывая лицо рукавом.
- Ты там не узоры сейчас распутывай, а ноги! - прокричал он, пробираясь между рушащимися полками.
Он наконец разглядел ее. Нежана стояла у дальней стены, прижимая к груди те самые нитки, будто они были важнее собственной шкуры, и хмурилась так, словно пожар был чьей-то личной обидой.
- Вот же упрямство… - выдохнул мужчина и схватил ее за руку. - Ко мне, Огонек! И не спорь! Сейчас не время доказывать, что ты сама кого хочешь подожжешь!
Нежана фыркнула, но руку не вырвала.
- Я не поджигала! – кашляя буркнула она. - Это амбар сам на меня обиделся!
- Ага, и решил устроить себе погребальный костер из-за ниток, - хрипло усмехнулся Радим, таща ее к выходу. - В следующий раз проси меня сходить. Я хоть не спорю с деревяшками.
Она споткнулась о поваленную балку, но он тут же подхватил ее, не дав упасть. Крепко прижал к груди, как самое драгоценное, что у него есть, и рванул к выходу, толкая ее перед собой, не обращая внимания на языки пламени, пытающиеся зажарить их заживо.
- Ты всегда так говоришь! - пропыхтела Нежана. - А потом сам же забудешь, зачем шел, и будешь стоять посреди двора, чесать затылок и вспоминать…
- Сейчас я помню только одно: надо выбраться, пока мы не стали легендой «Как Радим и Огонек согрели все селище разом», - выдохнул он, выталкивая ее наружу.
Они вывалились на траву, в нескольких шагах от полыхающего амбара, и рухнули рядом, тяжело дыша. Вокруг уже бежали люди с ведрами, кто-то кричал, кто-то звал волхва. Нежана судорожно кашляла, вдыхая прохладный воздух, который сейчас обжигал не хуже того огня, от которого она бежала. И лишь спустя время, отдышавшись и придя в себя, она осмотрелась кругом и тихонько хихикнула.
- Знаешь, - сказала она, глядя на пламя, - если бы я знала, что ради ниток устрою такой переполох, я бы вообще вышивку забросила.
Радим улыбнулся, хотя лицо было в копоти, и провел рукавом по лбу, размазывая сажу еще сильнее.
- Бросишь вышивку я сам тебе узор выстрогаю на доске, - проворчал он, неожиданно обнимая ее за плечи и притягивая к себе. - Главное, ты цела. А нитки… нитки новые найдем. Хоть у самого Перуна выпросим, если надо.
Нежана покосилась на него, прищурилась, будто проверяя, не шутит ли он.
- У Перуна? - хмыкнула она. - Он, поди, и так сегодня на нас косо смотрит: мол, опять эти двое что-то устроили.
- Пусть смотрит, - спокойно ответил Радим. - Зато знает: если, где огонь разыграется, я своего Огонька не отдам.
Нежана тихо рассмеялась, прижимаясь к его груди щекой. Нервно, с дрожью, будто смех помогал ей поверить, что все позади.
- А ты все еще называешь меня «Огоньком», - прошептала она, глядя на догорающий амбар. - Только теперь, кажется, это уже не дразнилка.
Радим улыбнулся с нежностью глядя на нее.
- Теперь это оберег, - сказал он, чуть хрипло. - Пусть огонь помнит, что ты не его добыча.
Вокруг продолжала суетиться люди, бежали с водой, кто-то отдавал приказы, кто-то стенал, но в этот миг для Радима и Нежаны существовало только это пространство на мокрой от воды траве и понимание, что они снова прошли через беду, держась за руки.
Он чуть крепче сжал ее руку, не отпуская, пока вокруг кипела суета, а над селищем медленно оседала гарь, оставляя после себя не пепел, а новую историю - ту, которую будут пересказывать у костра, добавляя с каждым разом все больше смешных подробностей.
Глава 38
Глава 38
Угрюм стоял в тени за соседним домом, сжимая в кулаке рукоять ножа так, что побелели костяшки. Пламя вздымалось над амбаром: рыжее, жадное, оно лизало небо, а он смотрел, как Радим выносит Нежану. Будто не на руках нес, а на собственной судьбе.
«Дурак, - сплюнул под ноги Угрюм, и в этом слове было больше горечи, чем злобы. - Дурак, что полез. Перун все устроил. А ты вновь на его пути встал. Не досталась бы она ни мне, ни тебе».
Угрюм помнил, как Радим покинул их земли. Ушел смотреть, как живут другие. Не оправдал ожиданий тех, кто за ним идти хотел. Предал. Тогда Угрюм решил, что настал его черед. Он станет тем, кого они хотели видеть в лице Радима. Да только на его пути Первак стоял. Но тот был глуп и порывист. Шел напрямки, а тут надо было хитростью.
Угрюм же выбрал род, но род его презирал за резкость, за то, что не умел улыбаться, как другие. А Радим - тот всегда был любимцем: ловкий, быстрый, с глазами, в которых светилось что-то такое, что заставляло людей идти за ним. Даже Нежана смотрела на него не как на воина, а как на того, кто может спасти мир.
Теперь Радим ее и спас.
Как и тогда с медведем.
Как и раньше, в детстве.
Сколько раз, будучи еще Чернышом, он молотил его, Молчана, за то, что он эту рыжую девчонку оборванной лисицей дразнит? Или в лужу толкнет? Или в реку с обрыва. О, он до сих пор помнит, как Радим до своего ухода избил его за то, что он за этой лисицей на реке подглядывал куда она купаться ушла.
Нежана все прощала Чернышу, но ему, Молчану, нет. Потом, когда он вырос и стал уже Угрюмом, он по-иному взглянул на подрастающую девочку. Уже понимал, что Радиму она мила. И захотел взять себе ее. Просто потому, что она смотрела на Радима, как на солнце. И когда Радим ушел из селища, у него появился шанс. Но Нежана не замечала его. И это подливало масло в огонь его безумства. Теперь он хотел ее заполучить уже для себя. Потому что она была его мечтой. Если бы он смог умыкнуть ее, то старейшины бы не посмели ему отказать и приблизили бы к себе. А там бы он постепенно и место главы рода занял.
А Нежана… Она бы стала послушной женой. Мирно опускающей глаза вниз. Выполняющая любой его каприз. Ждала бы его и слова бы против не молвила.
Но вернулся Радим и все опять пошло не так, как он задумал. И это невероятно бесило.
Вот и сейчас он смотрел на обнявшихся на траве Радима и Нежану и зло кусал губы.
«Не ради тебя он тебя спас, - мысленно огрызался Угрюм, будто оправдываясь перед кем-то невидимым. - Он ради себя спасал. Ради того, чтобы быть героем. Чтобы все им восхищались».
Он провел ладонью по лицу, стирая копоть и пот, и вдруг понял, что пальцы дрожат от ярости. Ярости на себя, на этот проклятый узел, на курган, который будто смеялся над ним из темноты.
«Она должна была быть моей. Не его. Не Радима, у которого все выходит само собой. А я… я столько сделал для нее! Его здесь не было. Он жил на чужбине и не вспоминал про нее. Не ее, другую взял первой женой. А я … я столько раз закрывал ее от беды, а она даже не видит. Смотрит сквозь меня, как сквозь старый плетень. А он вынес ее из огня, и она будет смотреть на него так, как должна была смотреть на меня. С благодарностью. С теплом. С любовью. Я бы сжег весь лес, если бы это заставило ее остаться со мной. Я бы убил любого, кто встал бы, между нами. Но она не поймет. Она скажет: «Это зло». А разве любовь - это зло, если она сильнее всего на свете? Если без нее я не дышу?»
Он окинул двор с людьми злым взглядом и попятился. Утро вечера мудренее. Завтра он подошлет к Радиму эту вдову. Пусть сделает так, чтобы остаться с этим охотником наедине. А уж он, Угрюм, постарается, чтобы голубков, воркующих вдали ото всех, заприметила Нежана.
Угрюм остановился и, запрокинув голову, к небу недобро рассмеялся. А он будет стоять и наслаждаться. Любоваться тем, как ее душа рвется на части от предательства того, кого она выбрала.
А он, Угрюм, просто будет рядом. Протянет ей руку, и заберет себе. А Радим пусть уходит туда, где его ждет жена. Пусть живет в том мире, где жил все это время.
«Ладно, - подумал Угрюм, отступая глубже в лес, где тени становились гуще и прятали его лучше любого плаща. - Пусть сегодня он герой. Пусть Нежана пока не моя. Но узел – мой. И я найду путь и стану во главе рода! Не Радим, а я! И Нежана будет моей. А он будет лишь кусать локти, но ничего не сможет сделать. Нежана-моя!».
Он бросил последний взгляд на догорающий амбар. Огонь уже не ревел, а тихо потрескивал, словно усталый зверь. И в этом потрескивании Угрюму чудился смех - то ли духов двора, то ли самого леса, знавшего, что впереди еще не одна ночь, не одна схватка, не одна кровь на твердой земле радимичей.
«Завтра будет другой день. Завтра…» - прошептал Угрюм, растворяясь в темноте.
Глава 39
Глава 39
Угрюм не праздновал. Он лишь был тенью праздника и всеобщего веселья. Находился с краю. Но так было правильно. Так ему никто не мешал.
Он умело сливался с толпой. То притормозит у стога, перебросившись с кем-то парой ничего не значащих фраз. То замрет у огромного костра в центре, будто любуясь, как искры от костра взмывают в небо; то остановится поправить ремень, а сам тем временем цепким взглядом выхватывает из толпы нужные фигуры. Он знал: чтобы посеять яд, не надо кричать - достаточно шепнуть ветру, и тот донесет.
Он видел, как Нежана вышла из избы матери, держа в руках букет цветов для праздничных венков. Они были собраны еще на заре, когда роса лежала на листьях, и теперь от них тянуло горьковатым духом полыни, смешанным с медовым запахом зверобоя. Нежана на миг замерла, вдыхая запах, напоминающий ей о летних днях детства, когда мать учила ее различать травы. Но тут же она встряхнула головой, отгоняя воспоминания, и поспешила к подругам, где уже плели венки, смеялись и тихо перешептывались о том, кто на кого глянул.
Угрюм оглянулся и устремился к молоденьким девицам. Их глупость сыграет ему на руку. Он шел не торопясь, чуть вразвалку, но каждый его шаг был выверен. На поясе у него тускло поблескивал нож в простых кожаных ножнах, как знак, что он не из тех, с кем стоит спорить.
- Радима не видели? - спросил он, притворно шаря глазами по толпе. -Его Любава просила найти.
Девицы хихикнули и покачали головами; одна из них, самая бойкая, стрельнула глазами в сторону площадки, где мерцали отсветы костров.
- А зачем Любаве Радим? - спросила она, поддразнивая. - Неужто опять пироги ему несет?
- Или квас, - хихикнула ее подружка.
Угрюм только усмехнулся, будто не слышал насмешки, и, наклонившись чуть ближе, будто доверительно, бросил:
- Да она места себе не находит. Говорит, обещал с ней на капище сходить, а все не идет… А сама-то, бедная, все глаза протирает, чтоб не плакать.
Слова упали, как камешки в тихий пруд, и по рядам девиц пробежал шепот. Кто-то прикрыл рот ладонью, кто-то переглянулся с подругой.
- Ну ладно, коль увидите, скажите, что она его на берегу ждет, там, где камыш густой, - и, потирая руки, пошел прочь, довольный тем, как легко расходятся его сплетни.
А девицы, хихикая, побежали подружкам рассказывать новости. И уже через несколько минут по кругу костров поползло: Радим не только с Нежаной милуется… Любава его ждет, тоскует, а он и не знает. Может, и еще с кем в лес ночами ходит... Кто-то добавил от себя, что будто бы Любава даже к волхву ходила молиться, чтоб сердце Радима к ней повернулось. На это ответили, что это не к добру - смешивать любовь с ворожбой.
Нежана, услышав краем уха обрывки разговоров, вдруг почувствовала, как по спине пробежал холодок, хотя вечер был теплый. Она крепче сжала букет, словно цветы могли защитить ее от чужих слов. В голове мелькнуло: «Это не просто сплетни… Это чья-то рука тянет нити. Ведь только давече меня из огня вывел. А теперь с другой милуется?».
И взгляд ее невольно скользнул по темным краям поляны, туда, где тени лежали гуще обычного.
Она поспешила к кострам. Скоро придёт Ворон, благословит начало праздника. Тогда все веселиться начнут. А на третий день волхв разрешит умыкание. Тогда парни за девицами к реке побегут. К условленному месту. А потом уединятся в лесу, чтобы поутру уже парой, благословенной богами, прийти к родителям.
Нежана застыла у дерева, глядя, как Любава склоняется к Радиму. Как смеется, ловя его взгляд. Как ее пальцы в соблазнительной ласке скользят по его руке. Она видела, что Радим хмурится и смотрит по сторонам, словно кого-то ищет. Потом отрывает руки Любавы от себя, что-то резко бросив, и уходит прочь.
Любава некоторое время сидела, глядя перед собой, будто вглядываясь в пляшущие над углями искры, и в ее глазах мелькала не столько страсть, сколько упрямая, горькая решимость. Потом она резко поднялась, отряхнув подол, и по движению плеч стало видно - она приняла решение, от которого самой было тяжело на сердце. Она направилась в ту же сторону, что и Радим. Не спеша, но решительно, словно прокладывала себе дорогу сквозь невидимую преграду.
Нежана поспешила следом, чувствуя, как в груди все сжимается от дурного предчувствия. Земля под ногами словно стала чужой: каждый шаг отзывался в висках, а воздух, сухой, пахнущий дымом и скошенной травой, с трудом проникал в грудь. Она догнала соперницу у края поляны, там, где тени от сосен ложились густыми полосами и, схватила Любаву за локоть, но тут же отдернула руку, словно обожглась.
- Зачем за ним бегаешь? - вглядываясь в ее глаза, змеей прошипела девушка. Во взгляде Любавы, брошенном на нее, было столько яда и боли, что Нежане стало не по себе. - Али люб?
- Может, и люб, - усмехнулась Любава, хотя в голосе ее нет кокетства, лишь усталость, с той самой хрипотцой, которая бывает у женщин, что слишком много кричали на ветру и слишком долго терпели. - Мужик он сильный, надежный. А у меня двое деток. Хозяйство без мужика пропадает. Отчего не предложить ко мне пойти? Да и не девица я, чтоб стыдиться слова сказать. Жизнь не пряник, Нежана.
Она склонила голову к плечу, и в полумраке было видно, как дрожал у нее уголок рта, то ли от сдерживаемых слез, то ли от злости на весь белый свет.
- Ты на него смотришь, будто он солнце над лесом, - продолжила Любава, уже тише, негромко. И в ее словах уже не было прежней змеиной злости, только горькая правда. - А я на него смотрю, как на крышу над головой, на руку, что не даст упасть. У тебя мечты, у меня - дети.
Нежана молчала, и тишина между ними стала такой плотной, что было слышно, как где-то в кустах шуршит еж и как вдалеке кто-то смеется у костра.
Любава не отвернулась, не отвела взгляда. Она стояла напротив Нежаны расправив плечи, готовая отразить любое нападение. В ее голосе, когда она снова заговорила, не прозвучало ни намека на жалость, только твердая, выстраданная уверенность:
- Не отступлюсь я от Радима, - произнесла она, глядя прямо на Нежану, и в этом взгляде столько упрямой силы, что даже ветер, скользнувший по поляне, будто замер на миг. - Не из баловства, не из каприза. Мне не игры нужны. Мне нужен человек, который не бросит, когда зима в двери стучится. У меня дети. Им отец нужен, а не пустые обещания.
Она шагнула к девушке ближе, не стремясь ее запугать, а лишь желая обозначить свою позицию.
- Ты молода, Нежана, - сказала Любава. - Тебе хочется, чтоб сердце пело, чтоб он на тебя смотрел, будто ты свет в его глазах. Это красиво. Но жизнь - она не только про песни. Она про то, кто встанет рядом, когда все рушится. Я не прошу у тебя прощения за то, что хочу его. Я свое право заслужила годами одиночества.
Нежана невольно сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как внутри все дрожит от обиды и чего-то еще: от странного, колючего уважения к этой чужой, упрямой силе.
А Любава, вздохнув, добавила:
- Пусть он сам выберет. Но знай: если он выберет надежность, если ему важнее будет знать, что в доме тепло, а дети сыты, я буду здесь. И не отступлюсь. Ни завтра, ни через год. Потому что это не прихоть. Это моя жизнь.
И, не дожидаясь ответа, она пошла прочь. Неспеша, той ровной, тяжелой поступью женщины, которая привыкла нести на себе целый мир. А Нежана так и осталась стоять на границе света и тени, чувствуя, как холодный ветер касается ее щек, понимая: соперница не просто борется за мужчину. Она борется за свой дом, за своих детей, за право не быть одной. И победить в этой борьбе значит не просто отстоять любовь, а доказать, что и ее любовь такая же настоящая и такая же необходимая.
Глава 40
Глава 40
Сегодня все собрались на капище. И хозяева, и гости из соседних селищ, разбросанных средь лесов по берегам Сожа и его притоков. Здесь были гости и с тех мест, где бьют ключи, питающие Беседь. И с берегов Стомети, усыпанной, что бусинами, многочисленными озерами. И тех земель, где их родичи соседствуют с племенами, что за Вятко когда-то пошли.
Воздух над капищем будто звенел от напряжения. На вершине холма, где дубы стояли стеной, а между ними пробивались лучи солнца, все было готово: у подножия идола Перуна дымился жертвенный костер, в глиняных чашах тлели травы, а на резном столе лежали дары: острый топор, пучок стрел, каравай и чаша с медом.
Ворон, как и другие волхвы, стоял у самого идола, прямой, словно высеченный из камня. Его корзно* (плащ), скрепленный на одном плече серебряной застежкой - фибулой чуть шевелился от ветра, а в глазах отражалось пламя. Он поднял руки, и шум толпы стих, будто сама земля приказала молчать.
- Славься, Перун, Громовержец, щит и меч рода нашего! - прозвучал голос Ворона, низкий и гулкий, как отдаленный раскат грома. - Ты держишь небо на плечах своих, ты рубишь кривду топором, ты ведаешь, где правда, а где ложь. Прими дары наши, благослови день сей, чтобы сила твоя вошла в кровь наших воинов, чтобы ни стрела чужая, ни слово лживое не сломили нас!
Толпа отозвалась единым выдохом, кто-то тихо молился богам, кто-то сжал рукоять ножа, будто уже чувствовал, как в нем просыпается древняя ярость.
В задних рядах, стараясь держаться в тени, стоял Угрюм. Его пальцы нервно теребили край свитки из домотканого сукна, а взгляд метался от идола к толпе, выискивая знакомые лица. Он пришел не славить Перуна. Он пришел ждать. Ждать, когда праздник раскроется, как цветок, и люди потеряют бдительность. Он не отрывал взгляда от Нежаны. В его голове крутилась одна мысль: «Сегодня ты будешь моей».
Она стояла с другой стороны жертвенного костра, среди девушек, сжимая в руке венок. Ее взгляд то и дело скользил к Радиму, стоящему за спиной Ворона.
Волхвы пели славящие Перуна и его братьев песни, бросая в огонь принесенные заговоренные травы. Когда же их голоса дружно взвились вверх и отразились от синевы небес, Ворон повернулся к радимичам.
- Празднуйте, люди! - крикнул он. - Славьте богов наших, пращуров наших. Просите защиты Перуна для рода нашего!
Нежана вместе с подружками пошла к кострам, предоставив мужчинам доказывать свою силу и ловкость на лужайках для сражений.
А им предстояло славить Перуна по-своему, по-женски. Девушки отобрали ровных сухих палок, обтесанных еще с утра и специально приготовленных для их обряда, и принялись связывать их лыком. Девичьи руки вязали узлы как надо: крепко, но так, чтобы узел при случае легко поддался. Кто-то подкладывал пучки сухой травы да шептал заговорные слова, какие от бабки слышал: мол, пусть огневица унесет все худое, а доброе притянет.
Девушки работали быстро, будто в такт далеким крикам с холма, где мужчины сходились в схватках. Но здесь, у воды, воздух был тише, прохладнее, пропитанный запахом мокрого песка, свежей травы и дыма от большого костра, что разложили выше по берегу.