Эннеады Плотина. Книга 6
3. Об аналоговом единстве сущности и его границах
После демонстрации невозможности трактовать сущность как единый логический род, Плотин рассматривает возможное возражение: а нельзя ли объединить все, что называется сущностью – умопостигаемое, материю, форму и составное – на ином основании, не на логическом, а на реальном, по аналогии с родословным единством? Подобно тому, как всех Гераклидов объединяет не общая видовая сущность, а происхождение от одного предка, так и все сущности могли бы связываться общим источником – первичной сущностью, от которой все остальные происходят и которой причастны в разной, убывающей степени. В таком случае «сущность» была бы не родом в строгом смысле, а скорее принципом иерархического единства.
Однако Плотин отвергает и эту модель, показывая ее недостаточность для построения категориальной системы. Если принять этот принцип, то возникает следующий вопрос: что тогда мешает включить в эту же категорию «все остальное», ведь, как утверждают перипатетики, все прочие категории (качество, количество и т.д.) также существуют только благодаря сущности и являются ее атрибутами или состояниями? Если основанием объединения является зависимость от единого источника, то вся реальность оказывается одной категорией – «происходящее от сущности». Это сводит на нет саму идею разделения на роды.
Далее философ выявляет главную проблему: даже если мы соберем все так называемые сущности вместе, опираясь на их противопоставление «остальному», мы все равно не схватим положительную природу самой сущности. Мы лишь констатируем, что у них есть нечто помимо признаков других родов. Но что есть это «нечто»? Обычные определения сущности через отрицательные признаки («то, что не сказывается о другом», «то, что не находится в другом как в подлежащем», «подлежащее для всего остального») носят формальный и релятивный характер. Они описывают не суть сущности, а ее отношение к акциденциям. Более того, эти признаки оказываются не универсальными. Например, вторичная сущность (вид или род) все же сказывается о другом (о первичной сущности), но делает это иным способом – не как акциденция, находящаяся в подлежащем, а как сущностная форма или определяющее начало, присутствующее в нем как его часть или суть. Белизна же сказывается о теле именно как акциденция, обретающая бытие в другом.
Таким образом, заключает Плотин, отрицательные определения выделяют лишь частные и сравнительные признаки сущности по отношению к акциденциям. На этом основании можно собрать различные сущностные образования в одну группу по контрасту с не-сущностью, но невозможно вывести из этого положительное понятие единого рода, раскрывающего внутреннюю природу сущности. Группировка остается внешней и негативной, не достигающей сути. Это демонстрирует фундаментальную трудность любой категоризации, начинающей с чувственного мира: она фиксирует отношения и различия между феноменами, но не в силах дотянуться до их подлинной сущностной основы, которая лежит за пределами этих взаимных определений. Категория «сущность» в таком контексте оказывается не первичным родом, а лишь условным обозначением для того, что противостоит акциденциям в рамках производного, сложного бытия.
Оставим это здесь и перейдем к природе количества.
4. О проблематичности единого рода «количество»
Переходя к анализу категории количества (poson), Плотин подвергает ее столь же тщательной и разрушительной критике, как и категорию сущности. Его цель – показать, что и здесь перипатетическое единство рода является иллюзорным, скрывающим глубокую онтологическую разнородность явлений, объединяемых общим именем.
Исходная перипатетическая классификация включает в количество число, непрерывную величину (линию, поверхность, тело), а также место и время. Плотин сразу же сталкивает друг с другом дискретное (число) и непрерывное (величину). Если сущностным свойством количества считать непрерывность, то дискретное число выпадает из этого рода. Если же непрерывность – лишь случайный (привходящий) признак, то что тогда составляет общую сущность количества, объединяющую столь разные вещи? Это первый раскол внутри предполагаемого рода.
Далее философ проводит тонкий анализ, отделяя собственно количественность (posotēs) от вещей, к которым она применяется. Линия, плоскость, тело сами по себе не есть количество; они – величины (megethē). Они становятся «количеством» лишь акцидентально, когда к ним применяется число как мера («двухлоктевое», «трехлоктевое»). Сама же количественность – это именно число, будь то число само по себе или число, приложенное к чему-либо. Так, «три быка» – это не единый феномен категории количества, а сочетание сущности (быки) и числа (три). Количество здесь – это «три», а не «быки». Следовательно, истинным и первичным количеством является само число.
Но и с числом возникают сложности. Числа, рассматриваемые сами по себе (например, в математике), часто считаются сущностями, особенно в своей самодостаточной, идеальной природе. Однако числа, применяемые к чувственным вещам («десять лошадей»), такой сущностностью, казалось бы, не обладают. Это приводит к парадоксу: одно и то же число (десять) оказывалось бы то сущностью, то не-сущностью (количеством) в зависимости от контекста. Если же предположить, что числа существуют независимо от вещей и лишь применяются к ним как внешние меры, то сами вещи не становятся от этого количествами, а лишь измеряются ими. Тогда остается вопрос: почему сами эти независимые меры следует называть «количеством»? Ответ, который рассматривает Плотин, функционален: они суть меры, а поскольку душа, используя их, схватывает аспект «сколько» в вещах, не касаясь их сущности или качества, то этот аспект и выделяется в отдельную категорию. Но это, скорее, гносеологическое, а не онтологическое основание.
Величины же, по мысли Плотина, считаются количествами лишь по смежности и по привычке речи. Они причастны количеству опосредованно, через приложение к ним числа. Их характеристики «большое» и «малое», строго говоря, относятся к категории отношения (pros ti), а не количества, но из-за кажущейся количественной природы их включают в эту рубрику.
Внутренняя логика этого анализа приводит Плотина к неизбежному выводу: количество не является единым, однородным родом. Существует лишь первичное количество – число (как идеальная мера), а все остальное (величины, измеренные вещи) – суть вторичные, производные или даже омонимичные применения этого понятия. Обобщение их под одной категорией – это не строгое логическое родообразование, а скорее практическое объединение сходных по некоторому признаку, но онтологически разнородных феноменов. Таким образом, перипатетическая система категорий вновь демонстрирует свою неспособность уловить истинную, иерархическую природу реальности, смешивая первичное и вторичное, сущностное и привходящее под ярлыком мнимого единства.
5. Проблема сложных феноменов: речь, время и движение как пограничные случаи
Продолжая разбор категории количества, Плотин обращается к сложным и пограничным феноменам – речи, времени и движению, которые перипатетическая традиция также склонна была относить к количеству, по крайней мере, в некоторых аспектах. Его анализ показывает, что их попытка подчинения единой категории наталкивается на их сложную, составную природу, что еще более подрывает идею однородного рода.
Речь (logos), рассматриваемая как звуковая протяженность, может быть измерена и, следовательно, формально подпадает под количественную характеристику. Однако, утверждает Плотин, ее сущность состоит не в количестве, а в значимости, в семантическом содержании, подобно имени или глаголу. Ее материальная основа – воздух, оформленный звуками, но само это оформление есть не просто физическое движение, а творческий, осмысляющий акт (подобный формированию, poiesis). Таким образом, речь представляет собой сложное единство: с одной стороны, это физическое явление (движение воздуха, которое можно измерить), с другой – семантическое творение. Если пытаться отнести ее к одной категории, возникает дилемма: либо мы рассматриваем только материальный субстрат (воздух, звук), относя его к движению или количеству, либо мы должны признать, что значимая речь охватывает несколько категорий одновременно (например, качество – как оформление, действие – как творение, возможно, и отношение – как сообщение). Ее нельзя без насилия над сутью свести к чистому количеству.
Анализ времени еще более показателен. Если рассматривать время как меру движения, то вопрос заключается в том, что выступает подлинным носителем этой меры: душа, измеряющая, или само «теперь» как точка отсчета? Если же время рассматривается как нечто измеренное (например, «годовалый»), то здесь также налицо составность: протяженность («столько-то») есть количественный аспект, но сама природа времени как такового – это не количество, а нечто иное, быть может, род движения или некая самостоятельная сущность. Плотин проводит ключевое различение: собственно количественность (posotēs) – это количество само по себе, не привязанное к другому. Время же, будучи всегда привязанным к движению или становлению, не есть чистая количественность. Если же вслед за этой привязкой объявлять количеством все, что причастно мере (включая измеряемые сущности), то граница между категориями сущности и количества сотрется, ибо почти любая сущность может быть так или иначе измерена.
Наконец, такие характеристики, как «равное» и «неравное», которые кажутся количественными, на деле, по мысли Плотина, являются свойствами самого количества (например, числа), а не вещей, которые через количество становятся равными. Они проявляются в вещах лишь случайно (как «трехлоктевое»), и поэтому составные понятия, включающие и сущность, и ее количественную характеристику, не могут быть отнесены к одному простому роду. Они подводятся под одну категорию лишь условно, в результате абстракции, игнорирующей их сложную природу.
Таким образом, анализ речи, времени и смежных понятий служит Плотину мощным дополнительным аргументом. Он демонстрирует, что реальность, особенно в своих сложных и динамических проявлениях, сопротивляется жесткому размещению в прокрустовом ложе изолированных категорий. Феномены оказываются на пересечении или в смешении различных онтологических порядков, что указывает на вторичный и производный характер самих этих категориальных схем по отношению к живой, целостной и иерархически устроенной реальности.
6. Относительное как продукт мысли, а не самостоятельный род
В анализе категории отношения (pros ti) Плотин применяет наиболее радикальную критику, направленную на выявление онтологического статуса этой категории. Его ключевой вопрос: обладает ли отношение самостоятельным существованием в реальности, или же оно представляет собой лишь мысленное сопоставление самостоятельно существующих вещей? Этот вопрос разбивает предполагаемое единство рода отношения на две принципиально разные возможности.
Философ начинает с разбора классических примеров отношения, от «двойного и половинного» до «отца и сына» и «подобного и неподобного». Он сразу же намечает градацию: некоторые примеры, такие как «двойное», кажутся более прочно укорененными в реальности, поскольку прямо вытекают из количественных свойств вещей. Однако при ближайшем рассмотрении даже они не выдерживают проверки. Плотин показывает, что в основе большинства отношений лежит некое самостоятельно существующее свойство одной или обеих вещей. «Подобное» и «неподобное» проистекают из тождества или различия в качестве, которое существует до и независимо от сравнения. «Равное» и «неравное» основаны на тождестве или различии в количестве, которое также первично. Само же отношение «подобия» или «равенства» не добавляет к этим качествам никакой новой сущности; оно лишь констатирует факт их сходства или соответствия, что является актом нашего ума.
Этот подход становится методологическим ключом. Плотин распространяет его на все виды отношений. «Действующее и претерпевающее» суть вещи, обладающие способностью действовать и претерпевать; их взаимодействие – единый процесс, а не отдельная сущность «отношения». «Знание и познаваемое»: знание – это состояние души, а познаваемое – сущность или истина; их связь заключается в направленности знания на его объект, но это направленность (intentio) есть модус существования самого знания, а не нечто третье. «Мера и измеряемое» также сводятся к количеству (мере) и сущности, к которой оно приложено. Даже такие, казалось бы, чистые отношения, как «отец и сын» или «господин и раб», основаны на реальных действиях и состояниях (рождение, власть), которые первичны. Отношение же есть лишь наше осмысление этой связи.
Наиболее показателен анализ пространственных и временных отношений. «Правое и левое», «перед и зад», «раньше и позже» – все они, по Плотину, существуют не в самих вещах как их внутренние свойства, а лишь в нашем восприятии положения вещей в пространстве или последовательности моментов во времени. Они относительны к точке отсчета, которую задает наблюдатель.
Таким образом, внутренняя логика рассуждения приводит Плотина к решительному выводу: «отношение» не является самостоятельным родом сущего, существующим независимо от нашего ума. Оно представляет собой не что иное, как наше сопоставление, сравнение или осмысление самостоятельно существующих вещей и их свойств (сущностей, качеств, количеств, действий). Отношение не обладает собственной природой (physis), отличной от природы соотносимых вещей. Это вторичный, мысленный конструкт, возникающий при направленности сознания на многообразие мира. Поэтому объединять столь разнородные случаи под одним родом «относительного» – значит смешивать реальные свойства вещей с операциями нашего рассудка. Этот вывод не только разрушает еще одну перипатетическую категорию, но и подчеркивает главную мысль Плотина: истинная онтология должна описывать сущее в его первичных, самодостаточных модусах, а не в производных и релятивных конструкциях, создаваемых рефлексирующим разумом.
7. Относительное как вторичная, но объективная связь.
Предыдущий радикальный вывод о чисто ментальном характере отношения требует проверки, что и предпринимает Плотин в этом разделе. Он сталкивается с очевидным возражением: если мы лишь говорим и мыслим об отношениях, но они не существуют объективно, тогда наши истинные высказывания о них («А вдвое больше Б», «этот человек – отец того») были бы ложью. Однако мы утверждаем их как истинные, и эта истинность, по-видимому, указывает на нечто реальное, существующее независимо от нашего суждения. Одно действительно вдвое больше другого, и это было так еще до того, как мы это заметили; равные вещи были равны до нашего сравнения; познание по своей природе направлено на познаваемое. Следовательно, отрицать всякую объективность отношения нельзя. Но как согласовать это с предыдущей критикой?
Плотин предлагает более дифференцированный подход, который признает реальность связи, но определяет ее онтологический статус как вторичный и зависимый. Он призывает прекратить абстрактный спор о существовании отношения «вообще» и вместо этого классифицировать разные типы связей:
1. Устойчивые отношения, сохраняющиеся, даже если соотносимые вещи разъединены (например, количественное соотношение 2:1, родственные связи «отец-сын», «брат-брат»). Смерть отца не отменяет факта, что некто был его сыном.
2. Отношения, возникающие при соединении (например, пространственные «правее-левее», «ближе-дальше»). Они актуализируются только при определенном расположении вещей относительно друг друга.
3. Изменчивые отношения, которые могут исчезать или заменяться другими при сохранении самих вещей (то же «правое» становится «левым» при изменении точки отсчета).
Именно изменчивость и зависимость от позиции наблюдателя в третьем случае порождают сомнение в реальности отношения. Но Плотин теперь указывает, что в первом типе, особенно в случае пропорций («двойное» и «половинное»), мы обнаруживаем нечто иное: саму суть относительного как такового.
Здесь он дает тонкое определение: относительное в собственном смысле – это не просто высказывание об одном предмете с отсылкой к другому, и не акциденция, принадлежащая одной вещи. Это нечто, чье существование (hupostasis) порождается исключительно из самого отношения. Бытие «двойного» – это не бытие числа «два» или величины «два локтя» самих по себе (это были бы сущность или количество). Его бытие возникает только тогда, когда «два» берется в отношении к «одному», и состоит исключительно в том, чтобы быть двойным по отношению к этой половине. Точно так же «половина» обретает свой специфический модус существования только в отношении к «двойному». Их бытие взаимно порождено и взаимно определено; они существуют одновременно и друг для друга. Это бытие-для-иного есть их собственная, хотя и вторичная, реальность.
Таким образом, Плотин реконструирует относительное не как первичный род наравне с сущностью, а как особый, производный модус бытия, который возникает между самостоятельно существующими вещами, когда они вступают во взаимное соответствие или связь. Это объективная связь (она «была до нашего внимания»), но ее реальность – это реальность связи, а не новой самостоятельной сущности. Она полностью зависит от релятов и от их определенных свойств (количеств, действий, позиций). В этом ключе и родство («отец-сын») сохраняется как объективный факт связи, порожденной определенным действием в прошлом, даже если один из релятов перестал существовать.
Итогом этого этапа анализа является не простое отрицание категории отношения, а ее онтологическое понижение и уточнение. Отношение не есть род сущего в том же смысле, что сущность или качество; это категория, описывающая не самостоятельные вещи, а объективные, но зависимые и производные структуры соотнесенности, которые пронизывают чувственный космос. Их единство как «рода» – это единство определенного типа связи, а не содержательной общности. Это еще один шаг к доказательству тезиса о том, что аристотелевские категории суть лишь сетка для описания взаимодействий внутри низшего, производного уровня реальности, а не инструмент для постижения сущего как такового.
8. Относительное как омонимичное понятие и проблема его единой природы.
Вернувшись к основному вопросу после уточнения объективного статуса связи, Плотин углубляет исследование: можно ли найти единую сущность, общую для всех явлений, именуемых «отношением»? Его метод заключается в проверке возможности как синонимии (единого смысла), так и омонимии (разных смыслов), что должно определить, является ли «отношение» истинным родом.
Сначала он устанавливает, что общее в отношениях, если оно есть, должно быть бестелесным, поскольку сама связь не является физическим предметом. Однако далее его анализ приводит к выводу о принципиальной разнородности того, что подпадает под это название. Он предлагает возможные дихотомии для классификации отношений, каждая из которых лишь подчеркивает их различие:
1. Отношения в бездействии (например, количественное равенство или родство «отец-сын»), где связь является статичным фактом, данным раз и навсегда, и созерцается как таковое.
2. Отношения с силой и действием (например, «действующее и претерпевающее»), которые предполагают внутреннюю активность, направленность и актуализацию связи в процессе.
Или иначе:
1. Отношения, которые порождают нечто (то же «действующее и претерпевающее» порождает единое действие-страдание).
2. Отношения, в которых вещи просто существуют (как в случае равенства), и где связь – лишь констатация совпадения их независимых свойств.
Эта попытка классификации сама по себе показывает, что «отношение» в случае действия и в случае равенства функционирует принципиально по-разному. В первом случае оно является динамической причиной, порождающей некий единый процесс. Во втором – оно является пассивным результатом, следствием предсуществующего тождества в качестве или количестве. Следовательно, делает вывод Плотин, мы имеем дело не с различиями внутри единого рода, а с совершенно разными природами связи в каждом случае. Поэтому понятие «отношение» применяется к ним омонимично: это одно слово, но обозначающее разные сущностные реалии.
Для наглядности он приводит примеры. Равенство «делает» вещи равными не потому, что добавляет к ним нечто новое, а постольку, поскольку они уже, благодаря своему собственному количеству, тождественны. Здесь «отношение» – лишь имя для этого предсуществующего тождества. Напротив, «большое и малое» – это уже не просто тождество, а проявление присущих величинам свойств (величины и малости) в акте сравнения. Когда одно больше другого, оно актуализирует свою величину относительно малого, а малое – свою малость относительно большого. Здесь отношение ближе к акту взаимного определения.
Таким образом, внутренняя логика анализа категории «отношение» завершается выводом, параллельным выводам о «сущности» и «количестве». Попытка найти единую сущность, охватывающую и пассивное соответствие, и активную взаимную направленность, и мысленное сопоставление, оказывается тщетной. Объединение их под одним родом – это языковая и логическая абстракция, скрывающая онтологическое разнообразие типов связи в чувственном мире. Это очередное доказательство того, что аристотелевские категории не являются родами сущего в строгом, платоническом смысле – то есть не являются высшими, первичными и единообразными видами бытия. Они суть, скорее, разноуровневые и разнородные способы описания сложной сети взаимодействий и сравнений внутри вторичной, производной реальности.
9. Логос как основание отношения и невозможность единого рода
Подытоживая критику категории отношения, Плотин предлагает ее позитивную реконструкцию в рамках собственной метафизики, что одновременно служит окончательным доказательством невозможности считать ее единым родом в аристотелевском смысле.
Он возвращается к изначальной дихотомии: если бы сущее исчерпывалось телами, то все отношения можно было бы свести к пространственным конфигурациям или чисто ментальным конструктам. Но поскольку реальность включает бестелесное – логосы и виды (eidē), – то истинная основа отношений обнаруживается именно в этой сфере. Отношение, таким образом, понимается как проявление логоса или причастность виду. Например, причина того, что нечто есть «двойное», – это сам логос «двойного», который актуализируется при соотнесении двух величин. «Половинное» есть причастность противоположному логосу. В этом свете даже такие противоположности, как подобие и неподобие, тождество и инаковость, могут сосуществовать в одной и той же вещи, поскольку она причастна разным логосам или видам в разных аспектах.
Это объяснение распространяется и на более сложные случаи. Даже отрицательные свойства (безобразие) могут стать основой для отношения («более безобразный»), которое трактуется как причастность виду, но виду, который «не властвует», то есть как лишенность (sterēsis) формы, также осмысляемая через логос. Ощущение и знание – это особые виды (eidē), рождающиеся из встречи субъекта и объекта, то есть активные логосы направленности и соответствия. Обладание и измерение суть действия (energeiai), понимаемые как осуществляющие логосы связи.
Здесь Плотин формулирует ключевую возможность: если обобщить все относительное как «вид» или «логос» в самом широком смысле – как принцип связи, оформления или соотношения, – то, возможно, можно было бы говорить о некоем высшем роде. Однако он немедленно отвергает эту возможность по двум причинам.
Во-первых, логосы, лежащие в основе разных отношений, сами по себе противоположны и разнородны (логос двойного противоположен логосу половинного). Их единство – это не единство содержательной сущности, а лишь формальное сходство в том, что все они суть «принципы связи». Это подобие (homoiotēs), а не родовая общность. Поэтому они сводятся не к роду, а к одной категории лишь по имени и функции.
Во-вторых, и это решающий логический удар, если бы «относительное» было единым родом, то под него пришлось бы подвести не только утвердительные отношения («двойное», «подобное»), но и их отрицания («не двойное», «неподобное»), а также производные состояния («удвоенный»). Это привело бы к абсурду: в один род попали бы вещь и ее отрицание, подобно тому как если бы род «живое» включал и «не-живое». Такого рода единство разрушает саму логическую структуру рода.
Кроме того, Плотин указывает на грамматическое различие между самим отношением («двойное» – to diplasion) и его носителем («удвоенный» – to dediplasmenon), аналогичное различию между качеством («белизна») и его обладателем («белый»). Это различие также говорит о внутренней неоднородности того, что объединяется под ярлыком «относительного».
Таким образом, итоговый вывод таков: хотя отношения и имеют объективное основание в логосах и видах умопостигаемого мира, они не образуют единого, содержательно определенного рода сущего. Категория «относительное» – это удобный термин для обозначения огромного множества разнородных, часто противоположных по своей природе способов связи, соотнесения и сравнения, пронизывающих чувственный космос. Ее единство – прагматическое и языковое, но не онтологическое. Этим завершается критика трех ключевых аристотелевских категорий (сущности, количества, отношения), демонстрирующая фундаментальную неадекватность их системы для описания сущего как иерархически устроенного целого, берущего свое начало в едином Уме и его логосах.